In the highlands

А впрочем, все пока шло до удивления хорошо. По крайней мере, под определение “хорошо” у Кавеха вполне подходило раннее утро, когда он, ежась, выходил из дома для рабочих и слуг, где ему было выделено место, и вдыхал в легкие прохладного, свежего воздуха. Налив воды во флягу и взяв с собой завтрак, он пошагал по еще тихой, только-только просыпающейся ферме. Указания, выданные ему старшим овчаром, были вполне понятны – ранним утром на выпас до жары, потом вернуть в загон, а к вечеру вновь выйти на выпас до самого заката. Он уже успел встретиться с некоторыми другими рабочими и служанками, пока получал завтрак на общей кухне. Ловить на себе чужие взгляды любопытства казалось ему чем-то неловким даже – тем не менее, никакой злобы в свой адрес он пока не слышал; не слышал, не замечал, не предчувствовал. В конце концов, Кавех, так задумываясь, не находил такой уж большой разницы между собой и ними. Зато вот в работе разница была колоссальной. Странное чувство испытал Кавех, впервые выгнав овец на выпас первым же утром. И пока рассвет разливался по весеннему небу, и пока овцы жевали влажную от росы, пробившуюся сквозь землю траву, а вдалеке напевали что-то птицы и драл своё горло фермерский петух, Кавех чувствовал нечто очень странное. Он не задыхался – дымом, грязью. Грязи, как таковой, вообще же не было – а ту, что липла бы к сапогам, что пахла чем-то животным и не въедалась, почти и не замечал. И не было душно, и не пахло уставшим человеческим телом, и руки не резались о неровности и фабричный брак, торчащий в стороны – но этого как раз будто не хватало. Он не отрицал, что тут было хорошо – нет, неплохо, по меньшей мере. И скрипучая от влаги трава под сапогами, и ясный-ясный рассвет, и странный прилив сил от утренней промозглости и сырости. И все же, оно не Уэльс. И тоска какая-то, все же, еще томилась в его сердце. Тоска и скука, наверное. Бывало он перебрасывался парочкой фраз с кем-нибудь – с извозчиком, отправлявшимся в город, с рабочим, чинившим изгородь – и с детьми, что в свободный час бежали к речке, а вслед им доносились крики матерей о том, что вода ещё холодна для купания. И впрочем, во всей этой суете действительно была романтика – но тоска, тоска и тоска. Всё живёт вокруг, а Кавеху до одури странно. Очень противоречивые чувства преследовали его, и ныло плечо – а овцы молчаливо сочувствовали ему. Уже ближе к вечеру, когда Кавех, немного вздремнувший в полуденное время, в которое овцы предпочитали тоже излишне не разбредаться, снова отправлялся на выпас чуть дальше, его догоняла по склону Нилу. Найдя минутку, она отлучилась с фермы и принесла ему фонарь. — Спасибо большое, — даже с некоторым удивлением проговорил Кавех, кивая ей. — А не то точно заблудился бы. — Лучше уж не забывать. К полудню Сайрус – прошлый пастух – отводил овец обратно в загон, а фонарь брал с собой уже вечером, — пояснила девушка. — Но он эту местность как пять своих пальцев знает: кто-то спорит о том, что он хоть с закрытыми глазами может вести овец. — Что же, — тихо усмехнулся Кавех, — мне до такого мастерства еще далеко. — Думаю, на это ещё будет время. Он невольно поджал губы, оглядываясь и проверяя, не разбрелись ли овцы – что-то ему подсказывало, отчёты в первые дни будут спрашивать с особой строгостью. Привычно и нет одновременно. Подул вечерний ветер, и прохлада снова прокралась ему под куртку, от которой по рукам и спине аж мурашки побежали. И не тянет его, всё же. В тягучести меланхолии голос Нилу время от времени всплывал. В