Мандевилла

Вокруг Цу'тея дышало Древо Дома. Каждая вибрация живой древесины, каждый отдаленный скрип напоминали, что это место — не просто убежище, это здесь пульсирует сама Эйва. Сегодняшний ужин требовал порядка, уважения; это было празднование рождения новых жизней. Воин легко передвигался вокруг и следил за всеми приготовлениями, день был спокойным, без каких-либо проблем. И все же что-то в нем будто было не на своем месте. Цу'тей чувствовал, что нечто такое, что нарушит привычный порядок, должно произойти. Когда воина попросили принести еще сосуды из Древа Дома, Цу'тей кивнул и без колебаний вошел под огромные корни. Мягкий свет проникал сквозь полупрозрачные волокна стен, окрашивая все почти священным сиянием. Затем он услышал смех. Не один смешок или или два — много, громких и слишком радостных. Дети бежали по коридору, маленькие, ловкие тела, хвосты сталкивались друг с другом, беззаботный смех и слишком много игривости. Они пронеслись мимо него, будто живой ветер, почти касаясь его, выбегая наружу, всё ещё смеясь, всё ещё играя, как будто ничто не могло повлиять на их радость и задор. Было так приятно это видеть. Цу'тей повернулся, чтобы проследить за движением, — и то, что он увидел, привело его в ярость. Грейс была с ними. Она смеялась. Это был не сдержанный или вежливый смех. Он был открытым, лёгким, слишком интимным для того, кто не принадлежал к этому живому сердцу. Женщина сидела на корточках, разговаривая с одним из детей, её лицо было расслаблено и спокойно, и на это было больно смотреть. Как будто все её приняли. Как будто Эйва позволила этой иллюзии существовать. Когда их взгляды встретились, смех вокруг утих. Не медленно — резко. Как будто что-то было вырвано силой. Грейс выпрямилась, её плечи слегка опустились, сияние счастливого момента исчезло с её лица. Между ними повисла тяжёлая тишина, густая, как дым. Детский смех всё ещё эхом разносился снаружи, но внутри царило лишь напряжение. Ребёнок, который был рядом с ней, убежал, почувствовав, как нарастает напряжение между женщиной и воином. Цу'тей уставился на Грейс тяжелым горящим взглядом. Сначала пришла злость — сильная, мгновенная. Затем отвращение, глубокое и древнее, как незаживающая рана. Эта женщина ходила среди них, словно имела на это право. Словно могла прикасаться к священному, не платя за это. Каждый раз, когда он видел её там, он чувствовал ту же самую тяжесть в груди: воспоминание обо всём, что было отнято. Ей не следовало быть там. Не в этом месте, не среди этих детей, не в этот радостный день. Грейс открыла рот, словно хотела что-то сказать — объяснить, возможно, попросить разрешения существовать в этом пространстве. Но ни звука не вырвалось. Её взгляд смягчился, тяжёлый от вины, которую Цу'тей отказывался признавать. Печаль не стёрла всего того, что было сделано. Сожаление не вернуло то, что он потерял. Он стиснул зубы. В тот жестокий миг он желал, чтобы она чувствовала именно это: что на неё смотрят как на ошибку. Как на нечто неуместное, ненужное, несовместимое. Не говоря ни слова, Цу'тей прошёл мимо неё. Расправленные прямые плечи, твердые уверенные шаги, всё его тело словно говорило то, что его голос отказывался выразить. Проходя мимо Грейс, он почувствовал странный запах, никогда не принадлежавший этому лесу, почувствовал её присутствие как постороннее пятно в этом живом пространстве. Она осталась стоять позади него. Смех полностью прекратился. Осталась лишь тяжесть её опущенного взгляда и молчаливая уверенность в том, что как бы она ни старалась, она никогда не преодолеет эту невидимую дистанцию ​​между ними. Цу'тей двинулся дальше. Грейс оставалась на месте несколько секунд, которые показались ей слишком долгими. Затмение ещё не полностью окутало небо, но свет уже начал меняться, окрашивая лес странными, почти меланхоличными тонами. Это был неподходящий час для чего бы то ни было — и всё же, если она не заговорит сейчас, она может никогда не высказать то, что было на сердце. Женщина глубоко вздохнула. Тяжесть в груди не была чем-то новым. Она была старой, постоянной, как всё, чего Пандора молча от неё требовала. Но в тот момент было что-то другое: это была не абстрактная вина, не далёкая скорбь. Это был Цу'тей, ее бывший ученик. Это был его взгляд, пронзающий её, словно она была трещиной в этом живом мире. Она сделала шаг. Затем ещё один. Каждый шаг казался неправильным, навязчивым. Некоторые на'ви бросали на них любопытные взгляды, другие — подозрительные. Грейс игнорировала их