Просто так

Я заметила это не сразу. Когда ты счастлива, когда ты наконец-то вынырнула из трёхлетнего ада и позволила себе дышать, ты становишься слепой. Точнее, ты не хочешь видеть. Ты гонишь от себя тревожные звоночки, убеждая себя, что тебе просто кажется, что это мелочи, что он просто устал. Первым был запах. Лёгкий, едва уловимый аромат пива, который витал в нашем маленьком гараже, когда я пришла к нему после обеда. Нугзар возился с карбюратором. Его руки были в машинном масле, а на верстаке, среди гаечных ключей и промасленных тряпок, стояла бутылка «Хайнекена». Одна. Всего одна. — С утра пивко? — хмыкнула я, обнимая его со спины. Его кудри пахли бензином и солнцем. — Жарко, Василёк, — он повернулся, чмокнул меня в макушку и снова уткнулся в двигатель. — Устал как собака. Расслабляюсь. Расслабляюсь. Хорошее слово. Я тогда не придала значения. В конце концов, он столько пережил. Три года в бегах, вдали от дома, в постоянном страхе. Он имел право на глоток холодного пива в августовский зной. Я даже улыбнулась, глядя, как он сосредоточенно хмурит брови, и отправилась на кухню готовить ужин. Вечером он был самим собой: смеялся, рассказывал о том, как хочет модернизировать подвеску, и целовал меня так, что колени подкашивались. Мы любили друг друга в ту ночь медленно и глубоко, и я уснула на его плече, уверенная, что наш кошмар позади. Но через неделю на верстаке стояло уже две пустые бутылки. А ещё через месяц – четырёхпакет, аккуратно сдвинутый в угол, будто он пытался его спрятать. Я не стала ругаться. Я решила, что это просто такой период. Адаптация. Он привыкает к мирной жизни. Я не хотела быть той женщиной, которая пилит мужика за каждую выпитую банку. Это казалось таким мелочным по сравнению с тем, что мы пережили. Так глупо. А потом началось то, что я не могла игнорировать. Пиво сменилось водкой. Сначала это была маленькая чекушка, которую он, как ему казалось, незаметно выуживал из внутреннего кармана куртки и прятал в шкафчике в ванной. Я нашла её случайно, когда полезла за стиральным порошком. Она была наполовину пуста. Я покрутила её в руках, чувствуя, как к горлу подкатывает холодная, липкая тревога. Потом чекушки сменились полноценными бутылками. Он больше не прятался. Бутылка стояла на журнальном столике, на кухонной столешнице, даже на полу у кровати. Он пил каждый вечер. Каждый чёртов вечер мой Нугзар, мой герой, мой воскресший принц, превращался в пьяного, заплетающегося языком чужого человека. Сначала, когда он был только «под градусом», он становился невероятно ласковым. Это было хуже всего. Он тянул ко мне руки, пытался обнять, прижать к себе, зарыться носом в мои волосы. Его жесты были неуклюжими, дёргаными, а изо рта несло перегаром так, что меня мутило. — Наташка... — бормотал он, пытаясь поймать моё лицо ладонями. — Ты мой воздух... Мой кислород... Я без тебя сдохну, слышишь? Я отстранялась. Я физически не могла находиться с ним рядом в такие моменты. Запах алкоголя пробивал какую-то первобытную брезгливость, смешанную с ужасом и разочарованием. Каждый раз, когда он приближался ко мне, пошатываясь, с мутными, покрасневшими глазами, я видела не мужчину, которого люблю, а призрак моего отца, который точно так же тянул руки к маме, а потом ломал мебель и плакал, сидя на полу. Я не могла. Просто не могла. — Отпусти, Нугзар, — говорила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ну почему ты такая холодная? — его брови страдальчески изламывались. — Я же к тебе со всей душой... Я же люблю тебя... — Ты пьян. Проспись. Я брала подушку и одеяло и уходила спать в гостиную, на диван. Он оставался один в нашей спальне. Каждый вечер эта сцена повторялась с душераздирающей регулярностью. Он тянулся – я уходила. Иногда мне казалось, что мой уход ранит его сильнее, чем мои слова. Но я не могла поощрять это. Я не могла позволить ему думать, что я принимаю его таким. Утром он просыпался с дикого бодуна, мучимый