In the highlands

Уже давно вступившая в свои права весна в Пертшире потихоньку сменилась летом – и последний залежавшийся снег окончательно растаял. По утрам было все так же прохладно, но лучи солнца с каждым днем пробуждали Кавеха все раньше. Впрочем, оно было только хорошо – Кавеху так полюбились тихие, безмятежные и порой туманные утра. Возможно, дело в приевшейся рутинности всего этого – и в спокойствии каждого дня – и в чем-то особенном, что приносили они. Кавех успел несколько раз перечитать сборник стихотворений; с сотню раз пересчитать всех овец и загнать их в загон на ферме; с периодичностью раз в пару дней вечерами заглядывал домой к Тигнари, а порой брал с собой на выпас маленькую Коллеи, когда за ней больше было некому присмотреть. Бывало, что его подменяли – в свои так называемые выходные Кавех мог отдохнуть. Помогал либо Нилу с ее работой по дому – мог носить воду с речки, помогал развесить белье; захаживал, бывало, к Тигнари. Когда работы совсем уж никакой не было, Кавех находил себя в простых вещицах, которые мастерил собственными руками из подручных средств и с помощью одолженных инструментов. Сначала рядом с ним в основном сидела только Коллеи, завороженно наблюдавшая за тем, как из обычной деревяшки получалась фигурка овечки. Бывало, что и Нилу пораньше освобождалась – и сидя где-нибудь рядом с изгородью и наблюдая за очередным творческим порывом, могла что-нибудь тихо вязать. Иногда, когда руки Кавеха сильно уставали, а плечо снова начинало ныть – как бы хорошо его ни выхаживал Тигнари, именно с этой хронической болью он поделать ничего не мог – он читал им что-нибудь вслух; чаще – все те же стихи. Нилу, бывало, по памяти пересказывала книги, которые читала, когда еще училась в приходской школе – Кавех каждый раз слушал с необычайным интересом. И несмотря на то, что они читали и знали во многом одни и те же произведения, много об этом они не говорили. Нилу чаще грезила о том, чтобы все слов передавать искусством движений – она могла без устали рассказывать Кавеху о грядущей июньской ярмарке, где будут и песни, и танцы, и развлечения, и вкусная еда и питье. И говорила, что обязательно он должен будет вместе с ней побывать там, и посмотреть на все – и обязательно с кем-нибудь потанцевать на площади в небольшом городке Уэстертон – Кавеху, впрочем, такая затея даже нравилась. Он поймал себя на том, что ему правда начинает нравиться медленное, едва заметное, но ощутимое вхождение в сельскую, горную жизнь. И было здорово видеть, как, бывало, идя к речке, Нилу пританцовывала с еще пустыми ведрами, а Кавех, сидевший на холме перед пасущейся отарой и в сотый раз перечитывавший одни и те же строки, махал ей рукой. А больше, впрочем, заниматься было и нечем. Он заметил нехватку пищи для собственного ума – но не сказать, что одна единственная книга, прихваченная им из прошлой жизни, спасала его как-то. Книги Тигнари не были теми, которые позволяли бы уйти в мир грез или хотя бы предаться собственным мыслям – что уж говорить о коротеньких рассказах с полки Коллеи, которые он также прочитал раз по десять ей вслух и почти наизусть выучил сюжет каждой. Ему вспоминаются улицы Кардиффа и промышленный район, а еще старая квартира. Он не продал ее, оставил большинство вещей именно там – потому что на деле в сердце еще теплилась надежда на возвращение; и какими бы тихими не были горы, его душа просила бури – и ноющая ностальгия так возникала в груди время от времени, что он даже заснуть по ночам не мог. Кавех страшился чего-то – и сам пока понять не мог, чего. И дни тянулись – и за одним приходил следующий. Когда раннее утро сменилось тихим полуднем, и овцы разбрелись по пастбищу, Кавех направился к речке, чтобы умыться и набрать воды. После дневного сна он чувствовал себя дурно – прохладная вода освежала и не давала сонливости охватить его. А в этот перерыв он мог бы снова уделить время чтению – перечитыванию – уже заученной наизусть лирикой. Вода ледяная – он даже продрог, касаясь мокрыми руками своей шеи и затылка, и разогнулся, потягиваясь. Солнце слепило и даже начинало припекать – Кавех недовольно поморщил нос, щуря глаза, и оглянулся в поисках подходящего тенька. Под деревом с пышной кроной все у той же речки – кажется, место идеальное. По правде, Кавех смог сосредоточить