все. Её взгляд был прикован к широкой спине Цу'тея, к его позе, слишком напряжённой для человека, обретшего покой. — Цу'тей… — позвала она тихим голосом, почти заглушаемым звуками остального мира. Он не ответил. Он продолжал идти дальше, словно не услышал её. Словно её не существовало. Это ранило сильнее любого крика. — Цу'тей, пожалуйста, — настаивала она чуть громче, сердце бешено колотилось. — Я просто… я просто хотела поговорить с тобой. Он остановился. Он не повернулся сразу. Последовавшая тишина была жестокой. Затем, медленно, Цу'тей повернулся к ней лицом. Сначала в золотых глазах не было взрывной ярости. В них было нечто худшее. Усталость. Старая боль. Сдержанная ярость, научившаяся выживать в тишине. — У тебя нет на это права, — сказал он низким, опасным голосом. — Не здесь. Не сегодня. Грейс тяжело сглотнула. — Я знаю, сейчас не самое подходящее время, но… — она замялась, подбирая слова, которые не прозвучали бы напрасно. — Я видела детей. Я просто помогала. Я не хотела… — Детей... — Это слово вырвалось у воина как удар. — Ты говоришь так, будто это всё стирает. Он сделал шаг вперёд. Не угрожая — обвиняя. — Ты думаешь, я не видел? — продолжил он. — Смеялась с ними. Прикасалась к ним. Как будто твои руки не были испачканы. Грейс почувствовала, как воздух покидает её лёгкие. — Цу’тей, — её голос дрожал. — Я никогда не хотела никому причинить боль. Я пыталась это остановить. Я кричала, я боролась с этим. Ты знаешь, что я… — Я не знаю, — перебил он, теперь уже громче. — И даже если бы знал, это ничего бы не изменило. Все вокруг словно замерло в ожидании, а они стояли друг напротив друга — бывшая наставница и бывший ученик. Некоторые Оматикайя незаметно отступили, чувствуя, что это не их дело. Другие наблюдали в почтительном молчании. Никто не осмеливался вмешаться. — Ты была там, когда это случилось, и ты ничего не сделала, — сказал Цу’тей, его глаза горели. — Ты все еще здесь, пока твой народ продолжает уничтожать все священное, а ты все продолжаешь ничего не делать! Грейс на мгновение закрыла глаза. Она была там. Она всегда была там. — Я слышал, как матери звали детей, которые не отвечали, — продолжил Цу'тей, его голос теперь был тяжелым, с какой-то надломленностью. — Я чувствовал, как их тела перестали двигаться под моими руками. Люди, которые мне доверяли. Люди, которых я обещал защищать. Люди, которых я любил. — Его голос дрогнул. — Хочешь знать, почему я не могу видеть тебя здесь? — спросил Цу'тей, безрадостно рассмеявшись. — Потому что каждый раз, когда ты ступаешь на эту землю, я вспоминаю тех, кого больше нет. Я помню, что у тебя всё ещё хорошая жизнь, в то время как у других ее отобрали. Грейс почувствовала, как слёзы подступают к глазам, прежде чем она смогла их остановить. — Я ношу это в себе каждый день, — сказала она дрожащим голосом. — Нет ни минуты, чтобы я не думала об этом. О том, что было отнято. О том, что я помогла разрушить. Я не прошу прощения, ожидая, что ты мне его дашь. Я просто… мне нужно было, чтобы ты знал, что я это чувствую. Что я… — Чувства никого не возвращают и ничему не помогают. На'ви подошёл ближе. Теперь они были слишком близко. Запах леса, смешанный с её запахом, одновременно вызывал у него тошноту и сбивал его с толку. — Можешь плакать, — сказал он, голос его дрожал, несмотря на жёсткость. — Можешь сожалеть об этом. Можешь даже верить, что Эйва тебя слушает. Но я жил, хороня своих мертвецов, пока ты ещё дышала и стояла рядом с теми, кто убил невинных детей за защиту нашего дома. Грейс не пыталась вытереть слёзы, хотя они все текли. — Я знаю, что никогда не буду здесь своей, — прошептала она. — Я знаю, что всегда буду здесь чужой. Но когда я вижу этих детей… когда вижу, как жизнь продолжается, несмотря ни на что… я просто хотела верить, что, может быть… может быть, это что-то значит. Цу'тей издал короткий, горький смех. — Это значит, что мы выжили несмотря на тебя. А не благодаря тебе. Это пронзило её, как лезвие. — Тогда ненавидь меня, — сказала она, наконец, голос её дрогнул. — Ненавидь меня, если это то, что тебя поддерживает. Но не говори, что мне всё равно. Потому что если что-то и разрушает меня больше, чем чувство вины, так это осознание того, что я никогда ничего не смогу исправить. На мгновение что-то сломалось внутри него. Недостаточно, чтобы простить. Недостаточно, чтобы сдаться. Но достаточно, чтобы почувствовать другую боль. Глаза Цу'тея заблестели, и он быстро отвернул лицо, словно сама слабость была предательством. — Ты