Джин Ман и Хонда

Долго не мог поверить, что наш план сработал, и теперь мы свободны, живем только вдвоем в уютном доме. Тишина здесь непривычная, иная. Она не режет, как та, что была после выстрелов, она не давит, как в комнатах “Вавилона” или на том острове. Эта тишина - теплая, пушистая, как старое одеяло. Она пахнет соснами с улицы, свежемолотым кофе и его шампунем. Иногда по утрам в нее вплетается храп кого-то из нас. Мы научились не просто спать, а высыпаться, и тело, отвыкшее за годы от глубокого расслабленного сна, иногда берет свое. Наш домик в лесистых горах - не дворец, но дороже его для нас нет. Он деревянный, скрипучий, с печкой, которую Джин Ман сам сложил, и с крыльцом, с которого видно только деревья и облака. Ни соседей, ни дорог в прямой видимости. Только мы, ветер и дикие олени, которые иногда приходят пощипать траву у забора. Здесь нет камер, никто не стучит в дверь без предупреждения, никто не назначает встреч посреди ночи на заброшенном складе. Мы с ним теперь другие: медленные и мягкие. Годы адреналина и страха стекали с нас, как старая грязь, оставляя шрамы, но обнажая новых нас - просто людей, просто влюбленных и счастливых мужчин. Чон Джин Ман теперь не лучший наемник или мой наставник, а просто Джин Ман. А я -не немой напарник, а просто Дэ А. По утрам я просыпаюсь от того, что его рука уже лежит у меня на животе, тяжелая и уверенная. Иногда он уже не спит и просто смотрит на меня. Его взгляд, который раньше сканировал местность на предмет угроз, теперь сканирует мое лицо -ищет следы усталости или тревоги, но находит только морщинки у глаз от частых улыбок и смеха, которые появились недавно. Он целует меня в макушку, в лоб, в веки, в щеки, в губы. И мы лежим. Иногда часами. Просто так, счастливые от присутствия другого рядом. Потом неспешный завтрак с любимым кофе и обсуждением скромных планов на день. Иногда мы позволяем себе весь день праздно валяться на диване или кровати, лениво беседуя и даря друг другу ласку. Но обычно наши дни состоят из прогулок по лесу, чтения книг, игры в Го. Джин Ман открыл в себе талант к готовке, а я к рисованию. Мы шутим, что мы- самые молодые и счастливые пенсионеры на свете. И это правда. Мы и вправду самые счастливые в мире. И вот сегодня утро моего тридцатилетия. Я проснулся от странного ощущения пустоты рядом. Открыл глаза и увидел Джин Мана, стоящего на коленях у кровати, его руки лежали у края одеяла. В его взгляде горел огонь, которого я давно не видел,- строгой сосредоточенности, но теперь с примесью нежности. -С днём рождения, -тихо сказал он. И, не дожидаясь ответа, скользнул под одеяло. Первое, что я почувствовал - его дыхание, горячее и влажное, у моих бедер. Потом - прикосновение губ. Но не сразу к коже, а поверх тонкой ткани моих боксеров. От этого одного прикосновения все тело вздрогнуло, пробудилось мгновенно и полностью. Джин Ман не торопился. Он исследовал, стянув с меня ткань . Его губы и язык выписывали такие сложные узоры, что я закинул голову на подушку, издав беззвучный стон. Руки сами вцепились в простыни. Мой мир сузился до этого темного, теплого пространства под одеялом, до ощущения его щетины на внутренней стороне бедра, его ладоней, прижимающих мои бедра к матрасу. Когда он взял мой член в рот, кажется, я перестал дышать. Каждое движение его языка было продуманным подарком, каждое легкое посасывание вызывало у меня стон. Джин Ман знал мое тело лучше, чем я сам. Он находил ритм, который сводил меня с ума, и держал меня на самой грани так долго, что слезы выступили у меня на глазах от невозможности это выдержать. А когда я все же сорвался в тихом, конвульсивном крике, то он не отстранился, а принял все, удерживая меня в этом бесконечном пике, пока мир не перестал дрожать. Джин Ман вылез из-под одеяла, его губы были блестящими, а глаза - темными от удовлетворения. Вытер рот тыльной стороной ладони и лег рядом, притянув меня к себе. -Это был только первый подарок, - прошептал он мне на ухо, а после утянул в долгий и жаркий поцелуй, который