Мандевилла

Затмение окутало лес, сияние всего вокруг делало окрестности таинственнее и загадочнее. Цу'тей сидел возле Древа Душ, достаточно далеко, чтобы никто не увидел его, если кто-то решит пойти туда. Высокие, переплетенные корни создавали глубокие тени, и воин выбрал один из них в качестве укрытия, частично спрятавшись, согнув колени и прислонившись спиной к живому стволу. Между пальцами он аккуратно держал и плел ожерелье-косичку. Тонкие волокна, мелкие натуральные бусины и маленькие камни — всё было выбрано с тщательным вниманием. Ожерелье было простым, предназначенным для ношения в волосах — ничего броского, ничего, что привлекало бы слишком много внимания. Именно поэтому оно так понравилось ему самому. Может быть, он отдаст его Арвоку, когда закончит плести. Эта мысль не была наполнена внезапностью, она просто возникла, легкая, как повторяющееся движение его пальцев. На'ви аккуратно переплетал нити, затягивал их, поправлял, мерно дыша. Каждый узелок он завязывал с терпением, словно само время здесь замедлилось специально для него. Спокойствие этого места начало действовать. Его всегда напряженные плечи полностью расслабились. Его сжатые челюсти расслабились, он сам этого не осознавал. Тяжесть недавних событий — резких слов, трудных решений, взглядов, которые все еще горели — отступила назад, не разрешенная, но, по крайней мере, отдалившаяся. Там, под приглушенным светом затмения, Цу'тей позволил себе просто существовать. — Это действительно хорошее место, — произнес глубокий, низкий голос, — когда хочешь избавиться от собственных мыслей. Сердце Цу'тея мгновенно подскочило. Его пальцы перестали сплетать вместе нити и бусинки. Воину не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это. Тем не менее, его тело отреагировало раньше, чем разум: спина выпрямилась, плечи выровнялись, осанка стала тверже. Ожерелье было забыто в его руках, когда он поднял взгляд. Эйтукан пришел к Древу душ. В тоне его голоса не было авторитета, приказа, осуждения. Просто присутствие. И всё же игнорировать его было невозможно. Оло’эйктан оставался частично в тени, его глаза были внимательными, спокойными, словно он прибыл туда совершенно не торопясь. Пожилой вождь вообще не отличался многословностью и суетливостью. Цу’тей склонил голову в знак уважения, жест был сдержанным, но искренним. — Я не знал, что ты придёшь, — сказал он, голос его был более сдержанным, чем он себя чувствовал. Эйтукан сделал шаг вперёд, ровно настолько, чтобы слабый свет затмения коснулся его лица. — Мы не всегда приходим, потому что знаем, — ответил он. — Иногда мы просто чувствуем, что кому-то нужен собеседник. Воздух между ними на мгновение застыл. Цу’тей сжал ожерелье сильнее, чем нужно, затем ослабил хватку. Медленно он снова глубоко вздохнул. Может быть, он не так уж и скрывался. И, может быть, Эйва это прекрасно понимала. Эйтукан ничего не говорил сразу. Он приблизился лишь настолько, чтобы разделить с молодым воином молчание, соблюдая дистанцию, не вторгаясь в чужие дела. Его присутствие было ощутимым, укоренившимся, как само Древо Душ, и это облегчало тишину — сделало ее почти необходимой. Взгляд Цу'тея снова опустился на ожерелье между пальцами. Он на мгновение замешкался, прежде чем возобновить движение, словно спрашивая разрешения без слов. Когда Эйтукан не двинулся с места, не заговорил, Цу'тей продолжил плетение, теперь уже медленнее, каждый жест был слишком осторожен для того, кто нес на своих плечах столько ответственности. — Прошло несколько дней с тех пор, как ты перестал выполнять назначенное тебе наказание, — произнес вождь клана твердым, но без резкости голосом. Руки Цу'тея дрогнули. Движение