Просто так

Вечер за окном сгущался медленно, словно нехотя уступая права ночи. Наташа сидела на кухне, обхватив ладонями теплую керамическую кружку, и смотрела, как за стеклом, в желтом круге фонарного света, покачиваются на ветру голые ветки. Кофе давно остыл, но она не замечала этого, просто держалась за кружку, как за спасательный круг, позволяя горьковатому аромату наполнять легкие. Тишина в квартире стояла такая плотная, что, казалось, ее можно было потрогать руками. Только холодильник время от времени включался с тихим, утробным гулом, напоминая, что жизнь в этих стенах еще теплится. Она сделала крошечный глоток и поморщилась. Холодный кофе отдавал кислинкой. Надо бы вылить и налить свежий, но для этого нужно было встать, включить плиту, ждать, пока турка зашипит… Нет, сил на это не было. Все силы уходили на то, чтобы просто сидеть и не оборачиваться в сторону дверного проема, ведущего в зал. Потому что там, в зале, на разложенном диване, лежал Нугзар. Она сама не до конца понимала, как это произошло. Два года. Два долгих, пустых, выжженных изнутри года, в течение которых она убеждала себя, что всё сделала правильно. Что он предал её. Что он – чудовище, растоптавшее их брак, их любовь, их будущее. Она повторяла это себе каждый день, как мантру, как заклинание, пытаясь заглушить тупую, ноющую боль под сердцем. Боль, которая не имела ничего общего с физической – ту, другую боль, она уже пережила. Выкидыш случился через две недели после того, как она выгнала Нурзара. Она тогда даже не знала точно, от чего плачет больше – от потери ребенка или от потери его. Скорее всего, от всего сразу, от этой чудовищной, несправедливой лавины, которая обрушилась на неё и погребла под собой. Лазарева снова отпила холодный кофе и задержала взгляд на своем отражении в темном окне. Бледное лицо, круги под глазами, волосы собраны в небрежный пучок. За эти два года она сильно похудела и словно бы выцвела. Как старая фотография, оставленная на солнце. Иногда ей казалось, что она превратилась в собственное приведение, бродящее по этим комнатам без особой цели. Работа, дом, редкие встречи с подругами, которые уже устали спрашивать: «Ну когда ты уже забудешь его?» А она не забывала. Не могла. Как ни старалась. А потом случилась та случайная встреча. Девушка шла из магазина с тяжелым пакетом, накрапывал противный осенний дождь, и она, пряча лицо в воротник, почти бежала к подъезду. Он стоял у ее двери, промокший, в старой куртке, и просто смотрел на номер квартиры. Она прошла мимо, даже не узнав его. Мало ли, какой мужчина стоит в подъезде. И только когда он тихо, неуверенно произнес её имя — «Наташа…» — она замерла. Пакет выскользнул из рук, яблоки раскатились по бетонному полу. Наталья обернулась. И увидела его. Это был Нугзар. Но какой-то… другой. Перед ней стоял мужчина с потухшим взглядом, с глубокими складками у рта, с сединой на висках, которой раньше не было и в помине. Его глаза, когда-то искрившиеся смехом, энергией, каким-то бесшабашным, мальчишеским весельем, теперь смотрели серьезно и немного устало. Он словно стал старше не на два года, а на десять лет. Она помнила его другим: громким, стремительным, вечно что-то рассказывающим, жестикулирующим, заливающимся смехом так, что стекла дрожали. От того Гибадуллина в этом человеке не осталось почти ничего. Тихий голос, сдержанные движения, осторожный, почти виноватый взгляд. Она не знала, что сказать. Просто стояла и смотрела на него, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он помог собрать рассыпавшиеся продукты, и они заговорили. Сначала запинаясь, обходя острые углы. А потом, когда она пригласила его на чай (просто потому, что не могла отпустить его, промокшего и несчастного, обратно под дождь), он рассказал ей правду. Ту самую, которую она не дала ему рассказать два года назад. Он не изменял ей. В тот вечер они с другом и его девушкой отмечали какое-то событие, он перебрал, они все остались у них с Наташей в квартире. Друг ушел спать в зал, а его девушка просто прилегла на край их с Нугзаром кровати поверх покрывала, потому что устала и ждала такси. Нугзар уже спал, когда она легла. Они