чувством вины. Он никогда не помнил деталей, но прекрасно осознавал, что снова напился и снова я спала отдельно. Тогда начиналась фаза искупления. Я выходила на кухню, чтобы сварить кофе, и видела на столе букет. Полевые ромашки, которые он нарвал где-то за городом, или шикарные алые розы, перевязанные шёлковой лентой. Рядом с вазой лежала коробка моих любимых конфет ручной работы, а под коробкой – деньги. Всегда деньги. Разные суммы: иногда пара мятых тысяч, иногда тугая пачка пятитысячных купюр. Он оставлял их, как подношение божеству, как плату за свои грехи. Мне хотелось плакать, глядя на это. Я не брала деньги. Они так и лежали на столе, пока он сам не убирал их куда-нибудь в ящик. Букеты я ставила в воду. Цветы не были виноваты в том, что мой мужчина медленно себя убивает. Однажды ночью я ждала его допоздна. Он уехал кататься ещё днём, сказал, что хочет проветрить голову. Я сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела на часы. Стрелки перевалили за полночь, потом за час. Я не звонила. Гордость мешала. И страх. Страх услышать в трубке его пьяный голос или, что ещё хуже, чужой голос, сообщающий о том, что он разбился. Около двух часов ночи я услышала звук подъезжающего мотоцикла. Рёв двигателя был неровным, вихляющим, совсем не таким, как обычно. Сердце ушло в пятки. Я вскочила, бросилась в прихожую и замерла у двери. Шаги на лестнице были тяжёлыми, неуверенными. Кто-то спотыкался через ступеньку. Потом в замочную скважину долго не могли попасть ключом. Меня трясло. Наконец дверь распахнулась. Нугзар буквально ввалился в квартиру и, сделав два нетвёрдых шага, рухнул на пол прямо в прихожей. Он не дошёл до дивана, не дополз до спальни. Он просто выключился на пороге, уткнувшись лицом в грязный половик. От него разило водкой так, будто он в ней искупался. Его джинсы были в пыли, на руках – свежие ссадины. — Нугзар! — я кинулась к нему, перевернула его на спину. Он был совершенно никакой. Веки дрожали, но не открывались. — Ты вообще соображаешь, что творишь? Ты мог разбиться! Ты мог убиться к чёртовой матери! Я орала на него, трясла за грудки, но по его лицу бессмысленно блуждала пьяная полуулыбка. Он что-то промычал, попытался сфокусироваться на мне, но его взгляд плавал. Он не понимал ни слова. Всё, что я говорила, всё, что я кричала сквозь слёзы, уходило в пустоту. Этот человек на полу не был Нугзаром. Это была пустая оболочка, марионетка с перепиленными нитями. В тот момент я поняла, что умираю. Часть меня, которая верила, что мы справимся, захлебнулась и умерла на том самом грязном половике. Я не могла вытащить его. Я не могла достучаться. Я была бессильна. На следующий день, когда он проспался и, бледный, с трясущимися руками, пытался что-то мне объяснить, я объявила, что уезжаю. На неделю. К Ксюше, моей старой подруге, которая жила в соседнем городе. Мне нужно было пространство. Мне нужно было подумать. А главное, мне нужно было, чтобы он понял, что я не буду смотреть, как он гниёт заживо. Он не стал меня удерживать. Это удивило и одновременно добило. Он просто стоял в дверях спальни, привалившись плечом к косяку, и смотрел на то, как я собираю сумку. В его глазах была такая пустота, что мне становилось жутко. Как будто он уже сдался. Как будто он знал, что я уйду, и даже не пытался бороться. Я уехала. Неделя у Ксюши была пыткой. Я постоянно смотрела на телефон, ожидая звонка, сообщения, хоть какого-то знака. Он писал. Много писал. Сначала длинные, сбивчивые сообщения с мольбами вернуться, потом короткие «прости», потом просто эмодзи цветов. А потом наступил последний день его пьянства. Он позвонил мне посреди ночи. Я не спала, телефон вибрировал в руке, и я, поколебавшись, всё же не ответила. Трубка замолчала, и через минуту пришло сообщение. Я открыла его, и сердце сжалось. «Василёк, я словил белку. Они идут за мной. Тени в углах. Я знаю, ты мне не веришь, но они здесь. Прости меня за всё. Я урод. Я