плетеной косички в руках на мгновение потеряло ритм, почти незаметное, но достаточное, чтобы выдать его. Его плечи слегка ссутулились, словно воздух внезапно стал холоднее. Он не поднял взгляда. — Я… — начал он, и ему понадобилось глубоко вздохнуть, прежде чем продолжить. — Я прошу прощения. Слова прозвучали тихо, сдержанно, без попыток защититься. Ожерелье оставалось зажатым между его пальцами, и он провел большим пальцем по одной из бусин, словно это удерживало его на месте. Эйтукан молча наблюдал за реакцией собеседника. Затем медленным, тяжелым движением он сел рядом с Цу'теем. Не впереди. Не выше, на более высокие корни. Рядом. Корень позади них тихонько заскрипел под тяжестью их тел, и один этот жест уже говорил больше, чем любое порицание. — Лидер, — начал олоэйктан, глядя прямо перед собой, а не на молодого мужчину, — тоже совершает ошибки. — Цу'тей тяжело сглотнул. — Определение этой ошибки — не отрицание её, — продолжил лидер, — а её исправление. Даже если для этого нужно сделать что-то, что нам не нравится. Даже если это задевает нашу гордость или причиняет боль. Эйтукан ненадолго замолчал, не дожидаясь ответа. — Наказание не предназначено для унижения, — сказал он. — Оно призвано напомнить нам, что наши действия влияют на других. Правильные они или неправильные, они влияют на других. Между ними снова воцарилась тишина, густая, но не удушающая. Эйтукан глубоко вздохнул, прежде чем продолжить. — Не думай, что мне нравится их присутствие здесь. Цу'тей ещё крепче сжал ожерелье. — Они не принадлежат этому месту. Не так, как мы. И я им не доверяю, после всего, что произошло. Оло'эйктан слегка повернул голову, ровно настолько, чтобы Цу'тей понял, что его тоже включают в эту правду. — Но Мо'ат кое-что увидела, — добавил вождь. — Что-то, чего я не видел. И даже не соглашаясь… я ей доверяю. — Фраза прозвучала тяжело. — Иногда, — закончил он, — лидерство — это принятие видения, отличного от нашего. Дать шанс, даже когда всё внутри нас говорит, что мы не должны этого делать. Цу'тей наконец закончил ожерелье. Он держал готовое изделие между пальцами, его взгляд всё ещё был опущен, в груди сжимались смешанные чувства — вина, сопротивление, понимание. Ожерелье было украшено несколькими фиолетовыми камнями, а кроме них, оно было совершенно неярким, простым, но очень красивым на вид. После нескольких минут молчания лидер Оматикайя снова заговорил, его голос стал тише, в нем чувствовалась другая сила — не сила лидера, а сила того, кто тоже помнил. — После того, что случилось между тобой и Грейс… она пришла к нам. Цу'тей закрыл глаза и с трудом открыл их снова. — Она пришла, прося о помощи, — продолжил старейшина. — Она сказала, что хочет попытаться исправить то, что еще могло существовать между вами. Что, несмотря на то, что ты ей сказал… она все еще хочет вернуться к заботе о вас, своих бывших учениках, и особенно о тебе. Воздух снова похолодел. Цу'тей тяжело выдохнул через нос. — Я никогда не прощу ее, — наконец произнес он твердым, без колебаний голосом. — Она должна была помочь. Она должна была что-то сделать, когда еще было время. Слова прозвучали резко, наполненные чем-то слишком застарелым, чтобы быть просто гневом. Эйтукан медленно кивнул. — Я думаю так же, — сказал он. Никакого замечания. Никакого упрека. Цу'тей на мгновение поднял взгляд, удивленный. Но вождь продолжил, прежде чем он успел что-либо сказать. — Тем не менее… когда я пошел к Сильванин, — голос вождя немного понизился, — и сказал ей, что Грейс вернулась… она была рада. — Имя прозвучало как безмолвный удар. Цу'тей почувствовал, как резко сжалось его сердце, словно что-то вырвали изнутри без предупреждения. Его