Просто так

Я стоял под дверью нашей квартиры целую вечность. Сердце колотилось где-то в горле, ладони взмокли, а в голове не было ни одной внятной мысли, кроме одной: «Я идиот». Наташа не брала трубку два дня. Два дня, которые превратились для меня в бесконечную череду серых, пустых часов. Я прокручивал в голове тот вечер снова и снова – мою несдержанность, глупые слова, которые вылетели раньше, чем я успел их обдумать. Она смотрела на меня тогда с таким холодом, что, казалось, само солнце за окном померкло. А потом просто развернулась и ушла в спальню, закрыв за собой дверь. С тех пор мы не разговаривали. Я пришел с цветами. Большой букет алых роз, ее любимые, и маленькая коробка с трюфелями, которые она обожала. Я знал, что этого мало. Словами «прости» тут не отделаешься. Но я должен был попытаться. Должен был увидеть ее глаза, услышать ее голос. Даже если она скажет, чтобы я убирался, даже если захочет ударить меня – я стерплю все. Только бы эта пытка неизвестностью закончилась. Ключ в замке повернулся с тихим, зловещим щелчком. Я глубоко вздохнул и шагнул внутрь. В прихожей пахло ее духами – легкими, цветочными, от которых у меня всегда немного кружилась голова. В гостиной горел только торшер, отбрасывая мягкие золотистые блики на стены. Она сидела в кресле, поджав под себя ноги, и читала книгу. Увидев меня, Наташа не вздрогнула, не подняла бровь. Она медленно, с ледяным спокойствием, закрыла книгу и отложила ее на журнальный столик. Ее лицо было непроницаемо, как мраморная маска, но я знал ее слишком хорошо. В уголках ее губ пряталось напряжение, а в глубине карих глаз мерцал опасный огонек. — Наташенька, — начал я, чувствуя, как пересохло во рту. — Я… я пришел извиниться. Я был дураком. Прости меня, пожалуйста. Я не должен был… Я протянул ей цветы, надеясь, что этот жест смягчит ее сердце. Она посмотрела на букет, потом на меня. Взгляд ее стал чуть теплее, но ненадолго. — Цветы, — произнесла она задумчиво, беря букет. — Трюфели. Нугзар, ты думаешь, что все можно исправить цветами и конфетами? — Она встала и, к моему облегчению, принялась искать вазу. — Ты обидел меня. Сильно. Ты сказал такие вещи, которые… — она замолчала, ставя розы в воду, — которые не говорят женщине, которую любят. — Я знаю, — повторил я, чувствуя, как к горлу подступает ком горечи. — Я готов на все, чтобы загладить свою вину. Скажи мне, что сделать, и я сделаю. Она поставила вазу с цветами на стол и медленно, очень медленно повернулась ко мне. В ее позе появилось что-то новое, что-то хищное и властное, чего я раньше не замечал. Она сложила руки на груди и пристально посмотрела на меня, изучая, словно видела впервые. — На все? — переспросила она тихо. Голос ее звучал мягко, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — Ты уверен, Нугзар? Я кивнул, не в силах произнести ни слова от внезапно нахлынувшего волнения. В комнате стало душно. Я стоял посреди гостиной, чувствуя себя нашкодившим школьником перед строгой учительницей. — Хорошо, — сказала Наташа. Легкая, почти незаметная улыбка тронула ее губы. Улыбка, которая заставила мое сердце пропустить удар. — Тогда слушай. Я скажу тебе, что делать. И ты будешь делать это без вопросов. Я сглотнул. «Без вопросов» прозвучало как приговор. И одновременно как обещание чего-то такого, отчего кровь быстрее побежала по венам. — Иди сюда, — она указала пальцем на место прямо перед собой. Я сделал шаг, потом второй. Остановился в метре от нее, чувствуя себя неловко и неуклюже. — Ты пришел извиняться, значит, просишь прощения. Значит, ты в моей власти, — спокойно констатировала она факт. — Ты понимаешь это? — Да, — выдохнул я, глядя