себя на чтении недолго. Шаги оказались слишком тихими, чтобы можно было их различить в безмятежности дня – либо Кавех просто сдает позиции. — Потревожу вас? Он оторвал глаза от уже выученных наизусть строф. Рядом с ним беспардонно уселся очень даже знакомый человек. Аль-Хайтам, одетый в привычную рубаху и штаны – без жилета – устроился под деревом поудобнее и раскрыл свою книгу ровно на том месте, где был положен маленький клочок утренней газеты. Кавех совсем умолк на мгновение. За прошедший месяц его контакт с управляющим сводился только к кратким разговорам исключительно по делу – про то, как идёт работа, какие дополнительные дела могут появиться на неделе, получение оклада – и всё это, приправленное совсем уж коротким обменом вежливостей по случайной встрече то на улице, то в хозяйским доме. Сейчас для Кавеха будто бы открылось что-то новое и неизведанное. Он откашлялся, надеясь привести мысли в порядок, и прибрал книгу в руках поближе к себе, будто бы смутившись – казалось странным и нелепым ему что-то. — Нисколько, сэр, — он поджал губы, искоса глядя на управляющего. — На деле, очень неожиданно увидеть вас здесь – вы, мне казалось, обычно в это время работаете в кабинете. — В свое свободное время вы скорее предпочтете работать, чем заняться более интересными делами? — хмыкнул аль-Хайтам. — Впрочем, вы своим пастушьим обязанностям тоже предпочли чтение. Кавех нахмурился, несколько не понимая, к чему это могло быть сказано. Упрек ли? Ну, вряд ли уж. Признаться честно, сколько он помнил дни работы и жизни на ферме, ему почти никогда и не доводилось слышать или в принципе наблюдать за тем, чтобы он в чем-то был строг или был чем-то недоволен. Скорее даже наоборот. Какие бы стереотипные выводы ни делал Кавех о его характере, судя по первому впечатлению и всей (тем не менее, привлекательной) наружности – все они не оправдались и просто рассыпались, будто карточный домик. И упреков от него никогда не слышалось – Кавех гадал даже: а не все ли ему равно вообще? Его вечно спокойное, порою даже умиротворенное лицо, почти никогда не трогало волнение или недовольство – и может, это на деле просто отличное умение контроля – а ведь, судя по наблюдениям, любое чувство было ему покоримо. Загадкой, в общем-то, был аль-Хайтам. И не только для него, впрочем-то – Кавех спрашивал Нилу и Тигнари о том, что за человек он такой – первая только плечами пожала, будто бы насторожившись; второй же не сказал ничего внятного, кроме того, что аль-Хайтам являлся личностью незаурядной. Кавех бы, глядя сейчас на него, согласился. — Овцы-то под присмотром, — поджал губы в ответ он, будто бы чувствуя какое-то сомнение. — Поэзия – поэзия не помешает, я считаю. — Зависит от поэзии, не думаете? — впервые за весь разговор Аль-Хайтам оторвался от своей книги и поднял на него свой взгляд. На мгновение Кавеху показалось, будто он видел его всего насквозь – и в самом прямом смысле. Чужие глаза на фоне зеленеющей, свежей травы, могли другому показаться какими-то тусклыми – Кавех же поймал себя на том, что пытается вглядеться – не показалось ли ему, или там, где-то в радужке, есть вкрапления насыщенного карего, отливавшего на солнце то ли янтарным, то ли рубиновым. — Что вы имеете в виду? — переспросил он. — Бернс ведь? Это вполне мило… — аль-Хайтам вернулся к своему тексту. — Но несколько пасторально для того, кто еще недавно вел борьбу против эксплуатации. Кавех почувствовал, как ощутимо сильно екнуло его сердце. — Вы следили за мной? — он неуверенно поджал губы. — Мне бы зачем, — с безразличием в голосе произнес тот. — Знаете, мне оказалось достаточным просто следить за всеми новостями в газетах – они достаточно красноречивы. Читаете сначала об активистах, забастовках и столкновениях – а потом на ферму приходит явно не сельский, но беспокойный человек в поисках работы и пытается сладить с овцами. Даже мне складывать два и два не требуется. Что-то заставило Кавеха как-то напрячься – он сжал томик в руках еще крепче. — А я полагаю, что овцы могут быть лучшими собеседниками, чем вы можете думать, — огрызнулся блондин. — Они-то хотя бы не пытаются строить никаких загадок. В какой-то момент ему показалось, что уголки чужих губ вновь дрогнули в улыбке. — И молчат, — проговорил аль-Хайтам. — И даже не обсуждают