Джин Ман и Хонда

Первые дни с Пасином в квартире были похожи на жизнь в аквариуме под пристальным, чужим взглядом. Мы будто разучились свободно дышать. Джин Ман отступил в свою привычную, стальную скорлупу. Его прикосновения, которые за месяцы моего выздоровления стали языком, на котором мы говорили о безопасности и любви, исчезли. Он не целовал меня в лоб при Пасине, не держал за руку за завтраком. Мы общались жестами, но даже они стали скупыми, служебными. По ночам, прижавшись к его спине в темноте нашей спальни, я чувствовал, как напряжены его мышцы, будто он ожидает нападения в любой момент. Утро стало моим священным ритуалом. Я просыпался раньше, чтобы иметь право разглядывать спящее лицо Джин Мана - то самое, что для остального мира было каменной маской, а для меня было самым красивым и любимым. Я будил его поцелуем. Сначала в щеку, потом в уголок губ. Иногда он приоткрывал глаза, и в них, мутных от сна, вспыхивало то самое, дикое и нежное чувство, которое он так тщательно прятал днем. Тогда поцелуй углублялся, а его руки нащупывали меня под одеялом, и утро задерживалось, пока мы находили друг друга в тишине, нарушаемой только нашим сбившимся дыханием и скрипом кровати. В итоге привычка быть вместе оказалась сильнее страха. Через неделю, за завтраком, я поймал взгляд Джин Мана поверх чашки кофе и, не удержавшись, улыбнулся. Он замер на секунду, а потом уголки его губ дрогнули в ответ. Это было маленькое, украденное преступление. Пасин в этот момент методично резал тост, глядя в тарелку, будто ничего не заметил. Возможно, так оно и было. Так, по крупицам, мы вернули себе наше пространство. Сначала - взгляды, украдкой брошенные через комнату. Потом- мы с Джин Маном, сидящие рядом на диване, не вплотную, но так, что наши плечи почти соприкасались. Потом однажды вечером, во время просмотра какого-то глупого боевика, я положил голову ему на плечо. Он не отодвинулся. Его рука, тяжелая и теплая, легла мне на колено. Пасин не отреагировал. И в тот момент я понял: он не просто игнорирует. Он дает нам разрешение. Молчаливое, но абсолютное. Учеба Пасина корейскому была странным спектаклем. Джин Ман садился с ним за стол, как суровый школьный учитель, и объяснял базовые фразы. На вопрос Джин Мана, почему он так плохо говорит, если уже был в Корее, Пасин пожал плечами: “Раньше работа требовала только молчания и умения стрелять”. Пасин коверкал слова с уморительным акцентом, но в его глазах иногда мелькала хитрая искорка. Я однажды поймал его, когда он бегло просматривал корейскую газету. Пасин знал больше, чем показывал. Но Джин Ман, как оказалось, понял это раньше меня, просто одобрил это притворство. Но настоящим языком, на котором они общались, стало оружие и тело. Однажды Джин Ман облился водой после нашей ежедневной тренировки и снял футболку. Комната наполнилась привычным для меня видом его могучего торса, шрамов, которые я целовал по ночам. Пасин, проходивший мимо, остановился как вкопанный. “Вы слажены, - сказал он на ломаном корейском, кивнув в нашу сторону. -Но у тебя слишком много следов от клинка. Это слабость.” Джин Ман не обиделся. Он кивнул: “Покажи, как с этим работать.” И Пасин показал. Его движения в тайском боксе были иными - более хлёсткими, сокрушительными, рассчитанными не на захват, а на мгновенное уничтожение. Он учил нас не драться с ножом, а убивать им и выживать, когда им пытаются убить тебя. Его приемы были грязными, эффективными и безжалостными. В ответ Джин Ман учил его баллистике, тонкостям разборки и сборки разного оружия, тактике. “Мои старые связи…им всегда нужно то, что стреляет без паспорта”, - как-то за ужином бросил Пасин. “Могу организовать партию.Нужны покупатели”, - так же деловито ответил Джин Ман. Они говорили о винтовках, пистолетах, автоматах и пулях. Теперь мы собирали оружие не только для “Вавилона”, но и для черного рынка. Я видел огонь в глазах Джин Мана -не алчности, а расчёта. Он строил мост к независимости, камень за камнем. И Пасин был его союзником в этом. Их головы сближались над схемами, голоса звучали тихо и уверенно. И я… я начал ревновать. Это была глупая, детская, обжигающая ревность. Раньше его внимание, его похвала, его жесткая нежность принадлежали только мне. Теперь у него был новый партнер. Равный. Тот, с кем он мог говорить о вещах, которые мне были не до конца понятны. Тот, кто спасал его на пути ко мне. Я кусал губы и молчал, собирая оружие втрое быстрее, чтобы доказать… что? Не знаю. И вот однажды после изматывающей спарринговой сессии с