пальцы ослабли на ожерелье. — Дочь сказала, что, возможно, это был момент, чтобы простить. Не забыть. А позволить существовать чему-то другому. Молчание между ними стало слишком тяжелым, чтобы его игнорировать. — Сильванин тоже спрашивала о тебе, — добавил Эйтукан. — Она сказала, что не понимает, почему ты больше не собираешься её видеть. Что прошло уже много времени. Цу'тей почувствовал, как перехватило дыхание. — Из того, что ей рассказала Нейтири, — заключил Эйтукан, — она знала, что ты уже давно вернулся с миссии. Слова повисли в воздухе. Цу'тей снова опустил голову, его взгляд был прикован к прозрачным фиолетовым камням ожерелья. Свет затмения заставлял их слабо светиться, они были почти как крохотные живые существа. Молодой воин не ответил сразу. Не потому, что ему нечего было сказать, — а потому, что всё причиняло слишком сильную боль, чтобы выговориться. Затем Цу'тей глубоко вздохнул, дыхание стало тяжелее, чем должно было быть. — У меня… не было времени, — наконец сказал он. Эта фраза прозвучала слабо даже для него самого. Эйтукан повернул лицо, молча наблюдая за ним. — Тогда почему бы тебе не пойти к ней сейчас? — спросил вождь просто. Прямо. Этот вопрос задел сильнее любого упрека. Цу'тей почувствовал, как жар поднялся к его лицу, ужасное, постыдное чувство неудобства. Его пальцы сжали ожерелье, самые крупные фиолетовые камни, пока он не почувствовал давление в костях. Потому что время всегда существовало. Просто оно не использовалось для Сильванин. Ночи, одна за другой, проходили в другом месте. В тишине. В тайнах. С кем-то, кто не должен был занимать так много места в его мыслях. Ходить к Тому ночь за ночью, как будто это было проще, чем столкнуться со всем, что действительно причиняло боль. И теперь, когда он остановился… теперь, когда эта привычка была искоренена… он просто не знал, как вернуться назад. — Я… — он попытался снова, но слова не выходили. Собеседник заметил это. Увидел это по тому, как взгляд Цу'тея блуждал, не останавливаясь ни на чём. По тому, как его тело оставалось напряженным, даже несмотря на то, что тот сидел. Это был тот же взгляд, что и в ранней юности, после слишком тяжёлой тренировки или несправедливого выговора — взгляд человека, замкнувшегося в себе. Затем Эйтукан протянул руку и положил её ему на плечо. Прикосновение было твёрдым. Ощутимым. — Для меня, — сказал он тихим голосом, в котором чувствовалось что-то слишком интимное, чтобы быть просто лидерством, — ты всегда был как сын, которого у меня никогда не было, — Цу'тей вздохнул. — Но это первый раз, когда я не знаю, что происходит внутри тебя. Тишина вновь воцарилась между ними. — Ты всегда был сильным. Вежливым. Быстро учился, — сказал оло'эйктан с гордостью. — Ты всегда всё делал правильно. Всегда терпел больше, чем следовало. Рука на его плече слегка сжалась, не для того, чтобы причинить боль, а чтобы утешить. — Но даже когда тебе нужна была помощь… ты никогда не просил, слишком гордый, — эти слова поразили глубоко, слишком точно. — Это всегда было твоим худшим качеством. Воин почувствовал, как что-то словно медленно разбивается в его груди. Не резко, но как старая трещина, которая наконец-то расширилась. — Я не хотел быть обузой, — пробормотал он почти неслышно. — Ты никогда ею не был, — ответил вождь без колебаний. — Но отстранение от тех, кто заботится о тебе… создает другой вид бремени. Для них. И для тебя. — Он глубоко вздохнул. — Есть еще кое-что, что тебе нужно услышать. Цу'тей продолжал смотреть вниз, но инстинктивно выпрямился, словно его тело понимало важность того, что должно было произойти. — Однажды, — продолжил Эйтукан, — ты станешь Оло'эйктаном этого народа. Эти