даже не касались друг друга. Наташа, вернувшись раньше времени из командировки, увидела картину, которая не требовала, как ей тогда показалось, никаких дополнительных объяснений. Она не стала слушать, не стала разбираться. Кричала, рыдала, швырнула в него обручальным кольцом и вытолкала за дверь в чем был. Он потом звонил, писал, пытался объяснить. Но она заблокировала его номер. Она была слишком горда и слишком разбита. А потом случился выкидыш, и мир просто рухнул. Тогда, за чашкой чая на этой самой кухне, Нугзар рассказал, как пытался наладить жизнь. Было много отношений, но все они рассыпались через месяц-другой. «Я, наверное, разучился быть с кем-то, кроме тебя», — сказал он тогда без тени упрека, просто констатируя факт. И еще рассказал, что у него проблемы с жильем. Квартиру он снимал, но с работы сократили, накопления кончились, и последнюю неделю он ночевал у случайных знакомых. Наташа, не думая ни секунды, предложила ему остаться у неё. «У меня две комнаты, живи сколько нужно», — сказала она, и сердце её пропустило удар от собственной смелости. Мужчина отказывался, ему было невыносимо стыдно. Девушка видела этот стыд в его глазах, в том, как он прятал взгляд и как сжимались его челюсти. Но она настояла. Не из жалости. А из-за того, что поняла, глядя на него, сидящего за её столом: она не может без него. Всё это время она не могла без него, как бы ни злилась, как бы ни убеждала себя в обратном. И вот теперь он лежал в зале. Лазарева слышала его дыхание, такое знакомое, родное. До боли знакомое. Она помнила это дыхание рядом с собой, каждую ночь в течение четырех лет. Помнила, как он дышал ей в макушку, обнимая во сне. Как от его дыхания становилось тепло и спокойно. Как все тревоги отступали. Боже, как же ей этого не хватало. Допив остатки кофе, она аккуратно поставила кружку в раковину и выключила свет на кухне. Квартира погрузилась в полумрак, только из зала пробивался тусклый свет уличного фонаря. Наташа сделала несколько шагов по коридору и остановилась в дверном проеме. Диван был разложен. Нугзар лежал на боку, лицом к спинке, подтянув колени к животу. Одеяло сползло, открывая его плечи в серой футболке. Он выглядел таким беззащитным во сне. Таким… уставшим. Лазарева тихо подошла ближе и несколько минут просто стояла и смотрела на него, чувствуя, как в горле разрастается тугой, горячий ком. Она больше не могла притворяться, не могла держать дистанцию, не могла делать вид, что он просто гость, которому нужна крыша над головой. Это был её Нугзар. Её. Несмотря ни на что. И глупая, жестокая ошибка, стоившая им двух лет жизни, не могла этого изменить. Чувство, которое она так долго душила в себе, вырвалось наружу, заполнило всё её существо, каждую клеточку. Наташа осторожно присела на край дивана. Пружины тихо скрипнули. Она боялась разбудить его, боялась спугнуть этот момент, эту хрупкую тишину. Медленно, стараясь не шуметь, она забралась под одеяло. От него пахло им. Тем самым запахом, который она помнила: смесью мыла, какого-то простого мужского дезодоранта и его собственного, уникального теплого аромата кожи. Она подвинулась ближе, почти не дыша. Он не просыпался. Его дыхание оставалось ровным и глубоким. Тогда девушка, замирая от собственной дерзости и отчаянной нежности, прижалась к его спине. Её грудь коснулась его лопаток, её колени уперлись в его согнутые ноги. Она обняла его поперек живота, уткнулась носом в ткань футболки между лопаток и зажмурилась. От него шло ровное, живое тепло. Это было как вернуться домой после долгого, изматывающего путешествия. Все мышцы, которые были напряжены последние два года, разом расслабились. Она почувствовала, как по щекам потекли слезы. Она плакала и благодарила Бога или вселенную за то, что он спит, что он не видит её слабости. Она боялась, что стоит ему проснуться, и он снова отстранится, уйдет в свой панцирь вины и стыда. А она хотела просто побыть рядом, почувствовать его живым, настоящим, здесь. Нугзар не проснулся. Только вздохнул чуть глубже и, кажется, чуть расслабился сам, словно даже во сне почувствовал её присутствие и принял его. Наташа пролежала так, наверное, час, а может, и