не понимаешь, — сказал он теперь тише, почти устало. — Есть раны, которые не хотят закрываться. Потому что закрыть их означало бы принять то, что потеряно… ушло навсегда. Он сделал шаг назад. — И я этого не принимаю. Грейс стояла неподвижно, её слёзы были беззвучны, её тело было слишком маленьким для мира, который никогда не станет её. Она сделала ещё один глубокий вдох. Это была не смелость — это было отчаяние. Она знала, что зашла слишком далеко, что каждое слово было как соль на открытой ране, но что-то внутри неё отказывалось принять такой конец в молчании. Не после всего. Не после того, как услышала его боль, выраженную вслух. — Цу’тей… — снова позвала она, голос её был почти еле слышен. — Я знаю, что ничто из сказанного мной не сотрёт того, что произошло. Я знаю. Но… пожалуйста. Позволь мне попытаться заслужить твоё доверие. Он снова горько рассмеялся. Это был не громкий смех. Это не было жестоким в обычном смысле. Это был короткий, прерывистый звук, словно что-то уже треснуло внутри. — Доверие? — повторил воин, глядя на бывшую наставницу. Его золотые глаза горели ещё ярче. — Ты думаешь, это слово всё ещё что-то значит для меня? Грейс импульсивно сделала ещё один шаг к нему. — Я уже сказала, что не жду от тебя прощения, — быстро сказала она, боясь, что он уйдёт. — Просто знай, что я бы отдала всё, чтобы вернуться. Всё. Я… Она протянула руку. Не чтобы обнять его. Не чтобы остановить. Это был небольшой, почти инстинктивный жест — прикоснуться к его руке, чтобы поддержать разговор, который, казалось, ускользал сквозь пальцы. Мир замер. Прикосновения так и не случилось. Цу'тей отреагировал, даже не подумав. Резким, молниеносным движением он оттолкнул Грейс. Женщина потеряла равновесие, ее тело встретило землю и корни слишком быстро. Грейс сильно ударилась о землю, от удара у неё перехватило дыхание. Её руки оцарапались о толстые корни, спина болела от удара. На секунду она просто лежала там, оглушённая, пытаясь понять, что произошло. Тишина была абсолютной. Некоторые на'ви тут же обернулись. Другие замерли. Никто не подошёл. Цу'тей стоял над ней, его грудь поднималась и опускалась слишком быстро, словно его собственное тело боролось, пытаясь его удержать. — Не трогай меня! — крикнул он. Голос эхом разнёсся по Древу Дома, словно приглушённый гром. Грейс медленно подняла лицо, глаза широко раскрылись, из них потекли частые слезы — скорее от шока, чем от физической боли. — Я… я только хотела… — попыталась она сказать, голос её дрожал. — Замолчи! — почти выплюнул Цу’тей, его терпение иссякло. — Ты больше не имеешь права ничего от меня хотеть! Он провёл рукой по груди, словно пытаясь вырвать что-то изнутри себя. — Ты говоришь о доверии, как будто это мост, — продолжил он, голос его дрожал от ярости и чего-то ещё более глубокого. — Но ты только и сделала, что сожгла каждый из них! Грейс попыталась подняться, опираясь на одну руку, её тело подёргивалось. — Пожалуйста… — прошептала она, слёзы текли неудержимо. — Мне так жаль. Мне так, так жаль… Это был последний удар. — Довольно! — Он слегка наклонился вперед, указывая на нее, его глаза сияли яростью и невыносимой болью. — Я бы хотел, чтобы ты это почувствовала, — сказал он, каждое слово сочилось ядом, — все, что я чувствую сейчас. Я бы хотел, чтобы никогда не было дня, когда ты просыпаешься, ничего не помня. Чтобы каждый услышанный смех причинял тебе боль. Чтобы каждый ребенок, которого ты видишь, заставлял тебя задыхаться от чувства вины. Грейс зарыдала сильнее, инстинктивно сжавшись в комок. — Я бы хотел, чтобы ты никогда не обрела покой, — продолжил Цу'тей, голос его дрожал, но не смягчался. — Чтобы Эйва никогда не отвечала тебе, не потому что она жестока… а потому что ты не принадлежишь этому горю. Потому что этот груз слишком легок для того, кому еще есть куда вернуться, — воин тяжело дышал. — Ты хочешь прощения? — спросил он с презрением в голосе. — Я же хочу тишины. Я хочу, чтобы ты исчезла с моих глаз. Я хочу, чтобы ты никогда больше не смела прикасаться ко мне, как будто между нами еще что-то есть. Грейс наконец смогла сесть, обняв себя за плечи, словно пытаясь удержаться на ногах. Прежде чем Цу'тей успел что-либо сказать — прежде чем ярость обрела новые слова или жесты — накаленный воздух прорезал другой голос. — Грейс! Голос доносился не откуда-то поблизости. Он был торопливым, встревоженным. Её имя эхом разносилось среди живых корней, словно нечто неуместное, слишком чуждое этому священному месту. Цу'тей