слова не звучали как торжественное заявление или приказ. Они были полны уверенности. На мгновение воздух сжался. — Я знаю, что ты хорошо справишься, когда придёт этот день. Ты всегда нес эту судьбу. Рука пожилого мужчины на плече молодого медленно сдвинулась, давая пространство, но не отдаляясь совсем. — Но прежде чем это произойдёт, — добавил оло'эйктан, — тебе нужно очистить свой разум. Тяжесть, которую ты несёшь сейчас… ты не можешь взять ее с собой в это место. Цу’тей слегка нахмурился, всё ещё молча. — Я не говорю, что тебе нужно простить Грейс, — уточнил Эйтукан. — И не говорю, что тебе нужно ладить с Жейксулли. — Он сделал короткую паузу. — Но сильный лидер знает, как справляться даже с тем, чего он не выбирал. Если они окажутся достойными доверия… тебе нужно знать, как держать их рядом. Наблюдать за ними. Направлять их. Или отталкивать, если необходимо. В этих словах не было угрозы. В них чувствовалась ответственность. Цу'тей в последний раз сжал ожерелье и медленно отпустил его. Оно упало на землю бесшумно, словно впервые по-настоящему ощутив этот момент. Эйтукан встал. Движение было спокойным, обдуманным. Он посмотрел на Древо Душ, окутанное затмением, затем повернулся к Цу'тею. — Возможно, — сказал он, — сейчас самое время начать. Вождь не стал ждать ответа. Он повернулся и неспешно ушел, бесшумные шаги исчезали среди корней и теней, он оставлял после себя не приказ… а путь. Цу'тей остался один. Он долгое время оставался неподвижным. Он не думал и не говорил. Он лишь смотрел на Древо Душ, мягкое сияние, разливающееся по живым нитям, когда затмение окутало его. Чем больше проходило времени, тем труднее почему-то становилось притворяться, что его здесь нет. Затем он встал. Сделал один шаг вперед. Затем еще один. Когда он подошел достаточно близко, он опустился на колени. Жест был медленным, тяжелым, словно телу нужно было принять решение раньше, чем разуму. Цу'тей поднял свой куру*, его пальцы зависли совсем недалеко от светящихся нитей. Воин колебался. Потому что связь заключалась не в поиске комфорта. Она заключалась в открытии пространства для всего, чего он избегал. Даже так, он глубоко вдохнул — и установил связь. Первое ощущение было физическим. Короткий разряд пробежал по его телу, заставив мышцы инстинктивно сократиться. Это не причиняло боли, но требовало внимания, словно он шагнул в слишком холодную воду. Сердце Цу'тея на мгновение забилось быстрее, затем замедлилось, вынужденное следовать ритму, который был ему не свойственен. Затем пришло чувство тяжести. Не в виде разрозненных образов или голосов — а в виде давления. Ясное осознание себя, без защитных механизмов. Каждая мысль, которую он отталкивал, словно обретала форму в его груди: вина, гнев, усталость, уязвлённая гордость. Всё присутствовало одновременно, без порядка, без фильтра. Как будто земля под его коленями стала твёрже. Как будто нечто древнее просто удерживало то, что он не мог нести в одиночку. Напряжение в плечах немного ослабло — не от облегчения, а от того, что больше не было причин держаться. Его дыхание углубилось незаметно для него. Затем Цу'тей открыл глаза. Мир вернулся медленно — он вернулся цельным и светлым. Воин стоял, выпрямившись во весь рост. Все его мускулы были готовы к действию, тело было налито силой, лук уже поднят в руках, словно он всегда был там. Тетива натянута, стрела идеально направлена в цель. Перед ним, среди низкой растительности, стоял сиил, зверь настороженно двигался, готовый убежать. Охотник прицелился, слишком сосредоточенный, чтобы заметить, когда это началось. Цу'тей натянул тетиву чуть сильнее — и прежде чем он успел выпустить стрелу, другая рассекла