люблю тебя. Не приезжай, тут небезопасно». Это была белая горячка. Я поняла это сразу. Алкогольный психоз. Мой мужчина, который не боялся ни бандитов, ни оружия, сидел один в пустой квартире и разговаривал с тенями. Я чуть не сорвалась и не поехала обратно той же ночью. Меня удержала Ксюша. Она сказала, что это тот самый момент, когда он должен коснуться дна. Если я вернусь, я снова стану для него спасательным кругом, и он никогда не выплывет сам. Я осталась. Но эту ночь я проплакала, сидя на полу в ванной, чтобы Ксюша не слышала. После той ночи он перестал пить. Ксюша каким-то образом разузнала через своих знакомых, что Нугзар выбросил все бутылки, которые были в доме. Он звонил мне каждый день, и я, скрепя сердце, не отвечала, позволяя ему слышать только длинные гудки. Он писал: «Я завязал», «Я сделаю всё, чтобы ты вернулась», «Я начал ремонт». Ремонт. Это было так на него похоже. Когда ему было хреново, он всегда что-то чинил, строил, ломал и переделывал. Это была его терапия. Я вернулась через семь дней. Ровно через неделю. Ключ повернулся в замке, и я переступила порог нашей квартиры, ощущая, как бешено колотится сердце. В нос ударил запах краски, побелки и свежего ламината. Я зашла в комнату и замерла. Он сделал ремонт. Один. Полностью. Стены, которые были обшарпаны ещё до нас, сияли свежими обоями. Потолок стал идеально белым. На полу лежал новый ламинат. Всё блестело и пахло новизной. И посреди этой стерильной, обновлённой комнаты, в старом продавленном кресле, сидел он. Нугзар смотрел в стену. Просто смотрел в белую, свежевыкрашенную стену перед собой. Он не обернулся на звук открывшейся двери. Он даже не пошевелился. Его спутанные кудри были в побелке, плечи опущены, а на коленях лежали его большие, натруженные руки с обломанными ногтями. Он выглядел как человек, который переплыл океан и упал без сил на берегу, не уверенный, жив он или уже мёртв. Я стояла и смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается. Так прошло несколько долгих секунд. Потом он, словно очнувшись от транса, медленно поднялся. Двигался он странно, будто у него болело всё тело. Не глядя на меня, он прошёл на кухню. Я заметила жуткие, чёрные синяки у него под глазами. Он не спал. Наверное, все эти семь дней он только работал и не спал. — Ты ел что-нибудь? — спросила я холодно. Мой голос прозвучал резко, как удар хлыста. Я сама испугалась этого звука. Он не ответил. Просто покачал головой, стоя ко мне спиной. Я скинула сумку и, стараясь не думать о том, как дрожат мои руки, принялась разбирать вещи. Я была холодна, как лёд. Это была защитная реакция. Если бы я позволила себе хоть каплю тепла, я бы разрыдалась, бросилась к нему и всё началось бы сначала. А я не могла снова проходить через этот ад. Весь вечер мы провели в разных углах квартиры. Он на кухне, я в комнате. Я слышала, как он тихо включает чайник, как открывает кран. Мы не разговаривали. Тишина была тяжёлой, как бетонная плита. Ночью я легла в спальне одна. Он остался в кресле. Я не звала его, он не просился. На следующее утро я проснулась рано. Нугзар спал в том же кресле, в неудобной позе, свесив голову на грудь. Во сне его лицо выглядело измождённым, старым. Я тихо оделась и выскользнула из квартиры. Мне нужен был воздух. Мне нужно было выйти из этой давящей атмосферы, купить продуктов и просто побыть одной среди обычных людей, живущих обычной жизнью. Я вышла из подъезда и направилась к круглосуточному магазинчику через два квартала. Улицы были пустынны, утренний туман стелился над асфальтом. Я даже не успела ничего понять. Резкий запах химии ударил в нос, грубая тряпка закрыла рот и нос. Я попыталась закричать, но тело стало ватным, сознание заволокло серой пеленой. Последнее, что я помню: это ощущение, как моё безвольное тело куда-то тащат, волокут по земле, а перед глазами мелькает бледное, перекошенное лицо Давида. Я очнулась в темноте. Голова раскалывалась, во рту стоял мерзкий привкус ацетона. Руки были связаны за спиной грубой верёвкой, которая впивалась в запястья. Я лежала на холодном бетонном полу, пахнущем плесенью и бензином. Когда глаза привыкли к мраку, я разглядела очертания помещения. Заброшенный ангар или большой гараж. Тусклый свет пробивался сквозь грязные окна под потолком, выхватывая из темноты силуэты каких-то станков и груд металлолома. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь ангар. — Очухалась, красотка? — голос Давида раздался откуда-то справа, из густой тени. Я повернула голову и увидела его, сидящего на каком-то ящике. Он был всё ещё помят после тех двух взбучек. Нос кривовато сросся, а на скуле темнел старый синяк. Но глаза блестели злобным торжеством. За его спиной маячили четверо амбалов. Один из них, самый здоровый, держал в руке пистолет. — Ты больной ублюдок, — прохрипела я, пытаясь сесть. — Нугзар тебя с того света достанет. — Нугзар? — Давид театрально расхохотался, хлопая себя по колену. — Ах да, твой герой-любовник. Ну так давай и его сюда позовём! Он щёлкнул пальцами. Один из громил отошёл в тёмный угол, и через несколько секунд оттуда, с руками, скрученными за спиной, и дулом пистолета, прижатым к виску, вывели Нугзара. Я ахнула. Он был в том же, в чём спал: в мятой серой футболке и спортивных штанах. Его кудри были всклокочены, но глаза... его глаза были ясными и абсолютно, леденяще спокойными. Громила держал его в крепком захвате, приставив пистолет прямо к его лбу. — Ну вот, — Давид поднялся с ящика и, прихрамывая, подошёл ко мне. — Вся семейка в сборе. А теперь, голубки, слушайте сюда. Мне плевать на ваши сопливые разборки. Мне нужен бизнес. Точнее, мне нужны все выходы, явки, пароли и контакты вашего чёртового клана. Ты, — он ткнул пальцем в Нугзара, — скажешь мне, как выйти на ваши каналы поставок оружия. И ты, — его палец уткнулся в мою щёку, — подтвердишь его слова. Я знаю, что Нугзар перед смертью... ой, простите, перед своим героическим исчезновением шептался с тобой в постельке. Ты должна знать. Так что колись, сука. Я молчала. Я не знала никаких секретов. Нугзар оберегал меня от этого дерьма в своей семье. Но я скорее бы умерла, чем показала Давиду свой страх. Я смотрела на Нугзара. Тот стоял неподвижно. Его лицо было маской, но я видела, как ходят желваки на скулах и как напряжены мышцы рук, сжатых за спиной. — Время пошло, — Давид вытащил нож и провёл тупой стороной лезвия по моей щеке. — Сначала я попорчу твою куклу, а потом, если ты не расколешься, пристрелю вас обоих. Мне не привыкать закапывать трупы. И в этот момент произошло то, отчего у меня сердце ушло в пятки. Нугзар резко обмяк. Его колени подкосились, и он рухнул всем телом вниз, как подкошенный. Громила, который его держал, явно не ожидал такого манёвра. Пытаясь удержать внезапно потяжелевшее, безвольное тело, он ослабил хватку, и пистолет дёрнулся в сторону. Раздался сухой щелчок – рукоятка ударилась о бетонный пол. — Какого хера?! — взревел Давид, оборачиваясь на шум. На мгновение все замерли в ступоре. Громила смотрел на пистолет, выпавший у него из руки. Его напарники, те, что стояли у стен, рванулись вперёд, но было поздно. Боковая дверь ангара слетела с петель с оглушительным грохотом. В проёме мелькнули тени, и внутрь ворвались трое. Я узнала Тимура и Аслана, старых друзей Нугзара, с которыми он гонял ещё до своего исчезновения. Они действовали молниеносно, без единого лишнего движения. Аслан выбил оружие у одного из амбалов, Тимур уложил второго с одного удара. Третий попытался напасть на самого Нугзара, но тот вдруг ожил. Одним слитным движением он перекатился по полу, уходя от захвата, и подсечкой сбил нападавшего с ног. Никакого огнестрела. Это была жёсткая, быстрая рукопашная. Через минуту все четверо бойцов Давида лежали на бетоне, скрученные или вырубленные. Сам Давид, увидев такой поворот, дёрнулся было бежать, но Нугзар настиг его в два прыжка, схватил