конце концов, она могла бы забыть о нём сразу же на следующий день – но нет, не забыла ведь; не забыла и даже пришла сейчас его проведать. И надеется, что он останется тут надолго – настолько, что успеет вдоль и поперёк запомнить эту местность, каждый склон и виток речушки. Плечо опять заныло, будто бы напоминая о том, где на самом деле осталось сердце. Уэльс. Конечно же Уэльс – не иначе. Юг и тепло, и свет, и нет туманов. И ярко-желтые нарциссы. И – и все-все-все, всё такое… Хорошее такое. Тень сомнения закралась – Кавех неохотно отогнал её прочь. Возвращаясь к мысли о том, что Нилу к нему слишком добра, он подумал о том, что, возможно, это просто некоторая норма; что легче жить там, где друг друга никто не ненавидит – или, по крайней мере, не причиняет никому вреда. В той или иной мере. Кавех что-то пытался оправдать – перед самим же собой. Он ей улыбнулся – молчание стало слишком уж неловким. Она неуверенно покачнулась, но тут встрепенулась, издав тихий удивлённый вздох, будто бы вспомнила что-то важное. — Вот, кстати, — Нилу вынула из кармана фартука что-то, завернутое в чистую ткань. — Я думаю, перекусить тебе не мешало бы. Кавех принял свёрток и с интересом развернул его. Масло, намазанное на хлеб и кусочек сыра сверху – невольно, улыбка мелькнула на его лице. — Большое спасибо, — искренне поблагодарил он. — Я надеюсь, из-за меня ты не останешься без ужина? — Нет, что ты! — поспешила успокоить его девушка. — Я упросила Ламбада. А то так никаких сил к ужину у тебя бы и не осталось. — Благодарю за заботу, Нилу. Та ему дружески улыбнулась – и, оглянувшись в сторону фермы, быстренько отряхнула руки: — Мне пора, думаю, — она помахала рукой, уже направляясь обратно. — Удачи! Может, на ужине увидимся. — Спасибо. Съев хлеб и запив остатками воды из фляги, Кавех подумал о том, что все-таки чувствовал себя неплохо. В целом, наблюдая за тем, как мотыльки кружат вокруг его зажженного фонаря, а сверчки уже стрекочут в тесной траве, Кавех подумывал о том, что пока весь интерес исходит преимущественно оттого, что всё ему ново. Что потом, вероятнее всего, всё это ему станет привычно – станет рутиной. Кавех раздумывал о том, чем мог бы занять себя – считать, например, овец, или разглядывать и угадывать формы облаков, или от скуки даже болтать с овцами. И либо он плохо знает их поведение, либо тем не слишком хотелось знакомиться с новым пастухом. Что же, Кавех мог бы воспринять это как личное оскорбление – но в данном случае мог бы и стерпеть. Хорошо было хотя бы одно – они не стремились сильно разбредаться, шли прямо перед фонарём по знакомой хотя бы им дорожке. Одна из них случайно ткнулась своей темной мордочкой Кавеху в ногу и заблеяла. Тот издал тихий смешок от лёгкой щекотки и провёл рукой по мягкой на ощупь, отросшей кудрявой, белой-белой шерсти. Сумерки сгущались – Кавех поднял фонарь повыше. Силуэты холмов над темнеющим горизонтом, розоватый блеск последних лучей солнца – он думал о том, как хорошо же будет отоспаться после ужина. Ферма становилась всё ближе, и тёплый свет от неё будто приглашал поскорее заходить, поскорее возвращаться. Кавех в очередной раз про себя облегченно вздыхает, что прошло всё спокойно. Проведя отару в загон и предварительно всех пересчитав, Кавех отчитался перед старшим овчаром о прошедшем дне и, к своему же удивлению, получил чужое одобрение в виде похвалы и пары советов на будущее. Покивав и распрощавшись с ним ровно до завтрашнего рассвета, он взглянул на флигель, где горел свет и откуда доносился гул.