воздух. Быстро. Чисто. Снаряд попал в сиила, точно в цель. Животное упало почти мгновенно, его тело поддалось без борьбы, без боли. Всё закончилось прежде, чем эхо удара успело затихнуть. Цу'тей нахмурился и повернул лицо туда, откуда прилетела стрела. И тут он увидел Сильванин, окруженную светом и улыбающуюся. Она подошла к упавшему животному лёгкими, уверенными шагами, словно это было самым естественным в мире. Девушка на мгновение опустилась на колени, почтительно, а затем она подняла на него взгляд. Улыбка, расплывшаяся по её лицу, была широкой. Живой. Слишком знакомой, чтобы причинить боль — и всё же она причиняла. — В следующий раз, — сказала она с улыбкой, — тебе нужно быть быстрее, Тей’Тей. Прозвище поразило его неожиданно. Цу’тей почувствовал, как расслабилась его грудь, словно что-то, чего он даже не осознавал, вырвалось наружу. Он коротко рассмеялся, сопровождаемый искренним вздохом. — Что-то попало мне в глаз, — ответил он, всё ещё улыбаясь. — Это меня отвлекло. Если бы не это, я бы выстрелил раньше тебя. Сильванин рассмеялась, открыто и чисто, словно мир никогда не давил ни на одного из них. — Конечно, — поддразнила она. — Всегда в глаз. Она встала и начала приближаться, её шаги были спокойными, улыбка всё ещё была на лице. Расстояние между ними сократилось, и Цу’тей понял, что впервые с тех пор, как он увидел её в своих мыслях, он не чувствовал ни страха, ни вины. Сильванин подняла руку и слегка толкнула его в плечо — ровно настолько, чтобы он споткнулся, ровно настолько, чтобы почувствовать себя ближе. — У тебя должна быть очень веская причина, — сказала девушка, игриво прищурив глаза, — за то, что ты так долго не приходил ко мне. Цу'тей поднял руки в преувеличенном жесте капитуляции, выражение его лица уже приобрело ту дерзкую уверенность, которую она так хорошо знала. — Меня усыновила, — ответил он, слишком серьезно, чтобы это было правдой, — целая семья палулуканов. Сильванин моргнула один раз. Два раза. — Мне пришлось раскрасить себя, — продолжил он, полностью погрузившись в историю, — притворяться одним из них несколько недель. Спать среди них. Есть, как они. Мне удалось сбежать только тогда, когда я украл детеныша, которого теперь воспитываю, чтобы он стал новым видом ездового животного. Наступила секунда абсолютной тишины. Затем — шлепок. Сильванин ударила его по голове без особой силы, но с идеальной точностью. — Ты — скао, — заявила она, одновременно возмущенно и смеясь. — Приблизишься к детенышу палулукана — вероятнее всего станешь его обедом. Она скрестила руки, все еще улыбаясь, ее глаза сияли смесью нежности и поддразнивания. — Укрощение палулукана… — она покачала головой. — Даже Эйва в это не поверит. Цу’тей приложил руку к месту удара, притворяясь, что ему больно, но смех вырвался слишком легко. — Значит, ты скучала по мне, — поддразнил он. Сильванин фыркнула, отводя взгляд на полсекунды — ровно столько, чтобы выдать себя. — Не зазнавайся, Тей’Тей, — но когда она снова посмотрела на него, улыбка все еще была на ее лице. Сильванин не подала никаких предупреждений. Она просто схватила его за руку и потащила за собой, решительно прорубая себе путь сквозь растительность, словно точно знала, куда идет — и, возможно, так оно и было. Цу'тей следовал за ней без сопротивления. Он никогда не сопротивлялся, когда она так делала. Внезапно местность открылась. Высокий, широкий обрыв, обращенный к долине. Лес простирался внизу слоями зелени и тени, далекое сияние затмения все еще отражалось в окружающей местности. Ветер был постоянным, чистым, унося все, что не имело крепких корней. Сильванин подошла к краю и села прямо на вершине, ее ноги без страха свисали в