мгновенно повернул голову. И увидел. Жейк бежал к ним, уворачиваясь от тел, игнорируя взгляды, страх отразился на его заимствованном у на'ви лице. Когда его взгляд упал на Грейс на земле, его шаги на секунду замедлились — а затем они ещё больше ускорились. — Грейс! — снова позвал Джейк, уже стоя на коленях рядом с ней. — Эй, эй, ты в порядке? Что случилось? Он попытался прикоснуться к ней, его руки подрагивали, он не знал, куда их положить, чтобы не причинить ещё большей боли. Это стало толчком. Грудь Цу'тея вспыхнула по-новому, с ещё большим отвращением, с ещё большей горечью, чем прежде. — Конечно, — прорычал он, отступая в сторону и резко дернув головой. — Конечно, ты не одна. Джейк поднял взгляд, удивленный, растерянный, одна рука застыла возле плеча Грейс. — Цу'тей, я только что слышал, как кто-то звал… — Тихо! — Команда прозвучала тяжело, заставив некоторых Оматикайя вокруг них напрячься, английские слова вырвались, словно кислота, обжигающая горло. Цу'тей указал на Джейка, его золотистые глаза сияли как клинки. — Даже прося прощения и доверия, — выдохнул он, — ты всё равно приводишь в наш дом ещё одного такого, как ты. Близкого к нашему народу. Грейс попыталась пошевелиться. — Джейк… — пробормотала она слабым голосом, со слезами на глазах. — Всё в порядке. Пожалуйста… Но Цу’тей не остановился. — Ты думаешь, я забыл, кто он? — продолжал воин, его голос эхом отдавался раной и яростью. — Солдат. Так он представился. Как и другие. Как те, кто пришёл с машинами, с оружием, кто убил Сильванин! Джейк медленно поднялся, инстинктивно встав перед Грейс. — Я не такой, как они, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Я здесь, чтобы помочь. Я… — Лжешь, — перебил его Цу’тей. — Ты носишь другую кожу, учишь наши слова, ходишь среди нас, но остаёшься тем же. — Он сделал ещё один шаг. — Даже если бы я её простил, — и это слово прозвучало горько, почти невыносимо, — ты всё равно был бы захватчиком. А вы двое вместе — именно захватчики. Он указал на них обоих, не делая различий. — Демоны! Демоны, которые несут разрушение и смерть повсюду, куда бы ни пошли. Джейк почувствовал удар этих слов, словно кулак. — Это несправедливо, — парировал он, и гнев начал выплескиваться наружу, когда он подошёл ближе к Цу'тею. — Грейс пытается загладить свою вину. Она хороший человек. Она… — Джейк. — Её голос прервал его. Тихий. Хриплый. Но достаточно твёрдый. Грейс отрицательно покачала головой, прося тишины, не глядя на него. — Не усугубляй ситуацию, — прошептала она. — Пожалуйста. Джейк колебался, стиснув зубы, всё его тело напряглось между желанием драться и её просьбой. Цу'тей смотрел на это с открытым презрением. — Посмотри на это, — сказал он насмешливо. — Даже когда ты падаешь, ты всё равно тянешь за собой другого. Он устремил взгляд на женщину. — Ты говоришь, что чувствуешь это, — продолжил он. — Но ты продолжаешь открывать им двери. Ты продолжаешь верить, что близость стирает чувство вины, — он медленно покачал головой. — Ничего не изменилось. Взгляд Грейс опустился, слезы продолжали стекать по ее лицу. — Я никогда не говорила, что это изменилось, — ответила она еле слышным голосом. — Я лишь сказала, что чувствую это. На мгновение мир словно замер. Затмение углубило тени, свет Древа Дома пульсировал медленнее, тяжелее, словно усталое сердце. Цу'тей стоял там, глядя на них двоих — солдата и падшую женщину, живые символы раны, которая отказывалась заживать. — Тогда несите это вместе, — наконец сказал он, поворачиваясь спиной. — Больше не говори со мной, — это была точка. — Не сегодня. Никогда. Он ушел, не дожидаясь ответа. Тело напряглось. Взгляд устремлён вперёд. Боль усугубилась. Для Цу'тея не имело значения, как бы они ни пытались измениться — некоторые сущности всегда будут символом потери. А некоторые раны никогда не примут повязки. Ветер пронзил его, словно лезвия. Цу'тей слишком крепко сжал естественные поводья Зуки — отростки на ее голове, пальцы дрожали, ногти почти впивались в плотную плоть банши. Она рассекала небо широкими кругами среди гор, парящие острова зависали вокруг них, словно безмолвные гиганты. Воин едва их видел. Слёзы текли неудержимо, их срывал резкий ветер и грудь, казалось, вот-вот разорвётся. Это был не тихий, уважительный плач. Это был отвратительный надрывный крик сломанного существа, но в груди у него не было сил его сдерживать. Рыдания сотрясали всё его тело, заставляя его слишком сильно наклоняться, терять равновесие, сбиваться с ритма полёта. Зуки