за шиворот и с размаху впечатал лицом в стену ангара. Глухой удар, и тело Давида сползло вниз, оставляя на бетоне кровавый след. В ангаре наступила тишина, нарушаемая только стонами поверженных врагов и моим собственным судорожным дыханием. --- Я отпустил воротник Давида, и он мешком свалился к моим ногам. Костяшки правой руки горели, мышцы гудели после выброса адреналина. Тимур и Аслан уже деловито связывали оставшихся ублюдков, обыскивали их, переговариваясь короткими, отрывистыми фразами. Я же смотрел только на неё. Наташа стояла, прижавшись к холодному бетонному столбу. Верёвки всё ещё стягивали её запястья, но она, казалось, даже не замечала этого. Её глаза, мои любимые глаза-васильки, были широко распахнуты, и в них ещё плескался страх. Но когда она увидела, что я иду к ней, страх начал уступать место чему-то другому. Чему-то, на что я даже не смел надеяться. Облегчению? Нет. Это было больше. Это было узнавание. Как будто она увидела того, прежнего Нугзара, которого считала потерянным навсегда. Парни развязали ей руки «Падение». Этот трюк я придумал за секунду до того, как его исполнить. Я увидел, как нож Давида касается её щеки, и понял, что если я не собью их с толку прямо сейчас, я могу её потерять. Резко обмякнуть, уйти вниз мёртвым грузом – старый приём, которому меня научил ещё отец. Если твой противник держит тебя на весу и ты внезапно становишься мёртвым, он инстинктивно попытается тебя удержать, ослабив контроль над оружием. Секундное замешательство – это всё, что нужно. Мои парни были уже на подходе, я знал их планы, знал, что они следят за каждым движением Давида. Мне нужно было только дать им фору. И это сработало. Я подошёл к Наташе. Остановился в паре сантиметров от неё, глядя в её заплаканное лицо. Она была прекрасна. Даже сейчас, с размазанной тушью, с грязным пятном на скуле, с дрожащими искусанными губами, она была самым прекрасным, что я видел в своей жизни. Я боялся прикоснуться к ней. После всего, что я натворил. После этой чёртовой недели пьянства, после того, как она спала на диване, отстраняясь от моих поганых рук, после её холодного «Ты ел что-нибудь?». Я стоял и смотрел на неё, чувствуя себя последней тварью, которая не заслуживает даже того, чтобы дышать с ней одним воздухом. — Нугзар... — прошептала она. Её голос сорвался. И она сделала шаг. Сама. Она подошла ко мне, преодолевая эти жалкие сантиметры, и упала в мои объятия. Она прижалась лицом к моей груди, прямо к татуировке с васильком, и плечи её затряслись от беззвучных рыданий. Мои руки сомкнулись вокруг неё. Я обнял её так крепко, как только мог, стараясь не причинить боли. Я прижимал её к себе, утыкаясь носом в её волосы, которые пахли каким-то химическим дерьмом после той тряпки, но под этим запахом я всё равно чувствовал её. Мою Наташу. Мою Василёк. — Прости, — шептал я, целуя её в висок, в ухо, в грязную скулу. — Прости меня за всё. За эту неделю. За то, что я чуть не потерял тебя. За каждую выпитую бутылку. За каждую слезинку, которую ты пролила из-за меня. За то, что ты спала на диване, а я, пьяная скотина, даже не мог понять, почему тебе плохо. Я так виноват, моя девочка. Так виноват... — Заткнись, — выдохнула она сквозь слёзы, и я услышал в этом слове ту самую, прежнюю Наташу. — Просто заткнись и обними меня. Я замолчал. Я просто стоял и держал её. Тимур, проходя мимо с мотком скотча, понимающе хлопнул меня по плечу и бросил: — Мы этих в багажник. Дальше сами разберётесь. Давида сдадим куда надо, его уже менты ищут. Я кивнул, не отрывая лица от макушки Наташи. Мы остались вдвоём в пустом ангаре, среди пыли, крови и отголосков едва не случившейся трагедии. Я осторожно поднёс покрасневшие, затёкшие запястья к своим губам, целуя каждую ссадину. Она молча смотрела на меня, и в её глазах, наконец, не было холода. Только боль, которая начинала оттаивать. Домой мы вернулись только к вечеру. Я вызвал такси. Всю дорогу Наташа