пустоту. Цу'тей колебался всего секунду, а затем сел рядом с ней. Возникшая тишина не была тяжелой. Она была естественной. Хорошо. Друзья пробыли там мгновение, слишком короткое, чтобы считать его временем, просто чувствуя присутствие друг друга, проносящийся ветер, мир, существующий без каких-либо требований. Сильванин заговорила первой. — Ты собираешься рассказать мне, что с тобой на самом деле случилось? — спросила она, не отворачиваясь. Цу'тей не отрывал взгляда от горизонта. — Врать бесполезно, — спокойно добавила девушка. — Я знаю. Воин медленно выдохнул через нос. Почти улыбка, которая не дошла до губ. — Знаю, — и затем он начал. Рассказал, как пытался объединить кланы и потерпел неудачу. О том, как каждая попытка, казалось, разваливалась, даже не успев принять форму. Он говорил об истощении, ожиданиях, о грузе, который никогда не уменьшался. Затем он заговорил о небесном человеке. Он сказал, что тот другой — не в том, как он говорит или выглядит, а в том, как он выдерживает на своих плечах, казалось, всю тяжесть мира. Как он всегда кажется маленьким, всегда где-то сломленным, и все же никогда не жалуется. Как он воспринимал боль как нечто мимолетное, почти несущественное, и как благодаря этому он был силен. — Его зовут Том, — тихо сказал воин. Подруга не перебила. Цу'тей рассказал ей, как он приходил к нему по ночам. Как он всегда приносил разные цветы, даже не зная точно, зачем. Как он оставался там, иногда молча, просто чтобы не быть одному. Как это стало привычкой, прежде чем он это осознал. Он рассказал о новом сноходце, который хотел присоединиться к клану. — Раздражающий, — заметил он, дернув уголком рта. — Слишком много говорит. Слишком много шумит. Сильванин издала короткий звук, почти смех, но ничего не сказала. Друг продолжил. Рассказал ей, что Грейс пришла поговорить с ним. О том, что было сказано. О том, что там произошло. О том, как гнев настиг его внезапно, о том, как он не раз срывался, теряя контроль над собой. Ветер на мгновение усилился. — Я перестал ходить к Тому, — наконец сказал он. — После того, как он сказал мне, что сноходец… был его братом, или, по крайней мере, я делаю вид, что верю в это. Слова прозвучали без драматизма. Без оправданий. Просто правда. Цу'тей продолжал смотреть на горизонт, словно это было единственное достаточно прочное, чтобы смотреть ему в лицо, произнося всё это. Другая на'ви молчала рядом с ним. Но в какой-то момент её рука коснулась его руки — мягкая, ощутимая, это прикосновение не требовало никаких объяснений. Сильванин не отпустила его руку. Вместо этого девушка слегка наклонила голову, изучая его с тем спокойным вниманием, которое всегда разрушало любые оправдания. — Так в чём же настоящая причина? — спросила она. Вопрос не был резким. Он был открытым. Цу'тей продолжал смотреть вперёд, но его веки дрогнули, уши опустились, челюсти сжались. Когда воин заговорил, он не пытался смягчить тон. — Вина, — сказал он. — Вина за… то, что мне понравился небесный человек. За то, что я не мог его ненавидеть. За то, что у меня не хватало сил сделать это, даже зная всё. Слова казались тяжелее после того, как они были произнесены. Сильванин нахмурилась, смущенная — не собеседником, а смыслом его слов. — А почему ты должен его ненавидеть? — спросила она. — Этот Том… он сделал тебе что-то плохое? Клану? — Она сжала его пальцы чуть крепче. — Потому что, судя по тому, как ты о нём говоришь, он кажется хорошим человеком. Цу'тей глубоко вздохнул, его грудь медленно поднималась. — Они забрали тебя у меня, — помедлив, ответил он. — Они убили многих других. Они уничтожают лес. Они уничтожают всё. Его голос звучал твердо, но за ним чувствовалась