чувствовала это, oна всегда чувствовала. Банши издала короткий, тревожный крик, расправив крылья чуть шире, чтобы стабилизировать тело своего всадника, когда он едва не соскользнул в сторону. Связь между ними болезненно пульсировала — замешательство, тревога, что-то слишком неправильное, чтобы игнорировать это. — Нет, — прорычал Цу'тей сквозь зубы, его голос дрожал. — Лети вперед. Зуки инстинктивно замедлила ход, слегка повернув голову, чтобы попытаться увидеть его, понять. Воздух вокруг них изменился, полет стал более осторожным. Еще один всхлип вырвался из его груди, достаточно сильный, чтобы заставить его на мгновение обхватить ее шею. — Я сказал, продолжай лететь! — крикнул всадник, его голос был прерван ветром и болью. Банши ответила низким, тревожным звуком. Она снова попыталась замедлить ход, попыталась найти место для посадки среди висящих камней, взмахнув крыльями с контролируемой силой. Цу'тей взял управление на себя. Не с жестокостью — а с отчаянием. — Не останавливайся! — повторял он, почти умоляя. — Не сейчас. Связь вибрировала чем-то, чего Зуки не могла до конца понять: яростью, смешанной с невыносимой, переполняющей, казалось, все существо всадника болью. Она чувствовала, как дрожит его тело, чувствовала, как тёплая соль его слёз стекает и растворяется в ветре, чувствовала, что её всадник ранен, но не знала, где. Она повиновалась. Длинные тени затмения исказили небо, придав ему странные оттенки. Впереди горизонт был окрашен чем-то, что не принадлежало этому миру. Запах появился раньше, чем открылось всё пространство целиком. Металл. Дым. Что-то слишком мёртвое, чтобы быть естественным. У Цу'тея сжались внутренности. Ещё один всхлип, теперь сильнее, вырвался наружу, и он прикрыл лицо рукой, тщетно пытаясь сдержать плач. Это было бесполезно. Всё, что он держал в себе с самого Древа Дома — с давних времён — теперь обрушивалось подобно потоку, который невозможно было остановить. Сильванин. Голоса. Тела. Запятнанная кровью земля. Их глаза. Его рука на мгновение соскользнула. Зуки издала резкий крик тревоги и сильно взмахнула крыльями, корректируя полёт в последнюю секунду, прежде чем они оба потеряли слишком много высоты. — Прости… — пробормотал Цу'тей, слово прозвучало тихо, слабо, больше обращаясь к ней, чем к себе. Зуки ответила тихим, почти плачущим голосом, теперь летя с удвоенной осторожностью, даже не сбавляя скорости. Её сердце бешено колотилось под его сердцем. Цу’тей почувствовал стыд. Воин так не плачет. Будущий вождь не теряет контроль. Сильный на’ви не разваливается на части в небе. Но он так устал. Устал нести мёртвых. Устал быть сильным. Устал выживать, пока всё, что он любил, превращалось в воспоминания. Слёзы текли ручьём, теперь тихо, но постоянно. Всхлипывания перестали быть надрывными — они стали тяжёлыми. Каждый вдох давался с трудом, грудь болела, словно её сжимали невидимые руки. Когда впереди показалась база людей, освещенная холодным, агрессивным светом, что-то внутри воина ожесточилось. Плач не прекращался, но он изменился. Он превратился в сосредоточенный гнев. Он превратился в целеустремленность. Он превратился в нечто опасное. Он превратился в потребность. — Вниз, — попросил Цу'тей хриплым, едва слышным голосом. Зуки выпрямила тело и контролируемым пикированием спустилась, подчиняясь. Цу'тей вытер лицо предплечьем, глубоко вдохнул, заставляя свое тело подчиниться, снова выпрямиться. Слезы все еще текли, но теперь он игнорировал их. Зуки приземлилась среди деревьев, взмахнув крыльями. Крупные переплетенные корни скрывали ее тело от прямого взгляда с базы людей. Густая листва приглушала холодный свет, идущий издалека, размывая искусственные очертания, пока они не превратились лишь в искаженные тени среди зелени. Запах металла всё ещё ощущался, но он был разбавлен, смешан с соком и живой влажностью леса. Цу'тей медленно спешился. Его ноги едва держали его, когда коснулись земли. Он оперся одной рукой на бок Зуки, чтобы не упасть, тяжело дышал, грудь всё ещё горела, словно ее подожгли изнутри. Банши повернула к нему голову, осторожно коснувшись его мордой, с тревогой. — Я в порядке, — солгал он низким, хриплым от рыданий голосом. Зуки издала короткий, недоверчивый звук. Она сложила крылья, оставаясь на корточках среди деревьев, настороженная. Тишина была странной. Цу'тей на мгновение закрыл глаза. Грейс упала. Его собственный голос срывался на крик. Ненависть истекала из него как яд. И всё же… вот он, здесь. Так близко к человеческой базе. Так