больше, просто слушая его сердцебиение через спину, ощущая, как поднимается и опускается его грудная клетка. В конце концов, усталость взяла свое. Она уснула, так и не разжав объятий. Утро наступило резко. Луч солнца пробился сквозь шторы и упал на подушку. Наташа проснулась и обнаружила, что лежит одна. Сердце испуганно ёкнуло. Она села на кровати, оглядываясь. Диван был сложен, на нем лежала записка. Почерк Нугзара – размашистый, но небрежный. «Наташ, я на работу. Спасибо за ночлег. Вернусь вечером. Н.». Ни слова о том, что она сделала ночью. Он что, не заметил? Или сделал вид, что не заметил? Или просто решил не поднимать эту тему? Весь день она провела как на иголках. Работа не лезла в голову. Она то и дело ловила себя на том, что прислушивается к звукам подъезда, к шагам на лестнице. Около семи вечера в замке повернулся ключ. Вошел Нугзар. Вид у него был измученный, под глазами залегли тени. Он работал на стройке – тяжелый физический труд. Наташа знала это. Знала, что он приходит выжатый как лимон. Он неловко кивнул ей, стащил ботинки, прошел в зал и почти рухнул на диван, не раскладывая его. Просто лег на спину, сложив руки на животе, и закрыл глаза. В груди у Наташи защемило. Она поставила на плиту чайник, но не стала ждать, пока он закипит. Что-то внутри неё решило: сейчас или никогда. Она не может больше ходить вокруг да около. Она боялась, что если промедлит, то трусость возьмет верх. Девушка вошла в зал. Он лежал с закрытыми глазами, но, судя по дыханию, не спал. Она подошла к дивану и, не спрашивая разрешения, не говоря ни слова, легла рядом с ним. Диван был узким, и ей пришлось лечь на бок, вплотную к нему. Она положила голову ему на грудь и обняла. Мужчина вздрогнул. Его тело под ней напряглось. Руки, сложенные на животе, дрогнули, но он их не разомкнул. — Наташ… — его голос был хриплым и неуверенным. — Ты чего? Не надо, наверное… — Тихо, — прошептала она, чувствуя, как колотится его сердце – теперь уже гораздо быстрее. — Просто лежи. Дай мне минутку. Она лежала на его груди, слушая этот ускоряющийся ритм, и гладила его по плечу, по руке. Её пальцы скользнули по ткани его футболки, ощущая рельеф мышц. Он все еще был сильным, хоть и сильно похудел. Она вспомнила его прежнего: широкоплечего, крепкого, с руками, которые могли поднять её как пушинку. Господи, как же она скучала по его силе. Её ладонь медленно двинулась вниз, по его животу. Гибадуллин перестал дышать на секунду. Пальцы легли на ремень его джинсов, погладили пряжку. Она чувствовала, как Нугзар напряжен, как он боится поверить, как он ждет подвоха. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. В полумраке комнаты они казались почти черными, полными боли и недоверия. — Я знаю, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Я знаю, что ты не изменял мне. Я была дурой. Я была слепой, гордой дурой. И я разрушила всё. Прости меня, Нугзар. Прости меня, пожалуйста. Он смотрел на неё не мигая. Его кадык дернулся, когда он сглотнул. Он хотел что-то сказать, но она не дала. Вместо этого она взяла его руку и положила себе на спину. Его ладонь легла на изгиб её талии неловко, почти испуганно. Она накрыла его ладонь своей, прижала крепче. — Я так скучала, — выдохнула она. — Я не могу без тебя. Не могу. Просто позволь мне… дай мне почувствовать тебя. Пожалуйста. И она, приподнявшись на локте, поцеловала его. Сначала легко, почти невесомо коснувшись губами его губ. Он не ответил, словно окаменел. Но она была настойчива. Она целовала его верхнюю губу, нижнюю, уголок рта, снова губы, теперь уже с большим нажимом, вкладывая в этот поцелуй всю свою тоску, всю свою любовь, все два года одиночества. И он дрогнул. Сначала его губы едва заметно шевельнулись в ответ, потом его рука на её спине сжалась, прижимая её к себе. Она оторвалась от его губ и стала целовать ниже – подбородок, шею. Её пальцы тем временем расстегивали ремень на его джинсах. Нугзар замер снова. Он попытался поймать её руки: — Наташ, не надо… ты не должна… если это из-за того, что я живу у тебя, я не хочу, чтобы ты чувствовала себя… — Замолчи, — перебила она, поднимая на него глаза. — Это не из-за этого. Это