какая-то надломленность. Подруга не ответила сразу. Но когда она заговорила, её голос изменился — не стал мягким, не стал жёстким. Это просто была правда. — Эти солдаты сделали это со мной. Не он, не Том. Цу'тей наконец повернул лицо, чтобы посмотреть на неё. — Если кто и заслуживает твоей ненависти, — продолжила Сильванин, — так это те, кто выбрал причинять боль, разрушать, убивать. А не тот, кого ты описываешь как раненого, тихого… пытающегося выжить в том мире, который он тоже не выбирал. Она отпустила его руку, но тут же прижала свою к груди. — Я выбрала сражаться. Это был мой выбор — защищать всё, что я люблю. Ты не должен меня винить за это, я тебе много раз говорила. Глаза девушки сияли, но в них не было печали. Была твёрдость. — Не неси это как свою неудачу, Тей. — На нежном лице появилась лёгкая улыбка. — По крайней мере, я ушла, делая именно то, во что верила, и как воин. Сильванин подошла чуть ближе, достаточно, чтобы осторожно запустить руку ему в волосы. — И ты не обесцениваешь ничего из этого, чувствуя что-то другое, — закончила она. — Ты лишь доказываешь, что всё ещё способен видеть хороших людей, даже несмотря на то, что произошло столько плохого. Ветер снова пронёсся между ними. Сильванин наклонилась к макушке Цу'тея и легонько поцеловала его, прежде чем прислониться головой к его голове, они смотрели друг на друга, не отводя взгляда. Цу'тей не отстранился. Поцелуй в макушку всё ещё казался слишком тёплым для чего-то, чего не должно было существовать, и всё же он был реальным, был настоящим. Эйва была чудесна — Великая Мать позволяла встретиться и поговорить живущим и тем, кто оставил мир живых. Воин глубоко вздохнул. Не для того, чтобы взять себя в руки, а потому, что впервые за долгое время дышать не было больно. — Я старался. — Его голос был тихим, почти шепотом, который ветер мог бы развеять, если бы захотел. — Я пытался превратить всё в гнев. Я думал, так будет проще, — Сильванин не ответила сразу. Она лишь медленно провела пальцами по волосам друга — старый, знакомый жест, который всегда говорил: «я здесь», не требуя слов. — А это было не так, — заключил он. — Ненависть никогда не оставалась цельной. Она всегда разбивалась, когда я думал о нём. Девушка вздохнула, этот звук прозвучал тихо и почти ласково. — Потому что это было не по-настоящему. Ты никогда не умел лгать себе, Тей’Тей. Уголок его губ слегка приподнялся. — Я хотел бы ненавидеть, — признался друг. — Это было бы проще. — Простота — это не то же самое, что правильно, — ответила она. — И ты всегда это знал. Даже лучше, чем я. Затем она продолжила. — Ты будешь страдать, — сказала она без жестокости. — Ты будешь совершать ошибки. Ты будешь путаться. Иногда ты будешь ненавидеть себя. Цутей не отводил от неё взгляда. — Но это не делает тебя слабым. Это делает тебя живым. И это… — она легонько коснулась его груди другой рукой, — именно то, что нужно Эйве в лидере. Воин тяжело вздохнул. — А ты? — спросил он, на мгновение его голос стал почти детским. — Что мне с тобой делать? — Сильванин грустно улыбнулась. — Ты оставишь меня, — просто сказала она. — Не как боль. Но как корень, как светлое воспоминание. А потом ты двинешься вперёд, потому что наше время уже прошло. Когда Цу'тей моргнул, он почувствовал, как прикосновение девушки стало легче, нежнее. Затем она улыбнулась, забавляясь. Сильванин наклонила голову набок, улыбка стала слишком озорной, чтобы быть невинной. — Знаешь, — сказала подруга игривым тоном, словно перебирая старые воспоминания, — когда мы были детьми, я всегда думала, что если кто-то из нас влюбится в небесного человека, то это будет Нейтири. — Она внимательно наблюдала за ним. — Только