близко к нему, к небесному, которого он не может забыть. Вина обрушилась на него, словно тупой удар в грудь. Лицемер, подумал он, стиснув зубы. Он говорил это Грейс. Каждое резкое слово, каждое жестокое желание, брошенное, как лезвие. Он говорил, что они все одинаковы. Что им здесь не место. Что они несут смерть, куда бы ни пошли. И даже так, его инстинкты привели его туда. К Тому. Человеку, как и другие. Как и она. Гнев яростно обрушился на него самого. — Ты ненавидишь их, но все равно возвращаешься, — обвинял его внутренний голос. — Ты все равно выбираешь одного из них. Цу'тей провел рукой по лицу, чувствуя слезы, которые не прекращались. Том был другим. Так он говорил себе. Другим в том, как он слушал. Другим в тишине. Другим в невидимых шрамах. Они были похожи. Сломанный. Осознание заставило его сжать кулаки. — Нет, — пробормотал он почти с рычанием. — Он не такой, как ты. Но образ всё равно возник перед внутренним взором. Разговоры, которые длились слишком долго. Любопытные вопросы. Искреннее внимание. То, как Том смотрел на него без желания напасть в глазах. И то, что делал Цу'тей. Обучал словам. Объяснял ритуалы. Рассказывал истории, принадлежавшие его народу. Смеялся — по-настоящему смеялся — в моменты, когда не следовало смеяться. Приносил цветы. Грудь сжалась, воспоминание о прикосновениях стало слишком физическим. Инстинктивно рука воина потянулась к тому месту, где он всегда держал их — разные цветы, бережно прижатые к телу, защищённые от ветра. Ничего. Сердце замерло. Цу'тей слишком быстро опустил взгляд, его пальцы снова стали искать, теперь уже более внимательно. Он провел рукой по боку, по поясу, по ткани, чувствуя лишь пустоту. Нет. Дыхание участилось. — Нет… — Он повернулся боком, осматривая другую сторону тела, затем грудь, затем спину, его движения становились все более отчаянными, менее уверенными. Ничего. Цветка там не было. Должно быть, он где-то выпал. Эта мысль пронзила воина. Отчаяние занимало слишком много места для чего-то, что, как он постоянно мысленно убеждал себя, не имело значения. Его руки дрожали, когда он повторял движения, похлопывая по каждому месту, где мог бы быть цветок. — Где он… — вырвался прерывистый шепот. Связь с Зуки снова вибрировала, улавливая внезапный всплеск паники. Банши беспокойно заерзала, слегка взмахнув хвостом и ударив им по земле, издавая низкий предупреждающий звук. Он еще не разорвал связь. Цу'тей дышал слишком быстро. Цветок был не просто цветком. Это был жест. Выбор. Предательство, которое он совершал каждый раз, когда приходил. И он потерял его. Гнев вернулся с удвоенной силой. Против Грейс, против Жейка, против людей, против Тома. Против самого себя. Он прижал руку ко лбу, плечи дрожали, зубы были сжаты так сильно, что причиняли боль. — Глупый, — прошептал он дрожащим голосом. — Слабый. Ветер проносился сквозь листья, донося издалека гул базы. Он стоял там, скрытый. Почти у дверей врага. Без цветка. И с сердцем, более открытым, чем он когда-либо признал бы. Зуки приблизилась молча. Прикосновение её головы к плечу Цу'тея было нежным, слишком осторожным для существа, состоящего из крыльев, клыков и когтей. Связь вибрировала низко, ровно, неся в себе нечто, что не было ни вопросом, ни сигналом тревоги — это было внимание. Присутствие. Он медленно поднял взгляд. Банши наклонила голову и едва заметным движением указала мордой в сторону, где растительность сгущалась между мощными корнями дерева. Листья там почти не шевелились от ветра, словно охраняя нечто сокровенное. Цу'тей нахмурился. Он сделал несколько шагов в этом направлении, на сердце было слишком тяжело, чтобы питать какие-либо надежды. Когда на'ви отодвинул ветки и на мгновение разорвал связь с Зуки, чтобы сосредоточиться на том, что увидел, то, что он обнаружил, заставило его желудок сжаться. Цветы. Их было несколько. Слишком маленькие. Хрупкие. Увядшие. Лепестки не все сохранились на цветах, некоторые увяли, другие упали на темную землю. Цвет, который должен был быть ярким, казался поблеклым. Это были цветы, которые пытались расти на этой неправильной границе между живым и мертвым миром. Уродливые. Несовершенные. Цу'тей почувствовал, как сжались его челюсти. Нет, подумал он с почти жестокой твердостью. Они не годились. Они были недостойны его. Они не были тем, что он обычно приносил. Они не соответствовали тому жесту, который он задумал, даже зная, что не должен был этого делать. Воин отступил назад, отдернув руку, словно прикосновение к этим несовершенным