сидела, прижавшись к моему боку, и молчала, положив голову мне на плечо. Её рука лежала на моём бедре, и я накрыл её своей ладонью. Мы не говорили, но это молчание было целебным. Это было не то гнетущее молчание пустой квартиры, а тишина двух измученных людей, которые наконец-то перестали бороться друг с другом. Дома я сразу отправил её в душ. Сам сел на край нашей кровати и уставился в пол, пытаясь осознать произошедшее. Мои пальцы, всё ещё пахнущие пороховой гарью и бензином, подрагивали. Я прилёг, положил руки на живот, сцепив их в замок, и стал ждать. Я слышал, как в ванной шумит вода. Мой Василёк смывает с себя этот кошмарный день. Она вышла из ванной в облаке пара. Капли воды блестели на её плечах и ключицах. На ней было лишь одно моё полотенце, которым она обернулась, придерживая его на груди. Её мокрые волосы потемнели и прилипли к шее, а кожа раскраснелась от горячей воды. Она не смотрела на меня. Вместо этого она подошла к комоду, включила на телефоне какую-то медленную, тягучую мелодию и начала танцевать. У меня перехватило дыхание. Она танцевала передо мной, медленно покачивая бёдрами, плавно водя плечами. Полотенце скользило по её телу, едва удерживаясь на груди. Свет от ночника мягко очерчивал изгибы её талии, тени скрадывали лишнее, и она была похожа на русалку, вышедшую из воды специально для меня. Это был танец соблазнения, танец прощения, танец обещания. Она не говорила ни слова, но её тело говорило за неё: «Я здесь. Я твоя. Я всё ещё тебя хочу». Она приблизилась ко мне, всё так же двигаясь в ритме музыки, и, наконец, опустилась на мои колени. Полотенце соскользнуло, упав мягкой волной на кровать. Она осталась обнажённой, сидящей верхом на моих бёдрах. Её мокрая грудь прижалась к моей футболке, оставляя на ней влажные пятна. Я почувствовал жар её промежности даже сквозь ткань своих штанов. Мои руки инстинктивно легли на её талию, пальцы погрузились в мягкую, влажную после душа кожу. — Ты больше никогда не будешь пить, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. Это был не вопрос. Это был приказ. — Никогда, — выдохнул я. — И никогда меня не оставишь. — Никогда. Она улыбнулась. Той самой улыбкой, ради которой я готов был сдохнуть, убить, воскреснуть и пройти через всё это снова. Я не выдержал. Я рванулся вперёд, поймал её губы и, переворачивая её на спину, уложил на кровать. Теперь она была подо мной. Мокрая, горячая, пахнущая мылом и желанием. Я нависал над ней, опираясь на локти, и смотрел, как подрагивают её ресницы. — Я хочу тебя, — прошептал я. — Так возьми, — ответила она. Я не стал спешить. Я хотел запомнить этот момент. Я хотел, чтобы всё было иначе, не как тогда в дубраве, на адреналине и злости, а медленно, нежно, как затянувшаяся прелюдия после долгой разлуки. Я скинул пропахшую потом и боем футболку, стащил штаны. Мой член уже был твёрдым, пульсирующим, но я сдерживал себя. Я хотел сначала насладиться ею. Я начал целовать её. Везде. Я уложил её на бок, и она доверчиво прильнула ко мне, подставляя своё тело. Мои губы прошлись по её лбу, прикрытым векам, кончику носа. Я поцеловал её в губы медленно, глубоко, проникая языком в её рот и чувствуя её ответный трепет. Потом спустился ниже: к подбородку, к шее, к ямочке между ключиц, где всё ещё блестела капелька воды. Я втянул эту капельку губами, и она тихо, прерывисто вздохнула. — Нугз... — Ш-ш-ш, моя хорошая, — прошептал я, покрывая поцелуями её плечи, её руки, её затёкшие запястья, которые я целовал особенно долго и трепетно. — Я люблю тебя. Я люблю каждый миллиметр твоего тела. Я столько дней не мог к тебе прикоснуться, что сейчас наверстаю за всё. Я гладил её. Мои ладони скользили по её спине, по рёбрам, по животу. Я целовал изгиб её талии, чувствуя, как она вздрагивает от щекотки и удовольствия одновременно. Мои пальцы прочертили линию от её пупка вниз, к лобку. Она была гладкой, нежной. Я чуть надавил, разводя её бёдра, и мои пальцы