Просто так

Предупреждение: Текст содержит сцены, которые могут быть эмоционально тяжелыми и шокирующими. Три дня. Для мира – просто три оборота Земли вокруг своей оси. Для Нугзара – три ледниковых периода, три вечности, прожитые в вакууме, где не существует ни звуков, ни красок, ни смысла. Он сидел на холодном полу их маленькой квартиры, прислонившись спиной к стене, и смотрел на фотографию. Наташа. Его Наташа. Смеется, запрокинув голову. Солнце путается в ее длинных русых волосах. Это было сделано прошлым летом на озере. Тогда она была живая. Теплая. Смеющаяся. Сейчас она там. В ящике. В земле. Одна. В горле пересохло, но слез не было. Он выплакал их все в первые сутки, когда не мог дышать, бился головой о косяк двери в морге и орал так, что срывал голос. Врачи сказали – тромб. Внезапно. Мгновенно. Здоровая, красивая, двадцатидвухлетняя девочка просто упала на кухне, и все. Теперь осталась только эта стужа внутри. Его взгляд упал на стол. Там, среди гор окурков и пустых чашек, лежала та самая книга. Старая, потрепанная, с выцветшими буквами на корешке. Он нашел ее на барахолке еще месяц назад, купил из-за красивых гравюр. «Мифы и обряды древнего Кавказа». Тогда он лишь пролистал ее, сунул на полку и забыл. А вчера, в беспамятстве горя, он схватил ее, чтобы хоть чем-то занять мозг, который бесконечно прокручивал момент ее смерти. И наткнулся. Глава называлась «Обряд Второго Дыхания». Мелкий, бисерный текст гласил: «Существует предание, что чистота девы, не познавшей мужчины, обладает великой силой, смыкающей границы миров. Если душа такой девы уходит в иной мир прежде срока, ее можно вернуть. Но вернуть может только тот, кто любит ее истинной, не знающей пощады любовью. Тот, для кого её плоть – храм. На третий день после погребения он должен открыть храм, войти в него и оставить семя. Только соединение двух начал в священном акте, совершенном на пороге смерти, способно обмануть бездну и вырвать душу обратно». Сначала Нугзар решил, что у него едет крыша. Что от горя он сходит с ума и читает то, чего нет. Но он перечитывал снова и снова. Древняя орфография, пожелтевшая бумага. Это не было плодом его воображения. «Истинная любовь», — прошептал он тогда, и впервые за три дня его сердце пропустило удар. Он любил её. Так, как не любил никого. Она была его светом, его тишиной, его домом. Она была чиста. Они ждали свадьбы, ждали той ночи, которую хотели сделать особенной, не торопились, берегли друг друга... И не сберегли. Мысль была чудовищной. Дикой, больной, кощунственной. Она разрывала его сознание на части. Но она же и давала жизнь. Если есть шанс... если есть хоть миллионная доля вероятности... какой ценой он не заплатит? Сейчас, глядя на фотографию, он понял – другого выбора нет. Он либо сделает это, либо присоединится к ней. Лопата стояла у двери, прислоненная к стене, словно ждала своего часа. Нугзар поднялся. Ноги не слушались, тело ломило от трех дней без еды и сна, но он заставил себя одеться. Взял фонарик, веревку (сам не зная зачем) и вышел в ночь. Кладбище встретило его воем ветра и голыми ветвями деревьев, тянущимися к черному небу, как скрюченные пальцы мертвецов. Луна спряталась за тучи, и это было хорошо. Нугзар шел между крестами и памятниками, спотыкаясь о корни, и сердце его колотилось где-то в горле. Вот она. Свежая насыпь, венки с траурными лентами. «Наташе от любящего Нугзара». Он отшвырнул их в сторону. Глина была сырой и тяжелой. Он копал как одержимый, не чувствуя рук, не чувствуя, как лопата натирает кровавые мозоли. Работал на чистом адреналине, подгоняемый ужасом опоздать, ужасом того, что он делает, и безумной надеждой. Лопата звякнула о крышку гроба. Глухой звук, отозвавшийся эхом в ночной тишине, заставил его замереть на мгновение. Бросив лопату, он спрыгнул в яму и начал счищать землю руками. Доски. Полированные, дорогие. Он не пожалел денег на похороны. Ломом, который прихватил на всякий случай, он поддел крышку. Гвозди заскрипели, издавая тоскливый вой. Крышка поддалась не