цветам могло запятнать что-то, что он все еще пытался сохранить в себе. Зуки издала тихий, растерянный звук. Цу'тей на мгновение закрыл глаза, глубоко вздохнул, и когда снова открыл их, решение уже было принято. Увядшие цветы останутся там, как и все, к чему прикасался и что оставлял после себя человеческий мир. Он осторожно сорвал один из них. Повернулся, не оглядываясь, и направился к базе небесных. Он чувствовал, что вот-вот снова начнет терять контроль над собой, его речь станет бессвязной. Земля изменилась под его ногами, сменилась протоптанными тропами, затем более твердой поверхностью. Искусственный свет прорезал тени, холодный, белый, безликий. Цу'тей держал голову высоко. Цветок он бережно держал между пальцами. Его сердце было открыто. Гнев всё ещё горел, но он уже мог сдержать себя, слёзы перестали течь. База предстала перед ним во всей неестественности. Он огляделся. Место, где он обычно останавливался, где оставался, где ждал, изменилось. Там стоял корабль. Большой. Новый. Еще не остывший от полета. Грудь Цу'тея сжалась. Значит, он больше не один. Первым порывом было повернуться, исчезнуть, уйти как можно скорее обратно в лес, прежде чем кто-нибудь его увидит. Прежде чем всё станет ещё хуже. Но он не повернулся. Его рука сжала цветок, и его тело точно само двинулось вперёд. Решительно. Упрямо. Почти непокорно. Он подошёл к краю базы, к знакомой тропинке, игнорируя неудобство, которое, казалось, ощущалось кожей. И тут что-то упало. Цу'тей мгновенно обернулся, всё его тело напряглось. С корабля сошла молодая женщина. Он узнал её, он видел её раньше, там, с Томом — в другое время. У неё не было видимого оружия, только эта странная дыхательная маска, и, казалось, она держала в руках коробку, которая теперь лежала на земле. Её взгляд встретился с его, задержавшись на мгновение, она стояла перед ним прямо, оценивая. Цу'тей не двигался. Она первая заговорила. — Привет… — сказала женщина осторожным голосом, словно проверяя звук в пространстве между ними. Она медленно шагнула к кораблю, словно желая сохранить что-то прочное между собой и на'ви. Цу'тей ответил прямо. — Том. Слово прозвучало сухо, резко, скорее как требование, чем как вопрос. Человеческая женщина моргнула, смущённая. — Том? — повторила она, слегка наклонив голову. Затем её взгляд опустился, проследив за линией его руки, пока она не остановилась на цветке. Эффект был мгновенным. Что-то изменилось в её лице. Брови слегка приподнялись, и молчаливое понимание, казалось, встало на своё место, словно подходящая недостающая часть. Уголки её губ смягчились, почти превратившись в сдержанную улыбку — не насмешливую, а удивлённую. Женщина снова посмотрела на на'ви. — Ах… — пробормотала она, скорее себе, чем Цу'тею. Она глубоко вздохнула, прежде чем снова заговорить. — Он спит, — сказала она. — Сегодня он чувствовал себя не очень хорошо. Эти слова странным образом задели Цу'тея. Значит, он заболел. Возникло непреодолимое желание позвать Тома по имени, всё-таки постучать в окно и увидеть его — но Цу'тей сдержался. Он оставался неподвижным. Его взгляд был прикован к небесному человеку, его тело напряглось. Его присутствие там было невозможно игнорировать. — Кстати, меня зовут Труди, — сказала она, нарушив молчание, не дожидаясь вопроса, и сделав небольшой шаг ближе к свету, — и я знаю, кто ты. Это ничего не изменило. Между ними по-прежнему ощущалась тяжесть. — Ты… в порядке? — спросила она, слишком осторожно, чтобы её слова звучали непринужденно. Вопрос прозвучал нелепо. В порядке? Он взорвался, выпалил всё, что держал в себе, о присутствии Грейс среди них, он, вероятно, причинил ей боль и даже не почувствовал угрызений совести. Он испортил момент счастья, и когда вернется, ему придётся поговорить с Моат и Оло'эйктаном о случившемся. Он привязался к человеку, которого впервые увидел плачущим, и теперь приходил каждую ночь, чтобы поговорить с ним, посмеяться вместе, чему-то научить — и даже при этом он кричал на Грейс, говорил, что она во всём виновата, и всё ещё злился на неё. Но на Тома он совсем не злился. Он всё ещё страдал из-за Сильванин, и всё же, по какой-то причине, он обнаружил, что ему нравится общество человека того же вида, который её убил. Ничего не было в порядке. Ничего не было в порядке уже давно. — Это не твоя забота, небесная женщина, — ответил на'ви сухим голосом, без видимых эмоций. Он повернулся спиной, решив уйти раз и навсегда. Каждый шаг, который он собирался сделать, был попыткой утвердиться