потому что я люблю тебя, дурак. Я всегда тебя любила. А теперь лежи и расслабься. Её пальцы справились с ремнем, с пуговицей, с молнией. Она потянула джинсы вниз, Нугзар, все еще в каком-то оцепенении, приподнял бедра, помогая ей. Джинсы полетели на пол. Она легла между его разведенных ног, опираясь на локти. Её ладонь легла на его пах поверх ткани боксеров. Она чувствовала, как под тонким хлопком наливается теплом и твердеет его плоть. Нугзар шумно выдохнул и снова закрыл глаза, то ли от стыда, то ли от нахлынувших ощущений. Она гладила его сквозь боксеры медленно, ласково, кончиками пальцев обводя наливающуюся кровью головку члена, проступающую под тканью. Она чувствовала, как он реагирует на каждое её прикосновение, как его тело, несмотря на все мысленные запреты, отвечает ей. Как он оживает под её рукой. Это было невероятно, это опьяняло. Она, его жена, его единственная женщина, которую он на самом деле любил, возвращала себе то, что принадлежало ей по праву. Пальцами она подцепила резинку его боксеров и потянула вниз. Освобожденный член качнулся, упираясь головкой в живот. Наташа обхватила его у основания, и Нугзар тихо, сквозь зубы, застонал. Её ладонь двигалась вверх-вниз, медленно, изучающе. Она помнила каждую венку на этом члене, помнила его вес и форму, помнила, как он ощущается во рту и внутри. Это была такая родная, такая интимная часть его тела. Часть его самого. Она наклонилась и губами коснулась головки. Провела языком по уздечке, слизывая выступившую каплю смазки. Нугзар дернулся, его рука инстинктивно легла ей на голову, но тут же отдернулась, словно он испугался. Наташа поймала его ладонь и вернула обратно. — Все хорошо, — прошептала она, на секунду отрываясь от своего занятия. — Не сдерживайся. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. И она взяла его член в рот. Глубоко, до самого основания, так, что головка уперлась в горло. Нугзар всхлипнул, его пальцы запутались в её волосах, но не сжимали, не давили, а просто держались, как за единственную надежду. Она двигалась ритмично, вбирая и отпуская его, посасывая, лаская языком набухшие вены, обводя языком головку. Она действовала не спеша, смакуя каждое мгновение, наслаждаясь его вкусом, его запахом, его тихими, беспомощными стонами. Она чувствовала, как он приближается к пику. Его дыхание стало прерывистым и частым, бедра начали мелко подрагивать, член в её рту запульсировал. Она опустилась еще глубже, принимая его целиком, и Нугзар, не в силах больше сдерживаться, кончил. Горячая, вязкая струя ударила в горло. Он застонал громко, отчаянно, всем телом подаваясь ей навстречу, а его руки на её затылке наконец-то сжались, но бережно, не делая больно. Он не видел ничего, перед глазами плыли круги, в ушах шумело. Он чувствовал только её влажный, горячий рот и её язык, который продолжал ласкать его даже после того, как всё было кончено. Когда она наконец выпустила его, мягко поцеловав в головку напоследок, он лежал совершенно обессиленный, раскинув руки. Грудь его тяжело вздымалась. Она поднялась, вытерла губы тыльной стороной ладони и легла рядом, закидывая ногу на его бедра. Её промежность прижалась к его бедру, и он почувствовал, какая она горячая и мокрая там, сквозь тонкую ткань её леггинсов. Она обняла его за шею, притянула к себе. — А теперь, — прошептала она ему в ухо, — я хочу, чтобы ты вспомнил нашу первую ночь. Помнишь? Когда мы только поженились? Ты был таким нежным, таким… любящим. Будь таким сейчас. Прошу тебя. Её слова стали для него спусковым крючком. Словно пелена спала с его глаз. Он повернул голову, посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом, в котором читалось всё: и боль, и вина, и стыд, и робкая, пробивающаяся сквозь весь этот мрак надежда. И что-то еще. Что-то глубокое, как море. Любовь. Он перевернулся на бок, лицом к ней. Его большая ладонь легла на её щеку, большой палец нежно погладил скулу. Он поцеловал её. Этот поцелуй был совсем не таким, как тот, первый, несколько минут назад. Тот был поцелуй-вторжение, поцелуй-отчаяние. Этот был поцелуй-узнавание. Поцелуй-возвращение. Он целовал её медленно, лаская её губы, её