закончился тем, что мы утонули в похоти и отдрочили друг другу, жарко как никогда. Весь день мы провели в нашей ленивой рутине, но в воздухе висело сладкое, томное ожидание. Джин Ман приготовил мой любимый ужин, мы выпили по бокалу вина у камина. А когда стемнело, и мы оказались в спальне, он остановил меня, когда я потянулся к нему. - Сегодня… все наоборот, - сказал он, и в его голосе была легкая, непривычная неуверенность. Он взял мою руку и положил ее себе на пояс штанов. -Ты ведущий, сегодня, полностью. Сначала я не понял, а когда понял, то сердце ухнуло куда-то в пятки, а потом подпрыгнуло к горлу. Он отдавал мне контроль. Не в драке, не в спарринге, а в самом интимном. Джин Ман подвел меня к кровати, его взгляд был открытым и абсолютно беззащитным. “Делай со мной что хочешь, я тебе доверяю ”, -говорили его глаза. Сначала я боялся сделать что-то не так. Мои пальцы дрожали, когда я стягивал с него свитер и штаны, когда начал гладить его тело, чтобы успокоиться от знакомых ощущений. Но когда я обнажил его, когда увидел, как он реагирует на мои робкие прикосновения, страх уступил место чему-то новому - трепетной, почти благоговейной власти. Я целовал его шрамы: водил губами по следу от пули на плече, по тому месту на животе, куда когда-то вошел нож. Джин Ман уже тяжело дышал, но, следуя обещанию, его руки лежали ладонями вверх по бокам, в полной капитуляции. Когда я взял в рот его член, он не выдержал и застонал так громко, как не стонал, кажется, никогда. Его руки все же впились в мои волосы, но не толкали, не направляли, а просто держались, как за якорь. Я чувствовал его вкус, его пульсацию, его полную отдачу моей воле. Это было так опьяняюще. Чувствуя, что любимый уже на грани, я прервал минет и, сам поражаясь своей дерзости, знаками показал, что ему нужно встать в коленно-локтевую позу на кровати. Потом Джин Ман достал масло и отдал флакон мне в руки. Его взгляд был инструкцией и разрешением одновременно. Я боялся причинить ему боль, и мои пальцы снова дрожали, когда я готовил его. Он был невероятно тесен, и каждое вхождение моего пальца заставляло его зажмуриваться и глухо стонать. Но все же это были стоны не боли, а терпения и доверия. Когда я вошел в него, мир остановился. Это ощущение было абсолютно иным: не принятия, а владения, не подчинения, а ответственности. В зеркало, что стояло напротив, у окна, я видел лицо Джин Мана. Оно было искажено смесью боли и невероятного наслаждения от каждого моего толчка. Я чувствовал, как каждое движение и дрожь его тела отзывается во мне самой невыразимой волной близости. Я медленно стал наращивать темп под аккомпанемент наших стонов и рваных вдохов. Но было все сложнее держать себя в руках от накатывающего удовольствия, так что к финалу я впился в бедра Джин Мана до синяков и просто вдалбливал его в кровать, пока без сил не рухнул сверху, дрожа от оргазма. Очнувшись, я спешно перекатился на бок и хотел извиниться, но почувствовал, как его руки обнимают меня, прижимают к себе, гладят по спине. В его взгляде не было привычной доминирующей силы. Была лишь любовь. Полная, безоговорочная, отданная на мою милость. Мы лежали, сплетенные, и я плакал. Тихо, беззвучно. От переизбытка чувств, от этого дара, от этого абсолютного доверия. Он не говорил “не плачь”. Он просто целовал мои мокрые виски, щеки, губы, принимая каждую слезу как часть меня. За окном шумел лес, наш лес. В доме пахло нами, покоем и счастьем. Мы больше не были солдатами, не были жертвами, не были даже охотниками. Мы были просто двумя людьми в маленьком домике в горах, которые наконец-то нашли тишину, которая лечит, и любовь, в которой можно раствориться без остатка. И это был лучший подарок из всех возможных -не завоеванный с боем, а выращенный день за днём, как самое хрупкое и прочное растение на свете. Наше счастье. **** Сон был таким ясным, что я до сих пор чувствовал вкус кофе на языке и шершавость деревянных перил крыльца под ладонью. Я улыбался, уткнувшись лицом в подушку, все еще находясь в том