в своем выборе, не оставлять больше трещин и сомнений. — Мне знаком этот взгляд. Эти слова дошли до него прежде, чем он успел окончательно уйти. Цу'тей снова остановился и искоса взглянул на неё. Женщина продолжила: — Я видела этот взгляд раньше. У людей, которые возвращаются целыми снаружи, но сломленными внутри. — Она глубоко вздохнула. — Тебе не обязательно отвечать. Но я знаю, когда кому-то нужно поговорить. Или просто… когда им нужно утешение. Он ничего не сказал. Не повернулся. Не согласился. Не отрицал. Его молчание её не отпугнуло. — Была война, — начала Труди без предупреждения, словно говорить было проще, чем спрашивать разрешения. — До того, как я сюда приехала, — ветер дул между ними, неся металлическую пыль. — Я летала, — продолжила она. — Я думала, что это отдалит меня от худшего. Что пребывание в воздухе убережет меня от грязи. Короткая пауза. — Это не так. Цу'тей почувствовал, как что-то странное шевельнулось в его груди, против его воли. — Я потеряла людей, — сказала небесная. — Друзей. Людей, которых я обещала защищать. И худшее было не в том, чтобы видеть, как они погибают… а в том, чтобы остаться в живых после этого. Тяжелая фраза повисла в воздухе. — Все ожидали, что я смирюсь, — продолжила Труди. — Чтобы быть сильной. Чтобы быть полезной. Никто не спрашивал, могу ли я спать. Могу ли я дышать, не помня ничего. Они просто сказали мне принять это. Она сделала небольшой шаг, но не подошла слишком близко. — Я была опустошена, — заключила она. — И притворство, что всё в порядке, чуть не сломило меня сильнее войны. В один день я сорвалась, и они решили, что я недостаточно управляема, чтобы оставаться в моем мире, поэтому отправили меня сюда. Тишина вернулась. Цу'тей оставался спиной к ней, его тело было напряжено, но что-то внутри него сдалось — не явно, не настолько, чтобы это можно было назвать слабостью. Просто достаточно, чтобы прислушаться. — Это не слабость. Это истощение. — Она перенесла вес на одну ногу. — Когда ты просыпаешься каждый день с чем-то давящим здесь, — она коснулась груди двумя пальцами, — и всё равно встаёшь. Ешь. Работай. Улыбайся, чтобы не вызывать вопросов. Появилась горькая полуулыбка. — Люди думают, что это мужество, — она покачала головой. — Но зачастую это просто вопрос выживания. Так что я знаю этот взгляд… Её взгляд на мгновение скользнул к окну базы, где свет оставался выключенным. — Том долго живёт вот так… с этим взглядом, вот так. Фраза прозвучала просто, но тяжело. — Каждый день, — продолжила Труди. — Он просыпается уже уставшим. Носит в себе то, что никто здесь не видит, вещи, которые не отражаются в отчётах или экзаменах. Труди снова посмотрела на Цу'тея. — И даже несмотря на это, он старается. — Последовала короткая, уважительная пауза. — Он старается быть добрым, когда всё в нём хочет отключиться. Старается проявлять интерес к вещам. Старается верить, что завтра может быть по-другому, — она тяжело сглотнула. — Иногда это ранит сильнее, чем стоять неподвижно. Потому что попытка порождает надежду… а надежда может причинить боль. Ветер снова подул между ними, и Труди скрестила руки. — Сегодня ему было нехорошо, — сказала она. — Но даже когда ему плохо, он настаивает на том, чтобы быть рядом. На том, чтобы проявлять заботу. В этом вы ничем не отличаетесь от нас. Она снова посмотрела на цветок в руке Цу'тея, и на этот раз не улыбнулась. Цу'тей наконец повернулся. Не сразу, не резко — а словно кто-то решил что-то слишком серьёзное, чтобы откладывать. Его взгляд скользнул по Труди, не задерживаясь, лишь на секунду застыв на тёмном окне базы. Затем воин подошёл к ней. Каждый шаг казался продуманным, сдержанным, словно любое неверное движение могло сломать что-то, что ещё держалось на честном слове. Он остановился на почтительном расстоянии, протянул руку. Цветок покоился там. Маленький и хрупкий. Увядший. С отсутствующими лепестками. Несовершенный. Труди опустила глаза, прежде чем принять этот жест, словно понимая его. — Прошу, отдай ему, — сказал Цу'тей тихим, но твердым голосом, несмотря на хрипоту. — Когда он проснется. Когда ему станет легче. Это была одновременно и просьба, и решение. Она осторожно сжала цветок в руках, словно держала что-то слишком хрупкое для этого сурового мира. — Хорошо, я отдам его ему лично в руки, — серьезно ответила девушка, опустив взгляд на лепестки. Труди снова подняла глаза, готовая что-нибудь сказать — что угодно. Цу'тей уже уходил. Лес поглотил его, едва он успел сделать несколько шагов.