***

И дни тянулись медленно – уже шел десятый, если считать с того числа, когда он впервые принялся за работу. Весна потихоньку приходила и все сильнее укоренялась в природе – и солнце все сильнее прогревало землю, и травы становилось все больше, и она была все зеленее, а низы снежных шапок у гор подтаивали и ручейками чистой воды стекали в самые низовья. И считать дни, в целом, было сейчас странным. Кавех не был в тюрьме как таковой – будто бы наоборот, сейчас был свободен как никогда в своей жизни. И всё же отзывалось оно в сердце чем-то тяжелым. И думал об этом Кавех каждый день точно – если не каждый час. Скучал он все равно. По товарищам во многом – просто по чему-то человеческому тоже. Несмотря на всю здешнюю идиллию, ему чего-то все же не хватало. Кавех с собой брал все ту же книгу, надеясь занять себя чтением – и пусть однообразное, но оно, наверное, шло ему на пользу. В конце концов, когда еще в жизни ему доведется посвятить столько своего времени этому? Он ведь и не знает. Он не знает даже, что может ждать его следующим днем – что уж говорить о всей оставшейся ему жизни? Был честный фермер мой отец. Он не имел достатка, Но от наследников своих Он требовал порядка. Учил достоинство хранить, Хоть нет гроша в карманах. Страшнее - чести изменить, Чем быть в отрепьях рваных! Кавех пролистал несколько страниц вперед, едва прочитав эту строфу, и, тяжело вздыхая, оторвал взгляд от текста. Сколько лет прошло? Лет двадцать – а Кавеху все туманно. Его отец читал труды Коперника, Кеплера и Птолемея, Галилея и Ньютона. И сидя у него на коленях, Кавех познавал нескончаемые горизонты человеческого разума и мечтаний – и слушал байки о том, что звезды досягаемы, что вокруг каждой делает оборот за оборотом такая же планетка – и живут на ней, возможно, такие же существа с безграничной мыслью. И у Кавеха с фермами ничего общего и не было – и отец его не носил соломенных шляп, и не пахло от него свежей землей. Пахло точно книгами, частичками пыли с карт и звездных атласов, пахло чернилами такими темными-темными и густыми, что Кавех, однажды случайно разлив флакон, подумал, что вот оно и есть – небо бесконечное. Тяжело вздыхает. Тяжело – все, все было. Про себя Кавех усмехнулся тому, как просто было винить во всем гравитацию. Сидя на возвышенности у речки, он продолжал наблюдать за овцами, тихо жевавшими траву и лишь изредко блеявшими. Наверное, это было единственное общество, в котором Кавех как-то уходил от тревог. Конечно ведь – все заботы сводились только к тому, чтобы ни одна темненькая мордочка не полезла в речку, не побруза куда-то далеко, не начала бы вдруг толкаться с сородичами, а продолжала бы мирно пастись. Овцам, по крайней мере, заботиться точно надо было об одном: о том, чтобы наесться и напиться. Овцы-то точно не думали о том, где какие звезды сияют, что говорил Ньютон про гравитацию и какие величайшие открытия были сделаны Коперником и Галилеем. А перед сном кого считают овцы? Книга снова оказалась убрана в сумку на поясе – на сегодня литературы хватит. Поднимаясь на ноги и окидывая взглядом стадо, Кавех про себя успокаивается, что, вроде, все были на месте. Однако в тот же миг он подметил, как одна, особенно упитанная овца, ведет себя слишком уж беспокойно. Отбившись от общей кучи, она все отдалялась и отдалялась от стада, причем крайне медленно и как будто бы бесцельно. Кавеха сбивала с толку непоследовательность всех действий – она то ляжет, то опять встанет, то пройдёт пару шагов и снова ляжет, то будет озираться по сторонам – и, издав какой-то странное блеяние, тут же потопчется куда-то еще дальше от стада. — Эй, постой, — негромко произнес он, подходя к ней ближе и про себя надеясь, что потеряшку удастся вернуть к сородичам. — Иди… Давай, иди-ка сюда. В ответ ему снова отчаянное “ме-е-е!”. Овца смотрела на него такими глазами, будто бы могла что-то донести до него своим непонятным блеянием – но звучало оно так жалобно, что у Кавеха самого сердце невольно сжалось. — В чем дело, хорошая? — приблизясь к ней, Кавех протянул руку, чтобы успокоить. Едва коснувшись шеи, он ощутил, как тело содрогнулось, будто от испуга, а курчавая шерсть стала влажной от пота – и овца все равно не отпрянула. Какое-то напряжение импульсом прошлось по ее телу – Кавех невольно сам испугался. Она смотрела на него и продолжала испуганно вертеть головой – только тогда до него, кажется, дошло. — Пришло время, да? — некоторое волнение звучало в его голосе, пока он сам пытался успокоить животное, гладя ее по голове, спине и бокам. — Ничего… Его сознание вовремя подсказало ему, что делать. Он не мог просто оставить отару здесь. И пустить все на самотек тоже не мог – не мог бы в одиночку справиться с тем, чтобы помочь ей. Да ему самому скорее помощь нужна – да не скорее, а нужна! И его положение точно было слишком хрупким, чтобы позволить себе потерять хоть одну овцу. А за новорожденного ягненка ему, наверное, и вовсе голову снесут. От волнения он будто сам не свой стал. Оглянувшись, он увидел дневной загон совсем недалеко – минут десять ходьбы. Кавех глубоко вздохнул и махнул рукой, что-то крикнув овцам – те, к счастью, без