категорический императив – хотя, это мог бы быть занятный разговор. Кавех ощутил, как до этого резко накатившая волна враждебности, начала сейчас затухать – и искорки интереса мелькнули в его глазах. — Обучать овец философии? — он тихо прыснул в кулак. — Им бы для начала усвоить основы послушания. — Всякое образование начинается с малого, — с легкой насмешкой ответил аль-Хайтам. — Но правда, так или иначе – их интеллектуальные потребности оканчиваются жеванием травы. — В отличие от человеческих – ваших, в частности. Хайтам опять оглянулся к нему – Кавех отчего-то почувствовал, будто весь нарастающий азарт начинает ему странно нравиться. — Мои потребности не так уж сложны, — он пожал плечами, качая головой. — Мне нужна тишина, покой и уединение. И, я полагаю, ко всему этому хорошая книга. — Как мало надо для счастья, — мечтательно вздохнул Кавех. — Это исключая банальные человеческие потребности. — Конечно же, сэр. — Вам нужно для счастья что-то другое, не так ли? — аль-Хайтам откинулся назад, облокотившись о ствол дерева, под которым они все так и сидели, прячась от летнего зноя. Кавех ощутил, как что-то вновь враждебно и холодно охватывает душу, пытается прокрасться в сердце и выхватить оттуда все секреты. А их-то Кавеху здесь хотелось хранить – под замками, по столькими, сколько он на себя бы мог навесить. Ведь другое – это что угодно в принципе. Весь смысл борьбы, весь Уэльс, охваченный этим; всю ту бурю, которой боялась и одновременно к которой так тянулась его душа. — А вам? — вместо ответа парировал он. — Неужели безмятежность и книги – это все, что вашей душе хочется? — Я же говорю “нужно”, а не “хочется”, — аль-Хайтам устремил взгляд на бегущую в русле реки воду. — Это ведь разные понятия. — О чем вы это? — не сдержался Кавех. — Кому-то может хотеться одних вещей – в то время как на деле он нуждается в чем-то совершенно другом. Это о том, что кто-то может недостаточно анализировать собственные мотивы. Он прервался, будто бы ожидая ответа – а Кавех странно молчал. Он не мог понять, что такое медленное, едва утихшее, начинало в нем вновь закипать. И чувствовал, будто находится под линзой микроскопа. Это его смущало – и как-то странно заводило одновременно. Его взгляд упал на книгу в собственных руках. — Мои поиски счастья и того, чего я хочу и в чем нуждаюсь – в процессе, — как-то резко ответил он. — Это удобная формулировка, – подметил аль-Хайтам. — Вот будто бы заняться вам больше нечем, — опять нетерпеливо проговорил в ответ Кавех. — По-вашему, стоит искать спасение в романтических иллюзиях? — управляющий хмыкнул. — Метаться с одного места на другое, и за каждой борьбой начинать новую? Кавех стиснул зубы – в мгновение ему показалось, будто это было поражение в самое его сердце – и резко выдохнул: — Да что бы вам знать о борьбе! Аль-Хайтам не ответил сразу же. Кавех мог бы гадать, не нашел ли тот очередной колкости для ответа, или просто счел разговор достаточно бессмысленным, чтобы прекратить его. Один факт понять он для самого себя точно мог – Хайтам всполошил что-то. И что-то снова тронуло чужие губы. — Вы удивительны, Кавех, — вместо всего произносит он, явно забавляясь от чего-то, и впервые задерживая взгляд на нем дольше, чем на несколько секунд. В его затянувшейся паузе и чуть прищуренных глазах было не только любопытство, но и что-то такое, отчего у Кавеха на мгновение перехватило дыхание, несмотря на всю ярость. — Впервые тут вижу кого-то, настолько чему-то преданного. Но вопрос самоанализа, и ваших нужд и желаний для меня остался бы нерешенным. — Да вы! Вы упрямец похуже любого барана! — Кавех не выдержал, вскочив на ноги и нахмурив светлые, почти белесые брови. — Ну нет. Кавех так и замер на месте, не дотянувшись до пастушьего крюка, к которому потянулась его рука в порыве уйти. Его совсем сбил с толку подобный ответ. — Да, сэр, — настойчиво проговорил он, нахмурившись и намеренно сверля его взглядом пылающих глаз. Аль-Хайтам сорвал травинку и уже открыл рот, чтобы парировать очередную колкость, как вдруг издалека донеслось блеяние. Мир вокруг Кавеха наконец тронулся, вышел из своего былого статичного состояния – охваченный азартом жаркого спора впервые за столько времени, он будто бы выпал из него, совсем уж позабыл обо всем. В мгновение его окунуло в