другом мире, где мы были свободны. Где утро начиналось с его губ на моей коже, а не со звука будильника на миссию. Именно это ощущение - теплое, влажное, бесконечно нежное - плавно перетекло из сна в явь. Я замер, не открывая глаз, боясь спугнуть. Это было… слишком реально. Слишком… - Дэ А! Голос Джин Мана, низкий и натянутый, как струна, прозвучал прямо над ухом. Не из сна, из здесь и сейчас. Тряска за плечо была уже не частью грезы, а грубым вторжением. Я перевернулся и открыл глаза. Не потолок из темного дерева, а знакомые трещины в штукатурке нашей квартиры. Не запах сосны, а запах пыли, металла и его пота. И его лицо - не расслабленное и улыбчивое, а искаженное тревогой, с темными кругами под глазами. - Ты плакал. Стонать начал, - прошептал Джин Ман, его палец нежно смахивал влагу с моей щеки. В его глазах читался немой вопрос: Кошмар? Опять тот остров? Разочарование накатило такой горькой волной, что я сглотнул ком в горле. Весь тот покой, тот дом, тот подарок - все было игрой уставшего разума. Мы все еще здесь, в клетке. Война не закончилась. Я глубоко вдохнул, пытаясь выдавить из себя это тяжелое чувство, и посмотрел на него. И вдруг мне захотелось не плакать, а смеяться. От абсурда, от жестокой насмешки мозга, показавшего все, чего у нас нет. И я улыбнулся. Несчастно, но с горьковатой, озорной искоркой. Мои пальцы сами потянулись к лицу любимого, чтобы стереть с него следы тревоги. -Это была противоположность кошмару, - быстро вывели они в воздухе между нами. Потому что ты делал со мной это. Я увидел, как в его темных глазах промелькнуло замешательство, а затем медленное понимание и смущение. Но, прежде чем он успел что-то сказать, я потянул его к себе и поцеловал. Нежно сначала, а потом все более жадно, отчаянно, пытаясь вернуть хотя бы частичку того ощущения из сна, передать его ему через прикосновение. Я хотел стереть эту грань. Хотел, чтобы наша реальность, хоть на миг, стала такой же сладкой, как та иллюзия. Мои руки сами знали, что делать. Я мягко, но настойчиво отодвинул его, заставив лечь на спину, и скользнул вниз, под прохладную простыню. Здесь пахло только нами. Я начал с живота, целуя старый, неровный шрам от ножа, чувствуя, как под губами вздрагивают мышцы. Джин Ман замер, его дыхание стало глубже. Я не торопился, я хотел подарить ему то же самое неторопливое исследование, то же служение, что снилось мне. Когда я взял член в рот, Джин Ман ответил сдавленным стоном, в котором была вся его накопленная усталость и вся нереализованная нежность ко мне. И тогда, ведомый четким воспоминанием сна, я действовал дальше. Моя рука, смазанная тем, что нашла на тумбочке, скользнула между его ягодиц. Когда мой палец осторожно нашел то узкое, запретное место и начал входить, все его тело вздрогнуло, как от удара током. Он напрягся, его пальцы судорожно сжались. Была секунда полного шока, почти сопротивления. Но я не отступил, я замер, дав ему время, и посмотрел снизу вверх, встречая его взгляд. В его глазах бушевала буря: уязвимость, страх, стыд и… любопытство. И доверие. Глубокое, слепое доверие, которое он давал только мне. Джин Ман выдохнул, и его тело обмякло, сдаваясь. Я продолжил, нежно, с бесконечным терпением, и увидел, как его глаза закатываются, а губы размыкаются в беззвучном крике, когда я нашел ту чувствительную точку внутри. Удовлетворяя любимого с двух сторон, я быстро довел его до сокрушительного оргазма. Джин Ман не издал ни звука, но все его тело билось в немой судороге, а пальцы так вцепились в простыни, что, казалось, вот-вот порвут ткань. Когда волна отхлынула, он лежал, неподвижно, тяжело дыша, смотря в потолок широко раскрытыми, влажными глазами. Потом медленно потянул меня к себе, прижал лицом к своему потному плечу, и его рука бессознательно, как бы благодаря, гладила мою спину. Позже, под струями теплого душа, случилось невероятное. Джин Ман, обычно принимающий, а не дающий в этом, опустился передо мной на колени. Это было неловко, неумело, но очень сосредоточенно и так трогательно, что