сразу. Нугзар рванул её, и она с глухим стуком упала обратно на землю. Воздух сперло в легких. Он зажег фонарик, направив луч вниз. Она лежала там. Такая красивая, что у него перехватило дух. Белое платье, в котором он её хоронил, было чистым. Лицо было бледным, но не мертвенно-серым, а белым, как фарфор. Губы чуть тронула синева, длинные ресницы отбрасывали тени на острые скулы. В руках она сжимала маленькую иконку. Три дня в холоде земли словно законсервировали её, не дав тлению коснуться её совершенства. Она спала. Спала вечным сном спящей красавицы из страшной сказки. — Наташа... — его голос сорвался на хриплый шепот. — Солнце моё... прости меня. Слезы, которых не было три дня, хлынули сами собой. Они текли по его грязным щекам, падая вниз, на её платье. Он упал на колени на край гроба, схватившись за холодные доски. — Я не могу без тебя, — рыдал он, задыхаясь. — Слышишь? Не могу! Если есть хоть один шанс... Прости меня, девочка моя. Прости за то, что я сейчас сделаю. Ты можешь возненавидеть меня навеки, но я должен попробовать. Я люблю тебя. Сильнее жизни. Сильнее смерти. Он осторожно, словно боясь разбудить, дотронулся до её щеки. Холодная. Твердая. Не та нежная, теплая щечка, к которой он так любил прижиматься. Нугзар вытер рукавом мокрое лицо и, пересиливая дрожь во всем теле, начал действовать. Подхватив её под мышки, он приподнял тело. Оно было тяжелым, неподатливым. С трудом, путаясь в подоле платья, он вытащил её из гроба и положил на кучу вырытой земли. Фонарик воткнул в землю, чтобы свет падал на неё. Вот она лежит перед ним. Его любовь. Его жизнь. Мертвая невеста в подвенечном платье, на холодной земле, под черным небом. Нугзар дрожащими руками взялся за подол платья. Ткань была влажной и тяжелой. Он медленно потянул его вверх, открывая сначала стройные лодыжки, потом колени, потом бедра. Тело было безупречным. Фарфоровым. Красивым той пугающей, потусторонней красотой, от которой хочется одновременно молиться и бежать. Он расстегнул пуговицы на платье у ворота, оголяя плечи и ключицы. Кожа была гладкой на ощупь, но ледяной, холодящей пальцы. Нугзар наклонился и поцеловал её в губы. Холодные, неживые, солоноватые от его собственных слез. — Прости, — шептал он, покрывая поцелуями её лицо, шею, ключицы. — Прости меня, любимая Его тело, несмотря на ужас и холод, реагировало на близость её плоти. Это было животное, древнее, не подвластное разуму. Он ненавидел себя за это возбуждение, но именно оно было нужно для обряда. Он должен был совершить это. Он снял с себя куртку, расстегнул джинсы. Руки тряслись так, что он едва справлялся с пуговицами. Лег сверху, чувствуя, как холод её тела пробирает его до костей, как она тверда и неподвижна под ним. Он раздвинул её ноги. Промежность была холодной и нетронутой, как и должно быть. Она была чиста. По-настоящему чиста. Нугзар зажмурился, чтобы не видеть её лица, не видеть эти сомкнутые веки. Картинка из учебника биологии или анатомии на миг всплыла перед глазами, но он отогнал её. Он представил её живой. Представил, как она улыбается, как шепчет ему на ухо, как пахнут её волосы летним ветром. С диким, рваным стоном, в котором смешались боль, любовь и отчаяние, он вошел в неё. Тело не сопротивлялось. Оно было безвольным, холодным, чужим. Это не было похоже на близость с любимой. Это было осквернение храма, которым он сам же и любовался. Ощущение было чудовищным, неестественным. Его член сжимала мертвая плоть, и это рождало в душе такую бурю ужаса и отвращения к самому себе, что хотелось разбить голову о ближайший камень. Но он продолжал. Медленно, ритмично, заставляя себя не останавливаться. Он двигался в ней, рыдая в голос, целуя её холодные веки, шепча её имя как молитву: — Наташа... Наташенька... вернись... прошу тебя... вернись... я люблю тебя... я так тебя люблю... Вокруг была только ночь, холод и запах сырой земли. Никакого мистического сияния, никаких знаков. Только его хриплое дыхание, всхлипы и глухие звуки тела, ударяющегося о землю. Он