паники, побрели по заданному направлению. Сам Кавех чувствовал, как сердце колотится все быстрее и сильнее, будто подступая к горлу и уже норовя выпрыгнуть. Пересчитывая загнанных овец, он мог только молиться, что не обсчитался. Сто семнадцатая – последней была та, которую Кавех время от времени похлопывал по боку, и которой бубнил что-то нечленораздельное – она все чаще издавала болезненные вздохи, и Кавех все сильнее боялся, что слишком медлит. — Все, хорошая, — закрыв загон, Кавех про себя понадеялся на лучшее. — Все-все, идем. Дорога до фермы была такой же беспокойной. Кавех думал потащить ее на себе, но так замедляться ему было просто непозволительно – более того, он так боялся причинить ей вред, что просто шел позади, и ласково поторапливал ее. В хлев он почти влетел, в надежде найти старшего овчара или хоть кого-нибудь, кто был более опытен в таких вопросах – к слову, наверное, любой, живущий на этой ферме дольше Кавеха. На шум обернулся невысокий мужчина, стоявший в помещении – одетый по-фермерски, в шляпе, под которой виднелись темные, собранные в низкий короткий хвост, волосы. Ощутив на себе строгий вопросительный взгляд карих глаз, с отблеском зеленого, Кавех, набирая в легкие побольше воздуха, торопливо выпалил: — Она тут… это… ну-у… — он беспомощно указал на овцу. — Хватит мне кудахтать. Заведи ее, — приказал лекарь, подходя ближе к животному – она отчаянно заблеяла, усаживаясь в самый дальний угол и явно ища больше уединения в такой непростой для нее момент. — Ну наконец-то, давно пора бы… Кавех, все пытаясь отдышаться, неловко встал столбом – не знал, что ему и делать. — И что ты встал? — тут же послышалось ему недовольный возглас Тигнари – кажется, лекаря, а заодно и ветеринара на ферме, звали именно так. — Руки есть – придерживай ее. Это ты новый пастух? — Да, сэр, — неуверенно кивнул Кавех, касаясь белой шерсти, тут же слыша явно недовольное блеяние, и водя кругами по чужим напряженным бокам. — Кавех? — Кавех. — Хорошо, — Тигнари кивнул, подготавливая все необходимое для того, чтобы принять будущего ягненка. — Хватит трястись. — Я стою спокойно, — возразил он. — Вот и замечательно – стой так, — Тигнари опустился на колени, и Кавех про себя даже удивился всей быстроте отточенных до идеала движений. Он бормотал себе что-то под нос, и одновременно подбадривал животное. — Хорошо… Ничего, скоро все кончится, милая – еще чуть-чуть. В его голосе зазвучала некая настойчивая мягкость – Кавех поджал губы, наблюдая за тем, с каким профессионализмом работал лекарь; каким сосредоточенным было его лицо, и каким близким казался конец. Кряхтение, жар, приливший к телу, непослушание и ерзание – придерживать далеко не легкую тушу было не так-то просто. И пока овца проходила через боли появления на свет новой жизни, Кавех в отчаянии прикусил собственную щеку изнутри – плечо опять ударило резкой, почти невыносимой болью – и он очень уж сомневался, что протянет так дольше. Странный хлюпающий звук – что-то опустилось на сено, послышалась возня – Тигнари придержал тельце, стараясь очистить ему дыхательные пути и в принципе избавиться от обилия всей естественной слизи, покрывающей его. Покончив с этим и убедившись, что ягненок пока не даёт причин для беспокойства, он кивнул Кавеху, давая знак, что тот уже может отпустить овцу и дать ей увидеть своё потомство. Для того это было настоящим облегчением – и отпуская тело, он наконец чувствует, как боль рассеивается, будто расплываясь и рассеиваясь. — Вот и всё, ты умница, — лекарь погладил овцу по спине, наблюдая за тем, с какой боязнью и трепетом она глядит на ягненка – переводя взгляд на пастуха, он несколько хмурится: — С тобой всё в порядке? Ты бледен что-то. — Я? — недоверчиво переспросил тот – ему скорее казалось, что он сейчас должен был наоборот, быть чересчур румяным – так жарко было в хлеву. — Да. Что с этим? — Тигнари указал на повязку. — Ранили неудачно, давно было, — нервно отмахнулся Кавех. — Ноет иногда, но не страшно. — Да уж, — тот фыркнул скептично, скрестив руки на груди и закатив глаза; однако в следующий момент выражение его лица уже заметно смягчилось и подобрело. — Но спасибо тебе – быстро среагировал, привёл, помог. Почти не паниковал – это всё похвально для новичка. — Спасибо, сэр, — глупо улыбнулся ему блондин. — Я пойду – у меня есть ещё работа. — Что же твоё плечо? — он склонил голову набок. Кавех неловко помолчал – почему-то идея рассказать о том, что его пытались утихомирить таким способом офицеры, показалась… Нет, он не скажет никому – хоть убейте, точно не скажет. — Забеги ко мне вечером после работы – подлатаю, — так и не услышав ответа, продолжил Тигнари. — Я, все же, не думаю, что ты горишь желанием остаться без руки, да? — Я зайду, да, — кивнул ему Кавех, облегченно вздыхая и уже направляясь к выходу. Лишь остановившись у дверей, он оглянулся с некоторой озабоченностью кивнул в сторону овцы: — Вы же присмотрите? — Конечно, можешь не переживать, — лекарь поднял руки в успокаивающем жесте. — Жду тебя сегодня. Выйдя на воздух, Кавех почувствовал странное облегчение и, тихо вздохнув, пошел обратно по тропинке до дневного загона.