в ее глаза. — Тогда, — она сделала паузу, наслаждаясь моментом, — раздевайся. Я замер. Слова повисли в воздухе, и я не сразу понял их смысл. Мысль металась в голове, не находя логического объяснения. — Что? — переспросил я, решив, что ослышался. — Я сказала: сними с себя одежду. Всю, — повторила она спокойно. В ее голосе не было и тени смущения или игры. Это был приказ. Я растерянно оглядел себя. На мне были джинсы, футболка, легкая куртка. Все это казалось таким привычным, и вдруг она просит меня снять это просто так, посреди гостиной. — Наташ, я не… зачем? — начал было я, но она тут же прервала меня. — Ты сказал «на все». Ты сказал «без вопросов». Уже передумал? — Она вздернула бровь. В ее взгляде промелькнуло разочарование. — Может быть, твои извинения ничего не стоят? — Нет, нет, дело не в этом, — запротестовал я, чувствуя, как краснею. — Просто… это как-то неожиданно. Я стоял и не двигался. Во мне боролись два начала: желание немедленно подчиниться этой женщине, которую я боготворю, и неловкость, сковывающая тело. Я был не готов к такому повороту. Я думал, она будет кричать, плакать, возможно, даже швырнет в меня чем-нибудь. Но чтобы такое… Наташа наблюдала за моей внутренней борьбой с откровенным интересом. Потом она вздохнула, словно приняла решение, и сделала шаг ко мне. — Я так и знала, — прошептала она почти разочарованно. — Сам ты не решишься. Ее руки легли на мой ремень. Тонкие, прохладные пальцы ловко расстегнули пряжку. Металл тихо звякнул. Я судорожно вздохнул, чувствуя, как ее прикосновения обжигают меня даже через ткань джинсов. Она расстегивала пуговицу, не спеша, словно это был какой-то священный ритуал. Молния разошлась с тихим шуршанием. Наташа опустилась передо мной на корточки, и я смотрел на ее склоненную голову, на ее темные волосы, не в силах поверить в реальность происходящего. Она ухватилась за края джинсов и одним плавным, уверенным движением стянула их вниз, до колен. Прохладный воздух коснулся моих ног. Я почувствовал себя абсолютно беззащитным, обнаженным, несмотря на то, что футболка и трусы все еще были на мне. Наташа медленно поднялась, и ее взгляд скользнул по моему телу снизу вверх, останавливаясь там, где ткань боксеров уже начала предательски натягиваться. — А теперь, — сказала она, отступая на шаг и скрещивая руки на груди. В ее голосе появились новые нотки – властные, дразнящие. — Теперь ты сделаешь это сам. Мастурбируй. Для меня. Слова упали как гром среди ясного неба. Я почувствовал, как краска заливает лицо, шею, грудь. Во рту пересохло окончательно. Я смотрел на нее, надеясь, что это шутка, что сейчас она рассмеется и скажет, что просто проверяла меня. Но ее лицо оставалось серьезным, а в глазах плясали насмешливые искры. — Наташа, я не могу… — выдавил я. — Пожалуйста, не заставляй меня. — Не можешь? — переспросила она, подходя ближе. Ее голос стал мягче, почти ласковым, но от этого не менее требовательным. — А я думала, ты хочешь искупить свою вину. Разве это так трудно – сделать то, что ты обычно делаешь, когда меня нет рядом? — Это… это другое, — прохрипел я, чувствуя себя униженным и возбужденным одновременно. — Для меня это не другое, — отрезала она. Ее рука легла мне на плечо, и она слегка подтолкнула меня, заставляя сделать шаг назад к дивану. — Садись. Я опустился на край дивана, как подкошенный. Джинсы мешались, сковывая движения у щиколоток. Наташа села напротив, в кресло, положив ногу на ногу. Она смотрела на меня выжидающе. — Начинай, — скомандовала она. В ее голосе не было места для возражений. — Я хочу посмотреть, как ты это делаешь. Хочу посмотреть, как ты прикасаешься к себе. Мои руки дрожали. Я медленно, словно в замедленной съемке, стянул с себя футболку, отбросив ее в сторону. Затем, не в силах больше тянуть, я опустил ладонь на живот, провел пальцами по кромке боксеров. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая все звуки. Я чувствовал ее взгляд, неотступно следящий за каждым моим движением. — Смелее, — подбодрила она, облизнув губы. — Не стесняйся меня. В конце концов, я видела тебя голым сотни раз. Но сейчас я хочу видеть это. Хочу видеть, как ты возбуждаешься от того, что я на тебя смотрю. Я зажмурился, на секунду выпадая из реальности. Потом, глубоко вздохнув, я запустил руку под резинку. Пальцы сомкнулись вокруг уже твердого члена, и я вздрогнул от собственного прикосновения. Оно было чужим, неправильным. Мне нужны были ее руки, ее губы, ее тепло. Но вместо этого я должен был играть эту унизительную роль. — Открой глаза, — приказала она. — Смотри на меня. Я повиновался. Ее лицо было в полумраке, глаза блестели. Она смотрела на мою руку, движущуюся под тканью, и на ее щеках проступил легкий румянец. — Вытащи. Я хочу видеть, — ее голос стал хрипловатым. Я убрал руку, стянул с себя боксеры, освобождая член. Он стоял напряженно, болезненно, отливая в золотистом свете торшера. Я снова сжал его, начал медленно, ритмично двигать рукой снизу вверх, чувствуя, как нарастает напряжение в паху. Но удовольствия не было. Было только чувство стыда и подчинения, смешанное со странным, пьянящим возбуждением от того, что она смотрит. — Быстрее, — сказала она, и я подчинился. — Нет, не так. Крепче сжимай. Да, вот так. А теперь задерживайся у головки. Она управляла мной, как кукловод. Каждое ее слово отдавалось пульсацией в кончике члена. Я двигал рукой так, как она говорила, то ускоряясь, то замедляясь, то сжимая у основания, то легко касаясь чувствительной головки. Дыхание сбилось, по спине потекли струйки пота. — Посмотри, как ты возбужден, — прошептала Наташа, подаваясь вперед. — Ты так хочешь меня, да? И при этом посмел меня обидеть. — Прости… — выдохнул я, почти теряя ритм. — Не останавливайся, — резко сказала она. — Я не разрешала останавливаться. Она встала и подошла ко мне. Я замер, глядя на нее снизу вверх, сжимая свой член в руке. Она на секунду накрыла мою ладонь своей, сжимая ее сильнее, заставляя меня сильнее сжать член. — Видишь, как это просто? — прошептала она мне на ухо, и ее дыхание обожгло кожу. — А теперь убери руки. Я убрал, чувствуя, как пульсирует освобожденный член. Наташа опустилась передо мной на колени, и я затаил дыхание. Ее рука, мягкая и уверенная, заменила мою. Она провела пальцами по стволу, сжала у основания, прошлась по всей длине, коснулась головки. — Я тоже умею наказывать, — прошептала она, начиная медленно, мучительно медленно, водить рукой вверх-вниз. — Ты думал, что отделаешься цветами? Нет, мой хороший. Я хочу, чтобы ты запомнил этот урок. Ее рука двигалась ритмично, но она не давала мне ускориться. Каждый раз, когда я, повинуясь инстинкту, начинал подаваться бедрами ей навстречу, она замедлялась или ослабляла хватку. Она доводила меня до грани, а потом отбрасывала назад, играя со мной, как с музыкальным инструментом. — Хватит, — выдохнула она вдруг и убрала руку, оставляя меня дрожащим, почти у края. Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но она уже встала и отошла к столу. Облокотившись на столешницу, она медленно, глядя мне в глаза, стянула с себя легкое платье, оставшись в белье. Потом она откинула волосы назад, села на край стола и раздвинула ноги, демонстрируя тонкую ткань трусиков, уже влажную от возбуждения. — Теперь твоя очередь просить прощения по-настоящему, — сказала она, и ее голос стал низким, грудным. — Встань на колени. Ты знаешь, что делать. Я сполз с дивана на пол, встал на колени прямо перед ней. Джинсы все еще путались у ног, но мне было все равно. Я подполз к ней, чувствуя себя животным, ведомым единственным инстинктом. Мои руки легли на ее бедра, пальцы впились в нежную кожу. Я отодвинул ткань в сторону, обнажая ее промежность, уже влажную, готовую. — Извинись, — прошептала она, откидывая голову назад. Я наклонился и коснулся языком самого центра ее желания. Она вздрогнула, и ее рука тут же легла мне на затылок, пальцы вплелись в волосы. Она не просто гладила – она прижимала, направляла, задавая ритм. Я работал языком, скользил по складочкам, находил самые чувствительные места, посасывал, дразнил, покусывал. Ее дыхание сбивалось. Онатихо постанывала, и каждый ее стон отдавался пульсацией в моем собственном теле, в моем все еще напряженном члене. — Да… вот так… — прошептала она, сильнее прижимая меня к себе. — Не останавливайся… Я чувствовал, как она напрягается, как ее бедра начинают подрагивать. Ее пальцы вцепились в мои волосы почти болезненно. Я ускорился, ритмично двигая языком, пока ее тело не выгнулось дугой, и она не замерла на секунду, а потом не выдохнула с тихим, протяжным стоном, сотрясаясь в разрядке. Она сидела на столе, тяжело дыша. Её пальцы все еще лежали у меня на затылке. Потом она посмотрела на меня сверху вниз, и в ее глазах появилось удовлетворение, смешанное с новой, опасной игривостью. — Встань, — скомандовала она, и я поднялся на дрожащие ноги. — Иди на кровать. Я пошел в спальню, спотыкаясь о штаны, которые наконец сбросил. Лег на спину на широкую кровать, глядя в потолок, пытаясь отдышаться. Член мой был твердым и болезненно пульсировал, требуя разрядки. В спальню вошла Наташа. Она сняла трусики и, оставшись в кружевном лифе, подошла к кровати. Не говоря ни слова, она взобралась на меня, но не так, как я ожидал. Она встала коленями по обе стороны от моих бедер, нависая надо мной, но не садясь на меня. Ее влажная промежность была совсем близко, но не касалась меня. Вместо этого она опустилась ниже и зажала мой член между своими коленями. Я охнул. Это было странное, неожиданное ощущение. Мягкая кожа ее бедер, тепло, идущее от ее тела, и давление – достаточно сильное, чтобы чувствовать, но недостаточное, чтобы получить полноценную стимуляцию. — Что… — начал было я, но она приложила палец к моим губам. — Тише. Я здесь главная. Она начала двигаться. Медленно, плавно, скользя своим телом так, что мой член терся о ее бедра. Она сжимала колени, то усиливая, то ослабляя хватку, создавая невыносимое, мучительное трение. Я застонал, вцепившись пальцами в простыни. Голова шла кругом. Каждый сантиметр моего тела был натянут как струна. Я был так близко к разрядке, что, казалось, еще секунда – и я кончу. Но Наташа чувствовала это. Каждый раз, когда мое дыхание начинало сбиваться на предфинальный ритм, она останавливалась или замедлялась до черепашьего шага. — Не смей, — шептала она. — Не смей кончать без моего разрешения. — Наташа, я больше не могу… — простонал я, чувствуя, как тело выгибается от напряжения. — Пожалуйста… — Нет, — отрезала она, снова начиная движение, но еще медленнее. Это была пытка. Чистая, изощренная пытка удовольствием. Я сжимал и разжимал кулаки, кусал губы до крови, пытаясь удержать себя от неизбежного. Мой член пульсировал между ее бедер, голова кружилась так сильно, что потолок поплыл перед глазами. — Смотри на меня, — приказала она, и я с трудом сфокусировал взгляд на ее лице. Она смотрела на меня сверху вниз с выражением торжествующей власти. — Ты чувствуешь, как я тебя