чувствовал, как приближается разрядка. Как отчаяние и безумная надежда концентрируются в одну точку. Он кончил с криком, в котором выплеснул всю свою душу, все свое горе, всю свою любовь, изливая семя глубоко в неё. Несколько мгновений он лежал на ней, обессиленный, раздавленный. И вдруг... Он почувствовал это. Тонкую дрожь. Сначала ему показалось, что это бьется его собственное сердце, отдаваясь вибрацией в её теле. Но дрожь усилилась. Её грудь, прижатая к его груди, дернулась. Нугзар отшатнулся, в ужасе глядя на неё. Тело Наташи выгнулось. Спина оторвалась от земли, рот широко открылся. Из него вырвался беззвучный крик, похожий на хриплый вздох утопающего, которого вытащили из воды. Глаза её распахнулись. Они были мутными, бессмысленными, как у новорожденного котенка. Но они были открыты. И в них загорался свет. Наташа судорожно, со свистом втянула воздух. Раз, другой, третий. Грудь её заходила ходуном, словно она пыталась надышаться за те три дня, что не дышала. Она закашлялась, выгибаясь на земле, и изо рта вытекла тонкая струйка могильной влаги. Нугзар сидел рядом на коленях, не в силах пошевелиться. Он забыл, как дышать. Он забыл все на свете. Наташа моргнула. Её взгляд заметался, пытаясь сфокусироваться. Она увидела черное небо, голые ветки, а потом его – грязного, мокрого от слез, с безумными глазами. Она не понимала, где она, что с ней, почему так холодно и почему у него такое лицо. Она помнила только резкую боль в груди на кухне, а потом... пустоту. И вот теперь этот холод, эта земля и он. — Нуг... зар? — прохрипела она чужим, севшим голосом. Этот хриплый звук, её голос, сорвал последние оковы с его оцепенения. — Наташа! — заорал он не своим голосом. Он рухнул на неё, сгреб в охапку, прижимая к себе так сильно, что, казалось, мог переломать ей ребра. Он рыдал, уткнувшись лицом в её ледяную шею, целовал её волосы, её плечи, её щеки, размазывая по ней грязь и свои слезы. — Живая... живая... боже мой, живая! Наташа! Солнце моё! Девочка моя! Она слабо, непонимающе замерла в его руках. Её бил озноб, мысли путались. Она чувствовала под собой холодную землю, видела над головой черные ветки, чувствовала его неистовые объятия и его горячие слезы на своей коже. И внизу живота была странная, тянущая, непривычная боль. Но главное – он здесь. Он плачет. Он обнимает её. — Нугзар... — прошептала она снова, уже чуть увереннее. — Что... что случилось? Мне холодно... Где мы? Нугзар оторвал лицо от неё. Сквозь слезы он смотрел в её глаза – живые, растерянные, но живые! – и не мог наглядеться. — Дома, — соврал он, сам не зная зачем. — Мы сейчас пойдем домой. Я все объясню. Потом. Все потом. Ты живая. Ты со мной. Это главное. Он скинул с себя куртку и накинул ей на плечи, поверх порванного, испачканного землей платья. Её трясло, но это была дрожь жизни. Наташа перевела взгляд в сторону и увидела черную дыру в земле, развороченный гроб и брошенную лопату. В голове что-то щелкнуло, складывая картинку в чудовищный пазл. Ужас отразился в её глазах. — Нугзар... — выдохнула она, и в голосе её теперь был страх. — Что это? Что это такое? — Тссс, — он прижал её голову к своей груди, закрывая ей обзор, гладя по спутанным волосам. — Не смотри. Пожалуйста, не смотри. Я люблю тебя. Просто знай, что я безумно тебя люблю. И это единственное, что имеет значение. Он подхватил её на руки, чувствуя, как её тело весит почти ничего, и понес прочь от этого страшного места. Наташа, обессиленная, прижалась к его шее, все еще не понимая, где реальность, а где бред. Но его запах, его тепло, его голос – это было якорем, за который она цеплялась, возвращаясь из бездны. Нугзар шел, спотыкаясь, но не чувствуя усталости. На руках у него была жизнь. Его жизнь. И плевать, какой ценой она досталась. Плевать, что будет завтра, когда она все вспомнит и поймет. Сейчас она здесь. Она теплеет в его руках. Она дышит. Слезы все еще текли по его лицу, смешиваясь с холодным потом, но впервые за три дня это были слезы благодарности и безумного, невозможного счастья.