***

Вечер наступил быстрее, чем Кавех мог ожидать – и, что радовало его еще больше, без каких-либо ненужных приключений. После вечернего выпаса он, как и обычно, вернул отару в загон на ферме, пересчитав каждую, и убедившись, что все на месте, а затем отчитался у старшего овчара о прошедшем дне. Он был уже в курсе о пополнении – вероятнее всего, от Тигнари – и тоже высказал Кавеху похвалу за сегодняшнюю работу. Уходя от хлева и направляясь к флигелю, где его ждал ужин, он, выйдя на развилку дорог, невольно заметил уже давно знакомый ему дом – дом лекаря. Плечо, почти как по команде, тут же неприятно заныло – Кавех выпустил болезненный вздох. С какой-то стороны, да – он бы не хотел оставаться без руки. Ноги сами принесли его к ступеням, как и кисть руки сама сжалась в кулак и негромко постучала по деревянной двери. Оттуда показался свет и уже знакомое лицо: — Пришел все-таки? Давай, заходи. Дом Тигнари казался очень живым. Поражало обилие растений внутри – и Кавеху что-то подсказывало, что с наступлением лета у самого дома наверняка будут зеленеть какие-нибудь растения. На кухонных полках стояло много приправ, а также много трав, в том числе и целебных. Пахло мазями, где-то чувствовался запах тертой ромашки, пахло воском. На столе был относительный порядок – стопка бинтов, глиняные миски с измельченными травами, а также таз с водой, в котором, судя по всему, Тигнари до этого мыл свои инструменты. Донесся свист чайника с чугунной плиты – Кавех пронаблюдал за тем, как Тигнари, прося еще чуть-чуть подождать, снял его. Его взгляд упал на стол, за которым, судя по всему, Тигнали завтракал, обедал и ужинал. На нем стоял глиняный кувшин, а рядом – кривенькая, но так старательно вылепленная из глины, пока еще не покрашенная, лошадка. Невольно Кавех улыбнулся – а рассмотря помещение еще дальше, заметил книжные полки. И на них, помимо учебников по анатомии и физиологии, справочников и прочих толстых книг, рядом умещались выпуски некоторых журналов и детские издания книг. Это в какой-то степени… — Пап, тебе помочь? Тигнари оглянулся в сторону приоткрывшейся двери – из комнаты выглядывала маленькая девочка с уже растрепавшимися косичками и выразительными лиловыми глазами. Он поджал губы, кивая Кавеху, чтобы тот присел и закатал рукава рабочей рубашки. — Принеси-ка мне зеленую баночку с полки, — лекарь принялся снимать бинт – заметно нахмурившись, взял у девочки принесенную мазь в банке. — Кавех, это моя дочь, ее зовут Коллеи. Коллеи, это Кавех – наш пастух новый. — Здравствуйте, — застенчиво произнесла та. — Здравствуй, — улыбнулся ей блондин, но тут же зашипел от резкой боли. — Эй, аккуратнее… — Это ты мне говоришь? — фыркнул Тигнари, откидывая грязные бинты и наливая на марлю спирта. — Сейчас терпи. Кто тебе ее вообще перевязывал? — Я сам. — Оно видно. — Ты будешь только… — дальше могла бы последовать не самая приятная речь, однако резкая боль заставила Кавеха резко вдохнуть воздух в легкие и мелко задрожать, пока его руки касалась холодная марля. Наверное, не будь рядом Коллеи, он бы и выругался – стало бы только от этого легче? — Сиди, — лицо Тигнари, тем не менее, оставалось максимально сосредоточенным. — Затяни ты с этим еще дольше, могло бы стать хуже. — Ну а что там? — Что там? Кавех нервно сглотнул, опустив глаза куда-то в пол. — У тебя сильно воспалены тут ткани, — вздохнул лекарь, аккуратно очищая опухший и покрасневший участок кожи, а затем начиная наносить на нее мазь. — Ты должен радоваться, что не заражение крови. — Что же – я