язык, изучая её заново, как будто пил её. Его вторая рука легла на её бедро и медленно поползла вверх, задирая футболку. Он гладил её спину, позвоночник, лопатки. Она таяла под его руками, как воск. Ей хотелось плакать от счастья. Всё было правильно. Всё было на своих местах. Он стянул с неё футболку, потом леггинсы вместе с бельем. Она осталась полностью обнаженной, раскрытой перед ним. Он смотрел на неё, и в его глазах стояли слезы. Слезы мужчины, который потерял всё и обрел снова. Он целовал её плечи, ключицы, грудь, обводил языком соски, заставляя её выгибаться ему навстречу. Он спускался ниже: живот, пупок, нежная кожа внутренней стороны бедер. Наташа закинула ногу ему на бедро, прижимаясь к нему всем телом, и направила его руку к своей промежности. Он послушался. Его пальцы, грубые снаружи, но невероятно чуткие внутри, раздвинули влажные складки, нашли клитор и начали ласкать его мягкими, круговыми движениями. Он знал её. Он знал каждую точку, каждый уголок её тела. Даже спустя два года его пальцы помнили, что ей нужно. Наташа застонала, впиваясь ногтями в его плечи. Ей было мало. Она хотела большего. — Войди в меня, — попросила она, снова направляя его. — Пожалуйста. Его член уже снова стоял, твердый и горячий. Она помогла ему, обхватила пальцами основание его члена и приставила головку к своему входу. Он замер на секунду, глядя ей в глаза, словно спрашивая разрешения. Она кивнула и подалась бедрами вверх. Он вошел медленно, миллиметр за миллиметром, давая ей привыкнуть. Она была узкой, тесно . Но он знал, как нужно. Он двигался до самого основания, заполняя её целиком, и замирал, давая ощутить эту наполненность. Головка его члена упиралась в самую глубокую точку, в то самое место, которое, казалось, было создано только для него. Он начинал движение медленно, плавно, почти лениво. Каждый толчок был выверен, полон любви и внимания. Он двигался так, словно они танцевали этот танец тысячи раз. Его лобок терся о её клитор при каждом движении, посылая волны удовольствия по всему телу. Наташа заново открывала его для себя. Нет, это был уже не тот порывистый и страстный Нугзар из их прошлой жизни. Этот мужчина был сосредоточен на ней, на её удовольствии, на их единении. Он был внимателен как никогда. Он ловил каждый её вздох, каждое движение её бедер, и подстраивался, находя идеальный ритм. — Ты прекрасна, — шептал он, покрывая поцелуями её лицо, губы, веки. — Ты самая красивая. Самая родная. Я так люблю тебя. Я так скучал. Прости меня… Прости, что я тогда напился и допустил это. Прости, что не смог достучаться до тебя. Прости за эти два года. Я умирал без тебя, Наташка… Она отвечала ему поцелуями, прерывистым дыханием, стонами, которые становились все громче. Слова были не нужны. Их тела говорили за них. Его толчки стали чуть быстрее, чуть глубже. Она двигалась с ним в унисон, встречая каждое его движение. Наслаждение нарастало, скручивалось тугой пружиной внизу живота. — Я кончаю, — выдохнула она, зажмуриваясь. — Нугзар… я… И она разлетелась на тысячу осколков. Оргазм прокатился по ней мощной, горячей волной, сжимая всё внутри, выбивая воздух из легких. Она выгнулась дугой, прижимаясь к нему. И в этот момент, чувствуя, как её тело сжимается вокруг его члена, Нугзар тоже не выдержал. Он кончил с глухим, сдавленным стоном, изливаясь глубоко в неё, уткнувшись лицом в её шею. Его тело сотрясала крупная дрожь. Они долго лежали так, не размыкая объятий, обессиленные, опустошенные и в то же время наполненные до краев. Их влажные, разгоряченные тела остывали. Нугзар перекатился на спину и притянул Наташу к себе, укладывая её голову на свое плечо. Она снова закинула на него ногу, обнимая. Тишина была уютной, родной. И вдруг в этой тишине раздался всхлип. Она подняла голову. Нугзар лежал, закрыв глаза рукой, но по его щекам текли слезы. Плечи его вздрагивали от беззвучных рыданий. Человек, который два года носил в себе эту броню молчаливости и серьезности, наконец сломался. Рухнули все стены. — Нуги, — прошептала она, называя его тем детским, ласковым прозвищем, которое использовала только в моменты особой нежности. — Нуги, милый, ну что ты? Перестань. Все