Джин Ман и Хонда

Три месяца. Целых три с половиной месяца нашей странной, приостановленной жизни. Сначала я боялся каждого его вздоха, каждого напряжения на его лице. Но теперь я научился различать оттенки его боли и настроения. Мне... мне нравится эта жизнь. Странно это осознавать, но это так. Нравится просыпаться в одной с ним квартире, где пахнет кофе, который я научился варить так, как Джин Ман любит. Нравится молчаливая церемония завтрака, когда он, хмурый от утренней скованности в теле, пролистывает отчеты, а я собираю на столе свой первый за день пистолет. Металлические части холодные и знакомые, их вес в моих руках -отголосок нашей другой жизни, но здесь, под стук клавиатуры и шипение кофеварки, это становится почти медитацией. Мирной работой. Я вижу, как Джин Ман смотрит на мои руки, собирающие затворную раму. В его глазах - не одобрение, а тоска. Тоска по весу оружия в собственной руке, по адреналину, по скорости. Эти осторожные прогулки по округе, когда он опирается на мою руку, для него - не отдых, а еще одна клетка. Его энергия, запертая внутри, ищет выхода. Джин Ман становится раздражительным, потом замкнутым. Я вижу, как его кулаки сжимаются, когда он смотрит в окно на обычных людей, живущих обычной жизнью, которую он сейчас вынужден вести и которую так презирает. И сегодня вечером, когда он в очередной раз отшвырнул папку с бумагами и с силой провел рукой по лицу, я понял - с него хватит, его терпение лопнуло. Я подошел к нему. Джин Ман сидел на диване, его спина была напряжена. Я положил руку ему на плечо, чувствуя под пальцами знакомое напряжение. Он не отстранился. Тогда я наклонился и поцеловал его. Сначала нежно, как делал это последние недели. А потом позволил себе больше. Моя рука скользнула под его футболку, ладонь легла на горячую кожу его живота, в сантиметрах от шрама. Он замер, а потом ответил на поцелуй с такой яростной, накопившейся за месяцы страстью, что у меня потемнело в глазах. Его руки вцепились в меня, притягивая так близко, как только могли, игнорируя всякую осторожность. Я думал, боль образумит его. Я думал, он вспомнит о ране, когда мои прикосновения станут настойчивее, когда мои пальцы расстегнут его пояс. Но я не учел силу его желания после месяцев воздержания. Оно было слепым, всепоглощающим. И мое собственное тело предательски отвечало ему, затмевая разум волной жара. Джин Ман был грубым, нетерпеливым, почти отчаянным. Он повалил меня на спину, его вес придавил меня, и в его глазах я увидел не того расчетливого наставника, а оголенное, голодное существо. Я был готов. Я хотел этого. Хотел, чтобы он наконец... Резкий, сдавленный стон вырвался из его глотки. Не от удовольствия. От острой, пронзительной боли. Его тело вздрогнуло и обмякло на мне, его лицо исказилось гримасой. Он кончил, но это была не разрядка, а судорожная вспышка, прерванная физическим страданием. Наступила тишина, нарушаемая только нашим тяжелым, сбитым дыханием. Джин Ман лежал на мне, и я чувствовал, как дрожь пробегает по его телу. Потом он медленно, с трудом облокотился на спинку дивана, закрыв глаза рукой. - Черт... Хонда, прости... - его голос был хриплым от стыда и боли. - Я... я не должен был... Я чуть не... Джин Ман не договорил. Он смотрел на потолок, и в его взгляде было отвращение к самому себе. За потерю контроля, за возможно причиненную боль, за то, что чуть не сорвал свое же выздоровление. Я повернулся к нему и сел рядом. Он ожидал упрека, осуждения. Но вместо этого я дотронулся до его щеки, заставив его посмотреть на меня. И улыбнулся. Потом наклонился и мягко поцеловал его в губы, смывая вкус его вины. Потом я взял его руку и вывел на его ладони слова, которые заставили его глаза широко распахнуться от удивления, а потом в них медленно разжегся новый огонь - уже не ярости, а надежды и обещания: “Если побережешь себя еще неделю... мы попробуем снова”. Это была не уступка. Это была награда. Самый мощный стимул, который я мог придумать, чтобы заставить его быть осторожным. И судя по тому, как его пальцы сжали мои, он принял вызов. Джин Ман сдержал слово. Прошла не неделя, а две, пока я не убедился, что боль окончательно отступила, и в его движениях появилась прежняя уверенность, хоть и осторожная. В тот вечер я подготовил всё. Приглушенный свет, чистое белье, массажное масло с легким запахом