радуюсь, — наконец смог выдавить из себя Кавех. — Радоваться это хорошо… — задумчиво произнес Тигнари, накладывая бинт. В то время Кавех услышал, как Коллеи потянулась к кувшину на столе и налила в кружку молока, протягивая ее ему. Он поначалу как-то растерялся, покачав головой, но тут же до него донеслось: — Лучше не отказывайся, — с этими словами лекарь завязал бант и опустил рукав рубашки. — Все. Старайся давать ему как можно больше отдыха – насколько будет возможно. Через день приходи на перевязку, старайся держать все в чистоте. Уговор? — Да, спасибо тебе, — с некоторым облегчением выдохнул Кавех, принимая кружку и отпивая немного. Странное и неловкое молчание повисло в комнате – однако едва Коллеи убежала в спальню, Тигнари, до этого наводивший порядок на столе, заговорил снова: — Это же от штыка, да? Кавех напряженно поджал губы. — Вроде, — он покачал головой. — Мне Нилу говорила, что ты из Уэльса. — Да. Опять молчание. Кавех старается сосредоточиться на вкусе молока. — Это неблизко, — Тигнари покосился на него, выкидывая грязные бинты. — Так вышло, — только и махнул рукой тот в ответ. — Оно не ново. Кавех слабо улыбнулся – если бы это только не было правдой. Допив молоко, он тихо отставил кружку на стол. Дрожь в руках потихоньку уходила. — Еще раз спасибо, — он медленно направился к двери на улицу. — Я, честно, наверное, даже понадеяться и не мог бы на такой теплый прием. — Человеческая природа, — только развел руками Тигнари. — До скорого, Кавех. И он пошагал по каменистой дорожке. Над его макушкой расстилалось синеватое полотно, украшенное россыпью сияющих звезд. Мысли Кавеха, кажется, были подобны этим самым звездам – так малы в необъятной вселенной его собственного сознания. И каждая сияет – и какая-то только рождается, а другая умирает, но свет от каждо остается, наверное, до самого конца. Шаг, еще и еще – огни на ферме снова виднеются, и странная волна тепла окутывает его. Такой большой день для него – такой ничтожный для течения всей жизни. Из флигеля доносились стихающие разговоры – желудок Кавеха, все же, еще не был против ужина. — Вечер добрый, сэр, — он аж напрягся от неожиданности, оборачиваясь. — Кавех? Аль-Хайтам стоял рядом с изгородью. Удивительно, но именно в такой обстановке он выглядел странно “не по-рабочему”. Кавех отчего-то растерялся даже – к щекам аж румянец прилил. — Здравия, — кивнул он в ответ. — Как-то поздно освободились сегодня, — подметил управляющий. — Почти все уже отужинали. — У меня появились некоторые дела. День сегодня насыщенный. — Я уже наслышан. Послышался смешок – Кавех недоверчиво поднял глаза – видеть то, как дрогнули чужие губы, было ему необычно. — Я вижу, вы уже привыкаете к новому стилю жизни, — тем не менее, продолжил он. — Да, сэр, — Кавех и сам слабо улыбается. Молчание – какое-то лишь тихое шуршание в траве, присущее позднему вечеру. Блондин невольно ощутил на себе чужой взгляд – аль-Хайтам его рассматривал? — Тогда могу пожелать только дальнейших успехов, — он кивнул, задержав взгляд на чужом лице. — Овцы, по крайней мере, бастовать не будут. — Я очень надеюсь, сэр, — невольно усмехнулся Кавех. Снова пауза – взгляд Хайтама скользнул по чужому плечу, а после вернулся к его лицу. — Доброй ночи, Кавех. — Доброй ночи, аль-Хайтам. А звезды на небесном полотнище сияли, а ветер ночной все завывал, обдувая прохладным воздухом – Кавех еще долго наблюдал за фигурой, удаляющейся в сторону одного одиноко стоявшего домика. Впрочем, надежды у него правда были – и шло все даже хорошо.