у меня перехватило дыхание. Он делал это не для своего удовольствия, а как ответный дар. Я закрыл глаза, откинул голову, позволив воде и его губам смыть последнюю горечь от того, что тот мир был лишь сном. За завтраком царила легкая, сонная атмосфера. И вдруг я вспомнил. Ударил себя по лбу. Чуть не забыл! - показал я и рванул в комнату. Вернулся с блокнотом и карандашом. Сердце колотилось. Во сне была не только любовь. Там была и ясность. Яркая, как вспышка. Схема власти “Вавилона”, слабые места Шерифа, те самые ниточки, за которые можно дернуть, чтобы всё рухнуло на него самого. Я стал быстро строчить, выплескивая на бумагу картинки, стрелки, ассоциации. Имена я заменял буквами, но суть была видна как на ладони. Я повернул блокнот к Джин Ману. Он отложил палочки, взял лист. Его взгляд скользил по строкам и схемам, лицо было непроницаемым. Потом он медленно поднял на меня глаза. -Это и вправду может сработать, - произнес он, и в его голосе прозвучало неподдельное, глубокое уважение. -Ты это во сне придумал? Я кивнул, чувствуя, как от гордости расправляются плечи. - Что еще там было? - спросил он, и в уголке его рта дрогнула та редкая, почти шутливая улыбка. - Кроме моего утреннего сюрприза? Я моментально покраснел, почувствовав, как жар разливается по щекам и шее. Уткнулся в тарелку, яростно мотая головой: “Нет, ничего!” -Ага, ничего, значит,- протянул он. И вдруг в его глазах, уставших и серьезных, вспыхнул озорной огонек, которого я не видел, кажется, со времен нашей первой тренировочной драки. — Щекоткой выбью правду! С этим криком он вскочил из-за стола. Я взвизгнул (беззвучно, но отчаянно) и бросился наутек. То что последовало, было чистым, абсурдным, чудесным безумием. Мы носились по тесной квартире, спотыкались о разбросанные детали оружия, с грохотом задевали стулья. Он гнался за мной с рыком, а я, задыхаясь от смеха, пытался ускользнуть. Это была возня двух мальчишек, а не двух измотанных до предела солдат, за которыми охотится система. В конце концов, он поймал меня у окна, прижал к стеклу и принялся щекотать, пока я не взмолился, беззвучно сотрясаясь от хохота. -Ладно! Все расскажу! -сдался я. И рассказал. Про домик, про лес. Про утро моего тридцатилетия, про его подарок. Про тишину, которая не давит, а лечит. По мере моего рассказа смех сходил с его лица. Игривость угасла, сменившись чем-то очень тяжелым и важным. Когда я закончил, он не сказал ни слова. Джин Ман просто взял мое лицо в свои ладони- большие, шершавые, бесконечно родные - и поцеловал. Долго, глубоко и нежно, как в том сне. Отстранившись, он прижал свой лоб к моему, закрыв глаза. -Я клянусь, - прошептал он так тихо, что это было почти движением губ, но я прочел каждое слово по их дрожанию. - Клянусь своей любовью к тебе. Я сделаю все. Мы будем в том доме, и у нас будет эта тишина. Слова “любовь к тебе” повисли в воздухе, звучнее любого выстрела, ярче любой вспышки. Он сказал это. Вслух, сознательно, глядя мне прямо в глаза. Не в бреду, не в страсти, а здесь, в нашей квартире-клетке, которая вдруг наполнилась светом этой клятвы. Я не смог ответить голосом. Мое сердце сжалось так, что стало больно дышать. Я просто обнял его, вжался в него, чувствуя, как он вздрагивает - от усталости, от груза этих слов, от силы обещания, которое он только что дал. Позже, когда мы лежали на диване, и дремота снова начала одолевать меня, я нашел его руку. Тихо, чтобы не нарушить волшебство момента, кончиком пальца вывел на его ладони, прямо над линией жизни: “Я тоже тебя люблю”. Я не услышал его ответа, а почувствовал его. Его ладонь сжалась, крепко и навеки удерживая мою руку в своей, как самое ценное сокровище. И с этим ощущением, с отголоском утренней близости и тяжестью сладкой, нерушимой клятвы в сердце, я погрузился в сон. Уже без грез о другом мире. Потому что главное - его любовь, названная вслух, и наше общее будущее, которое мы теперь будем завоевывать вместе, -было уже здесь. В этой комнате, в этом прикосновении. И оно было реальнее любого сна.