наказываю? Запомни это чувство. Запомни его, чтобы больше никогда не смел меня обижать. Я кивнул, не в силах говорить. Каждое ее слово отдавалось в паху новой волной желания. Она внезапно остановилась и слегка ударила меня по ноге – не больно, скорее символически, но этот жест подчеркнул мое полное подчинение. — Повернись, — сказала она. Я перекатился на живот, не понимая, чего она хочет. Она села рядом и легонько шлепнула меня по ягодице. — Не так. Ложись на спину, — она подождала, пока я перевернусь, и снова взяла мой член в руку. Но теперь она не использовала колени. Ее пальцы сомкнулись вокруг него крепко, почти больно, и она начала двигать рукой быстро, резко, без всякой нежности — Сейчас, — прошептала она, глядя мне в глаза. — Сейчас я разрешу тебе. Но запомни: это я решаю, когда и как. Ее рука двигалась все быстрее, все жестче. Она сжимала мой член так сильно, что граница между болью и наслаждением стерлась окончательно. Я выгнулся на кровати, вцепившись в простыни, чувствуя, как все тело сводит судорогой приближающегося финала — Кончай, — сказала она. — Сейчас же. Это слово сняло все преграды. Я кончил с глухим, рвущимся из груди стоном, выгибаясь дугой. Сперма горячими толчками выплеснулась на ее пальцы, на мой живот. Волна наслаждения накрыла меня с головой, и на несколько секунд мир перестал существовать. Я видел только вспышки перед глазами, чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, а тело сотрясается в последних спазмах. Я чуть не потерял сознание – темнота подступила к глазам, но я удержался на самом краю. Когда я пришел в себя, Наташа сидела рядом, вытирая руки влажной салфеткой. Ее лицо было спокойным, даже нежным. Потом она отбросила салфетку и легла рядом, прижимаясь ко мне всем телом. Ее руки обвили мою шею. Она прижалась губами к моим губам в долгом, мягком поцелуе. — Знаешь, — прошептала она, глядя мне в глаза с теплой, немного смущенной улыбкой, — я тебя давно простила. Еще до того, как ты вошел. Я моргнул, пытаясь осмыслить ее слова. — Что? — Я тебя простила, — повторила она, проводя пальцами по моим волосам. — В тот же вечер. Я знала, что ты придешь, знала, что будешь извиняться. Но мне хотелось, чтобы ты… понял. Чтобы прочувствовал, как мне было больно. Чтобы в следующий раз, когда тебе захочется сказать какую-нибудь глупость, ты вспомнил сегодняшний вечер и подумал, стоит ли оно того. Она поцеловала меня в уголок губ. — Это была сладкая месть, — прошептала она. — Но только, пожалуйста, не заставляй меня повторять это снова. Я не хочу тебя наказывать. Я хочу, чтобы мы просто были счастливы. Я обнял ее, прижимая к себе так сильно, как только мог. Все напряжение последних двух дней, весь стыд, вся боль – все растворилось в ее тепле, в ее запахе, в ее прощении. Я чувствовал себя выжатым как лимон, опустошенным и в то же время переполненным благодарностью и любовью. — Никогда больше, — прошептал я ей в волосы. — Клянусь тебе, Наташка. Никогда больше. Она вздохнула, устраиваясь поудобнее у меня на груди, и я накрыл нас обоих одеялом. В спальне было тихо, только наше дыхание сливалось в один общий ритм. Я гладил ее по спине, и постепенно бешеный ритм моего сердца замедлялся, возвращаясь к норме. — Я люблю тебя, — сказал я тихо. — Я тебя тоже, — ответила она, уже почти засыпая. — Но в следующий раз, если ты посмеешь меня обидеть, я придумаю что-нибудь похуже. Я улыбнулся в темноте и крепче прижал ее к себе. Похуже – вряд ли. Сегодняшнего урока мне хватит на всю оставшуюся жизнь. Но, возможно, именно в этом и заключается счастье – в возможности ошибаться, просить прощения и получать его, пусть и в такой необычной, сладкой форме.