скользнули в её горячую, истекающую влагой промежность. Она была готова. Боже, как она была готова для меня. Её лоно сжалось вокруг моих пальцев, горячее, как расплавленный шёлк. Я потянулся к прикроватной тумбочке и достал презерватив. Она проследила за моим движением, и в её глазах мелькнуло что-то вроде нежности. Даже это было знаком уважения и заботы. Я раскатал латекс по своему пульсирующему члену и снова притянул её к себе. Она лежала на боку, спиной ко мне. Это было идеальное положение для того, что я хотел сделать. Я хотел быть как можно ближе. Я прижался грудью к её спине, чувствуя, как её ягодицы упираются в мой пах. Мой член скользнул между её ног, и я одной рукой направил его в её лоно. Я входил в неё медленно, миллиметр за миллиметром, давая ей прочувствовать каждую вену, каждую пульсацию. Она тихо застонала, и я почувствовал, как её тело раскрывается мне навстречу, принимая меня целиком. — Вот так, девочка моя, — прошептал я ей на ухо, начиная медленные, глубокие толчки. — Вот так... Я прижался щекой к её щеке. Её кожа была бархатной и немного влажной от душа. Я целовал её скулу, висок, ушко, шею. Я вдыхал её запах, и это было лучшее, что я чувствовал в своей жизни. Мои руки обнимали её, одна лежала на её животе, прижимая её к себе, другая гладила грудь, перекатывая между пальцами напряжённые соски. Мои бёдра двигались в ровном, неторопливом ритме. Член скользил внутри неё глубоко, заполняя собой всю её промежность. Влага текла по внутренней стороне её бёдер, смазывая наши тела. Каждый мой выпад сопровождался её тихим, сдавленным стоном. Это был не дикий, животный секс, это было что-то гораздо большее. Это был наш разговор. Наше примирение. Я уткнулся носом в её влажные волосы на затылке и зашептал, продолжая в ней двигаться: — Никогда больше, слышишь... Никогда я не возьму в руки бутылку... Никогда ты не будешь спать на диване... Никогда я не заставлю тебя плакать... Ты моё всё... Мой василёк... Моя единственная... Я так больше не могу без тебя... Не хочу... Слёзы наворачивались на мои глаза. Мужские, жгучие, очищающие слёзы. Я вдалбливал в неё свои слова вместе с ритмичными движениями своего тела, и чувствовал, как она, наконец, отпускает всю свою боль. Её тело сначала напряглось, а потом начало расслабляться в моих руках, растворяться в ласке. Она доверяла мне снова. Она была моей снова. Её стоны становились громче, её бёдра начали подмахивать мне навстречу. Я чувствовал, как её лоно начинает ритмично сжиматься вокруг моего члена, и ускорил темп ровно настолько, чтобы подвести её к пику. Я не хотел спешить, но её тело само требовало развязки. Я просунул руку вниз, к её клитору, и начал поглаживать его круговыми движениями, продолжая входить в неё глубоко и размеренно. Этого оказалось достаточно. Она вскрикнула и выгнулась в моих руках, её промежность запульсировала на моём члене в мощном, ослепительном оргазме. Я чувствовал каждое сжатие, каждую волну её экстаза, и, не в силах больше сдерживаться, кончил сам. Это был оргазм не тела – души. Я излился глубоко в неё, хрипло выдохнув её имя, и замер, всё так же прижимаясь щекой к её щеке. Потом мы лежали в тишине. Я всё ещё был в ней, не желая выходить, не желая разрывать эту физическую связь. Она лежала в моих объятиях, на боку, такая маленькая и хрупкая, и её дыхание постепенно выравнивалось. Я гладил её по плечу, убирая прилипшие волосы с её лба. Она повернула голову и слабо, счастливо улыбнулась мне. — Я люблю тебя, Нугзи, — прошептала она, впервые за долгое время назвав меня по имени без боли в голосе. — И я тебя, мой василёк, — я поцеловал её в кончик носа. — Спи. Теперь я рядом. Она закрыла глаза и почти мгновенно провалилась в глубокий, спокойный сон. Я ещё долго лежал без сна, обнимая её и глядя в потолок. Ремонт, который я сделал, был хорош. Но настоящим домом это место делала только она. Моя Наташа. Мой свет. Я больше никогда не позволю тьме затушить его.