я никогда не представляла, что это будешь ты. Влияние слов было мгновенным. Цу'тей почувствовал, как жар приливает к лицу, почти физическое неудобство. Он слишком быстро отвел взгляд, словно пытаясь избежать этого, отстранившись от нее. — Я не влюблен в небесного, вовсе нет, — ответил молодой воин слишком твердо. Слишком быстро. Глаза Сильванин на секунду расширились… а затем она разразилась смехом. Смех не был сдержанным. Он был слишком громким. Девушка смеялась открыто, не стесняясь и держась за живот, словно это было самое смешное, что она слышала за долгое время. — Конечно, нет, — сказала она сквозь смех. — Эйва, прости меня, конечно, нет. — Нет, — повторил Цутей, теперь уже более настойчиво впиваясь в неё взглядом. — Конечно, нет… ведь так? Фраза оборвалась на полпути. Потому что, пытаясь убедить себя, он почувствовал, как что-то внутри него замерло. Проклятие. Сильванин медленно перестала смеяться и снова посмотрела на него, её улыбка смягчилась. — Цу'тей… — начала она с затаенным спокойствием, — Я видела, что ты влюблён. — Он снова вздохнул. — И я прекрасно знаю, что приносить цветы — это для тебя не просто жест, — продолжила девушка. — Ты поступал так со мной. Ты всегда так делал. И ни с кем другим, — cлова не были обвинением. Они просто выразили правду. Цу'тей почувствовал, как у него сжалось сердце. — Я, я... — его голос впервые за этот разговор дрогнул. — Эйва, это ужасно. Сильванин с улыбкой подняла бровь. — Ах, посмотрите на него, теперь он понимает. — Я влюблён в небесного, — посетовал Цу'тей, проводя рукой по лицу. — В человека. Я сойду с ума. — Нет, — мягко поправила собеседница. — Ты будешь бояться. Ты будешь винить себя. Ты будешь отрицать это какое-то время. - Она коснулась его груди двумя пальцами. — Но ты не сойдёшь с ума. Ты просто… любишь. На нежном лице появилась лёгкая улыбка. — У Эйвы странное чувство юмора. Цу’тей издал долгий, подавленный вздох. — Я запутался, — oна весело рассмеялась. — Тебе лучше как-нибудь познакомить Тома со мной. — Это невозможно. — Это больше не моя проблема, твоя задача — разобраться. Друзья оставались так неизмеримо долго. Без слов. Без смеха. Просто приятное ощущение присутствия друг друга, как в юности. Ветер мягко шелестел в листьях, неся с собой аромат леса и что-то, похожее на покой — мимолетный, хрупкий, но реальный. Сильванин решила, что это конец. Она глубоко вздохнула, словно пытаясь сохранить этот момент в груди, а затем слегка улыбнулась, стараясь не выглядеть грустной. — Ты должен уйти. Тебе пора. Цу'тей медленно кивнул. — Знаю. Девушка озорно улыбнулась, как и раньше, но теперь без поддразнивания. — А раз уж ты уходишь… — она наклонила голову, глаза её заблестели, — дерни там за меня Нейтири за косички. Друг тихонько засмеялся, покачав головой. — Сделаю. — Последовала короткая пауза, а затем он добавил, более серьёзно: — В этот раз… я вернусь. Будем видеться чаще. Улыбка Сильванин стала шире. — Я знаю. Я тебя вижу. Она в последний раз коснулась его руки, это было словно молчаливое обещание. — Иди, Цу’тей. — Я тебя тоже вижу, — и тут всё растворилось. Звук леса изменился. Свет переменился. Нежное тепло и лучащийся отовсюду свет уступили место знакомой тяжести реальности и полумраку. Воин моргнул, чувствуя, как его тело возвращается, ощущаясь тяжёлым и затекшим. Цу'тей глубоко вздохнул и встал, его суставы слегка протестовали, словно он слишком долго сидел неподвижно. Он вернулся на то место, где сидел раньше, каждый шаг всё больше погружал его в настоящее. На земле, неподалеку, всё ещё лежало ожерелье. Он присел и осторожно поднял его, сжимая пальцы на мгновение дольше, чем нужно. Он знал, что должен сделать.