же хорошо. Мы вместе. Слышишь? Мы вместе. Он только крепче обнял её, прижимая к себе с такой силой, будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе. Его голос был глухим и прерывистым. — Я думал, это сон, — выдавил он. — Я столько раз видел этот сон. Как ты возвращаешься. Как говоришь, что прощаешь. А потом просыпался один. В пустой комнате. И это было хуже всего. — Это не сон, — она поцеловала его мокрую от слез щеку. — Это я. Это правда. — Я не заслужил… я думал, ты ненавидишь меня… — Я никогда тебя не ненавидела, — честно ответила она. — Я ненавидела саму себя. За то, что не выслушала. За то, что потеряла. За то, что… Она замолчала. Внутри что-то оборвалось. Пришло время сказать ему то, о чем она молчала два года. О том, что он имел право знать с самого начала. — Нугзар, — начала она, и её голос стал серьезным. — Когда я тебя выгнала… Через две недели у меня случился выкидыш. Он замер. Даже дыхание остановилось. Она чувствовала, как его сердце под её ладонью сначала пропустило удар, а потом забилось с бешеной скоростью. — Я была беременна, — продолжила она, глотая слезы. — От тебя. Я не знала об этом, когда мы поссорились. Узнала только в больнице, когда меня привезли с кровотечением. Было уже поздно. Я потеряла нашего ребенка, Нугзар. Нашего малыша. Его молчание было оглушительным. Затем его тело содрогнулось в новом, еще более сильном приступе рыданий. Это был даже не плач, а какой-то животный, полный боли вой, вырвавшийся из самой глубины души. Ребенок. У них мог быть ребенок. Семья. А он даже не знал. Ничего не знал. Наташа прижалась к нему всем телом, пытаясь унять его дрожь, успокоить, поделиться своим теплом. Она гладила его по голове, целовала в висок, в плечо. — Тише, тише, мой хороший, — шептала она. — Этого уже не изменить. Мы оба виноваты. Мы оба заплатили за свою глупость. Но теперь всё будет по-другому. Я тебе обещаю. Прошло, наверное, полчаса, прежде чем он немного успокоился. Он лежал обессиленный, опустошенный, но уже не такой напряженный. Она чувствовала, как его пальцы неосознанно гладят её плечо. — Я больше никогда тебя не оставлю, — сказал он вдруг сиплым, но твердым голосом. — Клянусь тебе. Я брошу пить вообще. Я сделаю всё. Я… я отработаю. Я верну тебе всё, что ты потеряла. Всю любовь, всю заботу. Каждую секунду этих двух лет. — Перестань, — она приложила палец к его губам. — Ты уже всё вернул. Просто будь со мной. Этого достаточно. — Ты не понимаешь, — он покачал головой. — Я жил эти два года как в аду. Каждый день думал о тебе. Каждая женщина была не ты. Я всё разрушил. — Ты ничего не разрушал. Мы просто… ошиблись. Оба. В комнате снова повисла тишина, но уже совсем другого свойства. Светлая, наполненная надеждой. Наташа лежала на его груди и слушала, как мерно стучит его сердце. И вдруг она улыбнулась. Улыбка была такой широкой и счастливой, что Нугзар почувствовал это даже в темноте. — Знаешь что, — сказала она, приподнимаясь на локте и глядя на него сверху вниз. — Я не хочу терять больше ни минуты. Ни одного дня. — О чем ты? — О том, что завтра же утром мы пойдем в ЗАГС. И заново распишемся. Нугзар сначала замер, переваривая услышанное. А потом в его глазах мелькнул тот самый прежний, живой огонек, который она не видела целую вечность. Но тут же его сменило сомнение и почти суеверный страх. — Ты серьезно? Сейчас? Подожди… Наташ, это всё так быстро. Мне кажется, я сплю. Вот сейчас ты снова рассердишься на меня, назовешь дураком и выгонишь… Это ведь сон, да? Скажи честно, я сплю? Я боюсь открыть глаза и проснуться. Наташа расхохоталась. Легко, звонко, заливисто. Так, как не смеялась уже несколько лет. Она прильнула к нему всем телом, потерлась носом о его колючую от щетины щеку и прошептала прямо в губы: — Ты не спишь, глупый. И никакой ты не дурак. Ты просто фантазер. А теперь замолчи и дай мне тобой насладиться. И она снова поцеловала его, доказывая реальность происходящего самым убедительным из всех возможных способов. За окном медленно гасли огни, город засыпал, а в маленькой квартире на четвертом этаже двое людей, прошедших через непонимание и боль, начинали свою жизнь заново. С чистого листа.