странное смятение от быстрой попытки понять произошедшее только что. Его мозг судорожно пытался обработать только что состоявшийся разговор – и, возможно, он даже ощутил стыд за не самые вежливые высказывания в сторону управляющего. Интересно, а стоило ли после этого ожидать вычетов из его окладов? Румянец прилил к щекам – еще странней было то, что эта излишне философская и не сильно нагруженная смыслом болтовня, принесла ему больше удовольствия, чем что-либо другое в последний месяц – а может и больше. Учитывая шум и возню, донесшуюся со стороны пастбища, вычета стоило ожидать – если он не пошевелится в ближайшие секунды. — Да черт бы вас… — наспех сунув в сумку на поясе книгу и схватив крюк, Кавех поспешил пересечь местность и нагнать отару, чтобы собрать овец, которые под ослабленным контролем совсем разбрелись кто куда. Впрочем, времени на раздумывания у него не было – но сейчас оно и не требовалось, на удивление. Окинув взглядом местность, он быстро сообразил, что следовало бы сейчас делать. Двинувшись быстрым шагом по диагонали, пастух ловко отрезал путь к дальнему лесу самой разрозненной кучке овец – взмахнув крюком, Кавех даже не коснулся их, но явно обозначил границы, куда метнуться уже было нельзя. — Эй-эй, вперед! — он повысил голос, пусть звуча не столько уверенно и несколько прерывисто – к своему удивлению заметил, как овцы послушно развернули и спешно побрели обратно в сторону пастбища. Кавех, к своей уже сотой неудаче, вздохнуть со спокойствием все равно не мог – на пути была дорога к оврагу. И обогнать стадо он бы физически не успел – и скорее бы напугал и так уже смущенных овец. Возможно, на этом моменте ему можно было бы и позабыть о спокойной сельской жизни в горах Шотландии – помощь, однако, пришла достаточно неожиданно. И не сказать, что аль-Хайтам спешил – но преградил путь стаду как нельзя вовремя. Кавех, по правде, как бы не старался – все равно позволил себе снова оказаться на несколько секунд сбитым с толку. Управляющий действительно был странным человеком – раз помогал ему даже после… не самых лестных слов в свой адрес. Хотя, Кавех в принципе не помнил, чтобы на чужом лице мелькнуло оскорбление – и наверное, в этом крылась причина резко вспыхнувшего на его щеках румянца. — Придержи их там! — лишь спустя несколько секунд ему в голову пришла мысль о том, как несуразно могло бы это звучать – но сказанного, как бы сильно не хотелось, не вернешь. Кавеху бы, в принципе, стоило озаботиться этим куда раньше. Пока неважно, впрочем – он точно был удивлен тому, как эффективно был задержан этот полный блеяния белесый в черную крапинку поток. Упершись в живую преграду в лице аль-Хайтама, овцы замешкались и, поколебавшись, развернулись обратно к основному стаду, возвращаясь на пастбище. И, как бы то ни было, внимание его время от времени все же возвращалось к управляющему. Кавех все-таки выдохнул с облегчением, подгоняя отставших овец ко всей отаре и опираясь на крюк. Рука опять неприятно заныла – и, боже мой, а за что Кавеху в принципе достались все эти страдания? Возможно, подобная мысль была бы гиперболизированной, поскольку курчавые подопечные очень быстро сосредоточились на жевании травы – если бы только не приближающиеся со спины, размеренные и совершенно неспешные шаги. — Нет, пастораль, возможно, чему-то тебя даже научила, — послышалось задумчивое – Кавех оглянулся и неловко замер, наблюдая за тем, как аль-Хайтам просто отряхнул рукава рубашки и поднял на него свой совершенно беззлобный взгляд. Кавех мог бы поймать его на упреке – но его, как такового, вовсе и не было. — Спасибо? — как-то смущенно ответил он – в голове всплыл отрывок их разговора ранее; и Кавеху, наверное, следовало бы ощутить стыд за брошенные в пылу злости слова – и ответить за них, похоже, тоже придется. Кавех посчитал лучшим проявить инициативу первым, чем потом сидеть на голодном пайке. — Мне бы следовало извиниться за свой тон. Аль-Хайтам взглянул на него как-то странно – и махнул рукой, покачав головой. И Кавех, к своей неудаче, мог бы расценить это как – да никак, наверное. — Полагаю, это была честность, — отозвался ему управляющий, засунув руки в карманы. — И я тоже буду честен, если скажу, что страсть в споре мне лишь нравится. Это скорее признак увлеченности, знаешь. Ну и на что