ножами-макетами Пасин провел невероятно чистый, почти поэтичный приём, обезоружив Джин Мана. Тот отступил, потирая запястье, и рассмеялся. Это был не тот редкий, приглушенный смех, что я слышал наедине. Это был искренний, открытый звук одобрения. “Отлично! Вот так, черт возьми! Вот этому я и хочу научиться!” -его лицо светилось неподдельным восхищением. Что-то во мне щелкнуло. Я даже не думал, мое тело двинулось само. Я резко встал и шагнул между ними, грубо оттолкнув Пасина плечом в сторону. Тот лишь удивлённо приподнял бровь. Джин Ман, с улыбкой, еще не успевшей сойти с лица, повернулся ко мне: “Хонда?” Я не смотрел на него. Я схватил его за запястье, то самое, которое он только что потирал, и потащил за собой. Он, ошеломленный, позволил себя увести. За спиной я чувствовал на себе тяжёлый, понимающий взгляд Пасина. В спальне я захлопнул дверь и отпустил руку Джин Мана. Дрожь, которую я сдерживал неделями, вырвалась наружу. “Что происходит?”- спросил Джин Ман, все еще не понимая, но уже насторожившись. Мои пальцы взлетели в яростном,сбивчивом жесте: “Ты целый день с ним! Ты смотришь на него, как… как тогда на меня, когда я только учился! Ты ему улыбаешься! Ты строишь с ним планы! А я что, стал не нужен?” Первые секунды он смотрел на меня с искренним недоумением, даже усмехнулся, качая головой: “О чём ты, дурачок…” Но я не сдавался,мои жесты становились всё резче, обвинения - всё нелепее и обиднее: “Тебе с ним интереснее! Он твой ровня! Он не сломанный, не немой, не…” “Хватит!” -его голос, низкий и опасный, разрезал воздух. Улыбка исчезла без следа. Он шагнул вперед, и я увидел, как в его глазах загорается нешуточный гнев. “Как ты можешь! Как ты смеешь думать обо мне такое?! После всего! Я всё для тебя… всё ломаю, всё перестраиваю ради тебя, а ты… ревнуешь к какому-то контрабандисту?!” “Может, я тебе надоел как старая игрушка и не нужен больше, раз ты нашел себе нового ученика!” Джин Ман ахнул, будто я ударил его ножом в самое больное место. В следующий миг его руки, железные и неумолимые, впились в мои запястья, прижимая мои ладони к стене по бокам от моей головы, заставляя замолчать. “Заткнись”,- прошипел он, и его лицо было так близко, что я видел, как дрожат зрачки от ярости и боли. Я попытался вырваться, рванул руки на себя, но его хватка только усилилась. Наше дыхание сплелось - горячее, гневное. Адреналин, обида, страх и та самая, дикая, животная связь, что всегда была между нами, смешались в горючую смесь и рванули. Я не знаю, кто начал первый. Кажется, мы просто вцепились друг в друга губами. Это не был поцелуй. Это была драка, укус, битва за воздух и доминирование. Он отпустил мои запястья, но его руки тут же вцепились в мои волосы, в мою шею, срывая с меня футболку. Мои ногти впились в его плечи, царапая старые шрамы. Мы рухнули на кровать, и всё было грубо, быстро, без намека на обычную нежность. Он перевернул меня, его зубы впились в мою лопатку, а его рука резко стянула с меня штаны. Никаких прелюдий, никакой подготовки - только ярость и всепоглощающая потребность доказать что-то, присвоить, заставить забыть. Боль была острой, яркой, но она тут же растворилась в волне такого дикого, первобытного удовольствия, что у меня потемнело в глазах. Каждое его движение было вызовом, каждое сжатие моих мышц вокруг него - ответом. Мы не стонали - мы рычали, задыхались, сбивая друг с друга злость и ярость. Оргазм, ярче чем когда-либо, нахлынул на нас стремительно, сокрушительно, вырвав из моей груди беззвучный крик и сотрясая его тело судорогами. Он рухнул на меня всем весом, и мы лежали, беспомощные, в полном молчании, слушая, как наши сердца колотятся в унисон, постепенно успокаиваясь. Когда дыхание выровнялось, я почувствовал, как он вздрагивает. Джин Ман приподнялся на локтях, чтобы посмотреть мне в лицо, и в его глазах была растерянность и вина. “Дэ А,прости, я…” — он начал извиняться, но я не дал ему закончить. Я рассмеялся. Тихим, счастливым, немного истеричным смехом. И потянул его к себе, чтобы запечатать его губы своим поцелуем -уже мягким, благодарным, умиротворяющим. В нем было все: “Заткнись. Я спровоцировал, понимаю. Я твой, только твой”. Он понял, как всегда понимал. Все напряжение ушло из его тела. Джин Ман улыбнулся в ответ и обнял меня, прижав к себе так крепко, будто боялся, что я убегу. Из гостиной доносился звук включенного телевизора. Пасин давал нам время. И, прислушиваясь к ровному стуку сердца Джин Мана под щекой, я впервые за два месяца почувствовал не ревность, а странную благодарность.