сандала, на которое он как-то одобрительно покивал, когда я его купил. Когда Джин Ман вошел в спальню, и его взгляд скользнул по подготовленной комнате, и я увидел, как слова застряли у него в горле. Он все понял. Не было нужды в словах. Он подошел ко мне, и его руки легли на мои плечи -не с грубой силой, а с невесомой, почти робкой вопросительностью. Я кивнул. Наши губы встретились в медленном, бесконечно нежном поцелуе. Его пальцы дрожали, расстегивая пуговицы моей рубашки. Мои - скользили по его торсу, впервые за долгие месяцы не опасаясь причинить боль, а с единственной целью - ласкать. Мы исследовали друг друга, как неизведанные земли. Каждый шрам, каждую родинку, каждый изгиб мышц под кожей. Когда мы оказались полностью обнаженными, Джин Ман на мгновение замер, и я увидел в его глазах то же ошеломление, что чувствовал сам. Страх и благоговение. Он был так уязвим, так прекрасен, что у меня перехватило дыхание. Он был моим учителем, моим божеством, а сейчас стал просто мужчиной - робким и жаждущим. Джин Ман положил меня на спину и снова поцеловал, глубже, а его рука медленно, давая мне время отстраниться, поползла вниз по моему животу. Когда его пальцы сомкнулись вокруг моего члена, я невольно выгнулся, издав беззвучный стон. Никогда еще его прикосновения не были настолько прямыми, настолько интимными. Он изучал мои реакции, его взгляд не отрывался от моего лица, и каждый мой вздох, каждая гримаса наслаждения казались для него откровением. Потом пришла моя очередь. Я перевернул его, и мои губы повторили путь его рук. Когда я взял его в рот, он резко вдохнул, и его пальцы впились в простыни. Его тело напряглось в дуге, и его тихий, сдавленный стон был самым честным звуком, что я когда-либо слышал. - Хватит... -прошептал он через пару минут, его голос срывался. - Я не... я не выдержу... Джин Ман потянул меня к себе, и его глаза в полумраке горели решимостью и желанием. Он взял масло, и я почувствовал, как его пальцы, смазанные прохладной жидкостью, коснулись меня там. Я замер, сердце заколотилось в груди птицей. Это было странно, непривычно, немного пугающе. Джин Ман был невероятно осторожен, его взгляд читал малейшие изменения в моем выражении лица. -Больно? - его шепот у моего уха был таким возбуждающим. Я покачал головой. Не больно, а ошеломляюще. Я чувствовал, как мое тело, доверяясь ему безгранично, постепенно открывалось, принимая его. Когда Джин Ман вошел в меня, мир распался на части. Это была не просто физическая боль, хоть она и была - острая, обжигающая, заставляющая на мгновение задрожать. Это было чувство полного разрушения и сотворения заново. Это было чувство блаженной наполненности. Его лицо над моим было искажено не удовольствием, а мукой сдерживания, попыткой контролировать каждую клетку своего тела, чтобы не сделать мне больно. И в этом было больше любви, чем в любом поцелуе. Я кивнул и Джин Ман начал двигаться. Медленно, почти неслышно. Боль быстро отступала, уступая место чему-то новому, незнакомому - глубокому, всепоглощающему чувству единства и удовольствия. Каждое его движение было вопросом, на который мое тело отвечало горячим сжатием. Я обнял его за спину, впиваясь пальцами в мощные мышцы, притягивая его ближе, глубже. Его дыхание сбивалось, низкие стоны вырывались из его груди. Я видел, как Джин Ман теряет контроль, как он дрожит, и в этот момент я сам был на грани. Наше совместное движение стало единым порывом, отчаянным и прекрасным в своей неистовости. Когда Джин Мана накрыл оргазм, он замер, его тело обмякло, а потом с силой прижалось ко мне, как будто он искал убежища. И это стало триггером для меня. Волна накатила изнутри, такая мощная, что я закричал беззвучно, зажмурившись, вцепившись в него. Он не двигался, тяжело дыша мне в шею. Потом медленно, очень медленно поднял голову. Его глаза были влажными. Не от слез, а от чего-то большего. Джин Ман смотрел на меня, и в его взгляде было столько изумления, столько невысказанной нежности, что мое сердце сжалось. Он что-то хотел сказать. Извиниться? Спросить? Но я не дал ему. Я притянул его к себе, нежно поцеловал и потом прижал его голову к своему плечу. Его тело все еще мелко дрожало. Мы лежали так, сплетенные, в тишине, нарушаемой лишь затухающим стуком наших сердец. Никто из нас не уснул. Мы просто были. Впервые в жизни я чувствовал себя целым.