бы мне злиться? Тут только похвалить уж – месяц назад еще ты бы за каждой из них по отдельности бегал. А сейчас прогресс – вполне. — Я… — Кавех неловко отвел взгляд, надеясь больше смотреть на овец, чем на аль-Хайтама, все так же беспардонно стоявшего рядом – опять же к его неудаче, выходило из рук вон плохо. — Я счел нужным извиниться перед... кхм, вами. А тот так и смотрел на него – казалось, совсем невозмутимо, но от Кавеха уж точно не укрылась странная, и притом совершенно беззлобная насмешка в глубине чужих глаз. — Извинения приняты, — тем не менее, кивнул аль-Хайтам, заглядывая в свою сумку, откуда все еще виднелся томик, что он взял для чтения сегодня. — Но я уже сказал ранее – я впечатлен. — Моим умением обращаться с овцами? — как-то неловко усмехнулся блондин в ответ. — Я раньше и не думал, что мог бы стать таким выдающимся пастухом… Как бы он ни старался, чтобы последнее прозвучало шуткой, толика печали все же мелькнула в голосе. — И этим тоже. Но больше, все же, такой неутомимой… Он хотел было продолжить, но опять задержал взгляд на Кавехе, что тоже уже без стыда его разглядывал; до поры до времени, правда – на такую недосказанность он и не нашел, что ответить – и оглянулся куда-то за спину, будто отворачиваясь от резко подувшего ветерка, трепавшего его волосы и несшего с собой запах полыни и чего-то такого странно-летнего. Кавех, честно признать, побоялся бы давать название этому. Уж нет. Тишина между ними вдруг стала совсем густой – только наполняемой отдаленным плеском речушки и жужжанием пчел. Кавеху показалось даже, будто мурашки бегут по спине – наверное, просто вспотел, а сейчас стоял, продуваемый ветром. — Я думаю, одной книги будет маловато все же, — аль-Хайтам предпочел не заканчивать предыдущую мысль – он кивнул в сторону кавеховой сумки. — В хозяйском доме есть библиотека – на звание собрания британского музея не претендует, конечно, но пища для пытливого ума там найдется точно. И точно кроме сельскохозяйственных справочников литература найдется. — Да? — с неподдельным интересом вдруг спросил Кавех – как бы ему ни нравился Бёрнс (несмотря на нужду каждодневно перечитывать то, что уже было заучено чуть ли не наизусть), найти для себя что-нибудь новенькое он был совершенно не против. — Конечно. Там тихо – и найдется порядочное количество книг, которые могут заинтересовать. Ключ на третьем крючке, если вдруг потребуется, но я предпочитаю не запирать ее, — аль-Хайтам беспечно развел руками. — И я могу?... — А зачем я тогда все это рассказываю? — Да уж, правда, — хмыкнул Кавех, скрестив руки на груди. Какое-то совсем уж странное чувство поселилось внутри него. Даже слишком – ему казалось, будто случилось невозможное, и он продрог в летний зной. Губы пересохли, а сам он с удивлением заметил, как боль, до этого с четкой регулярностью тревожившая его плечо, сейчас совсем ушла – будто бы и в никуда. — Все равно, — прочистив горло, наконец произнес блондин, — я очень за это благодарен… эм – тебе. — Увидимся вечером, Кавех, — только и бросил управляющий в ответ и уже направился к тропинке, ведущей обратно на ферму. — По возможности. Кавех, так и глядя в след, просто уселся на мягкую траву, чувствуя себя так странно, как наверное не чувствовал никогда за все время, что мог жить на этом белом свете. Только несколькими минутами позднее он поймал себя на том, что даже не отсалютовал ему. Вечером, по привычке загнав овец и отчитавшись перед старшим овчаром, он все-таки улучил минутку зайти в хозяйский дом. Встретившая его там Нахида, как оказалось, уже была оповещена о предложении управляющего – и будто не имела даже ничего против. И вход в библиотеку показался таким, будто ему открылось что-то совершенно иное – и некая завеса приподнялась перед ним, впуская в новый, неизведанный свет. Кавех взял что-то, первым попавшееся под руку – ушел сразу на ужин, аль-Хайтама так нигде и не встретив. И на обычно непримечательный вкус еды совсем уж не обращал внимания – голова его была занята чем-то совсем другим. Гул рабочих, обсуждения грядущей ярмарки и праздников на неделе. В голове у Кавеха гудело что-то. “Ты”, наверное. Стоило бы извиниться за него утром? Нет, впрочем. Кавех ничего против “ты” как бы, вовсе, образно так говоря, исходя из всего вышеперечисленного – не имел.