With a resolute heart/С решительным сердцем

      Большой зал без труда вмещает всех учеников Хогвартса, а это около четырехсот человек. И все же каким-то образом в нем нашлось место и для Дурмстранга с Шармбатоном; понадобилось выставить всего восемь дополнительных столов. Без магии расширения пространства не обошлось точно, потому что в одном Дурмстранге студентов было вдвое больше, чем в Хогвартсе, а в Шармбатоне и подавно. И пусть в зале по-прежнему полно свободного места, под взглядами выстроившихся вдоль стен авроров тяжело дышать полной грудью.       Профессора отсутствуют. На месте Дамблдора, у главного стола, стоит огромный деревянный кубок. Перед ним, сцепив за спиной руки, с возвышения следит за собравшимися суровый на вид мужчина.       — Это начальник Перси, Бартемиус Крауч. Он распорядитель игр и судья, к тому же глава Департамента международного магического сотрудничества, — шипит Рон — не так тихо, как следовало бы.       Крауч поднимает палочку к потолку. Несколько омниноклей сразу же поворачиваются в его сторону. Десятки других летают вокруг свечей, записывая все происходящее.       — Кровь — наше наследие и сила. Но у всего есть своя цена: за одолженную некогда силу мы продолжаем расплачиваться по сей день. Именно сегодня, в канун Дня всех святых, три столетия назад Министерство магии вознесло наш мир над магглами. С того дня началось разделение. Дальновидность предков подарила нам шанс создать убежище, и теперь наш долг — поддерживать его. Мы жертвуем, как жертвовали наши предки, в непрерывной цепи от Первого, — говорит Крауч, и его тихий голос разносится по залу. — Сегодня ночью границы между мирами тонки как никогда. Сегодня начинается цикл обновления — в этих, сорок четвертых Кровавых Играх!       Раздаются редкие аплодисменты. Громче всего они звучат со стороны Дурмстранга и Слизерина, где, само собой, подавляющее большинство — чистокровные.       Крауч позволяет шуму хлопков длиться ровно пять секунд.       — Игры возвращаются в Европу раз в семь лет. Каждый ученик — и только ученик — может быть избран Чемпионом. Это ваш шанс на славу — в победе или жертве. По одной девушке и одному юноше от каждого Дома будут соревноваться за звание победителя. Двадцать четыре войдут в ритуал, но только один счастливчик завершит его, пролив одну-единственную каплю крови в этот Кровавый Кубок!       Крауч взмахивает палочкой, и появляется сияющая чашка. Торжественность момента слегка рушится, потому что Гарри и Рон едва сдерживают смешки. Гермиона закатывает глаза и бормочет: «Ой, повзрослейте уже».       — Кубок огня вспыхнет сегодня и будет гореть, пока Игры не закончатся. Если Кубок выберет ваше имя, вы будете связаны магическим контрактом до того момента, пока турнир не будет завершен. Чемпионы войдут на арену в первый день нового года и должны будут сделать все, чтобы вернуться с нее живыми.       Он едва успевает договорить, как большой деревянный кубок вспыхивает синим огнем. Пламя взвивается с яростным шипением; вместе с синими ледяными искрами рассыпаются жуткие тени. Они наливаются тьмой, когда огонь сгущается в маленький шар, затем с треском синее пламя сменяется алым, и языки огня взмывают змеями вверх. Когда огонь отступает, вниз с шелестом падает полоска бумаги. Крауч успевает ее поймать и, прочистив горло, объявляет:       — Начнем с Шармбатона! Чемпионка из Дома Фламеля — Флер Делакур!       Делакур оказывается потрясающей красоты ведьмой, чья кожа источает мягкое вейловское сияние. Она не кажется ни удивленной, ни смущенной выбором и поднимается со своего места, гордо держа спину, пожимает Краучу руку и становится перед высоким столом.       К Делакур быстро присоединяются остальные чемпионы Шармбатона: Симон Бутен, дрожащий от страха; Аньес Мазе; Себастьян Готье — болезненно юный, на вид ему лет четырнадцать, не больше; за ним следуют Орор Гарнье, Гаспар Пулен, Жоэль Обер и Жан Эннекен.       Они закончили лишь с одной школой, а Гарри уже позабыл половину имен. Другая половина вызывает смутную тревогу. Магическую силу трудно определить по внешности, могущество может скрываться за самой неприметной оболочкой. Уверенность — лучший из доступных им сейчас показателей. Если бы Гарри попытался угадать, кто вызывался добровольно, то поставил бы на Делакур и Мазе. В Пулене он не уверен: он худой, невыразительный парень, но в его улыбке есть что-то, от чего у Гарри встают дыбом волосы.       — Теперь Дурмстранг! Начинаем с Дома Аттикуса… Чемпионка — Саша Павелова-Иванкова. А наш чемпион — Виктор Крам!       Гарри вздрагивает. Это имя он точно не забудет: Крам — прославленный на весь мир ловец. Гарри и понятия не имел, что тот все еще учится в школе.       Следующей выбирают Элизабет Гердер, и у Гарри сжимается сердце: она выглядит лет на двенадцать.       Ханно Броннер, похоже, из тех крупных парней, что обладают нездоровой тягой к насилию. Ирина Ганц — внешность ничем не примечательная, но от уверенности, сквозящей в каждом ее жесте, у Гарри встревоженно вопят инстинкты. Никул Златен-Пенчев. Марина Йоанова-Стоева и Ненчо Драгомиров-Романов — оба, похоже, добровольцы или, по крайней мере, просто рады выпавшей возможности показать себя.       — Да-да, поздравляем Дурмстранг, прекрасный выбор ведьм и волшебников. А теперь мы подходим к хозяевам этого года — Хогвартсу!       Сердце Гарри сбивается с ритма.       — Итак, Гриффиндор. Начнем с девушек… Наша чемпионка — Гермиона Грейнджер!       Гарри закрывает глаза, и мир останавливается. Она встает, и место рядом с ним становится пустым и холодным. Он чувствует себя выпотрошенным, совершенно полым. Он слышит только свое сердцебиение.       — …чемпион… Гарри Поттер!       Гарри открывает глаза. Он движется. Он идет вперед, как делает это каждый день. Он трясет Краучу руку, и его мутит от одного прикосновения. Он точно разом и онемел, и оглох; никаких эмоций в нем не осталось — худший его кошмар воплотился в жизнь, когда встала Гермиона.       — Вот же дерьмо, — бормочет он.       Гермиона изумленно прыскает и щиплет его в отместку: он в который раз заставляет ее смеяться в самый неподходящий момент. Он ухмыляется, и на душе становится чуть легче. Она не одна. Они уже выпутывались из передряг и похуже — выскальзывали из лап самой смерти, а значит, справятся и теперь.       Он моргает и впервые осматривает толпу: сверкающий рой омниноклей, хмурые лица настороженных авроров, утонувшие во мраке полотна с гербами факультетов. Тени снова вспыхивают, трепещут, расползаются черной гнилью, и он думает о Кубке за своей спиной и о чаше рядом с ним. И на миг представляет, как приятно было бы пролить кровь прямо сейчас — разрушить их Игры, лишить долгожданного зрелища. Ни одной жертвы — и двадцать четыре предателя крови. Бунт будет им обеспечен.       Красивая фантазия. Авроры остановят его прежде, чем он успеет даже развернуться.       Дрожащая Амелия Боунс из Пуффендуя подходит к Гарри. Она только-только начала свой третий курс.       — Даже не думай. — В предупредительном тоне Гермионы достаточно твердости, чтобы остановить Гарри в движении. Он сделал полшага к Краучу. Крик ничего не даст. Лишь усложнит все. — Мир начал судить нас, как только прозвучали наши имена. Нужно действовать с умом.       «Мы» — значит, он и Гермиона — команда. Любое наказание, которое заработает Гарри, ударит и по Гермионе. Это единственное, что удерживает его от того, чтобы высказать Краучу все, что он думает и о нем, и об Играх, и о Министерстве.       — Чемпион от Пуффендуя — Седрик Диггори! А теперь чемпионка Когтеврана — Сибилла Трелони! И ее партнер — Роджер Дэвис!       Гарри привык смотреть на Седрика и Дэвиса и видеть в них соперников, но ему трудно воспринимать квиддичных противников как угрозу своей жизни. Они оба умны и сильны, как и большинство учеников седьмого курса, — у них, в конце концов, целый год форы. Они могут всерьез побороться за победу, и если Гарри хочет выжить, он должен быть готов к тому, что кто угодно может повернуться против него. Но он все равно не способен представить дня, когда будет вынужден поднять против них палочку.       О Трелони он ничего не знает, кроме того, что она соседка по комнате Лавгуд и друзьями их назвать нельзя.       — Чемпионка от Слизерина — Беллатрикс Блэк!       Слизеринцы поднимаются на ноги и аплодируют ей с яростным восторгом и воодушевлением, которыми другие дома Хогвартса, приветствовавшие своих чемпионов, не могли похвастаться.       Гарри с какой-то странной спокойной обреченностью думает: вот так мы и умрем. Вот чем все закончится. Не взрывом или криками, а кудрявой сумасшедшей психопаткой, вприпрыжку танцующей по проходу. Она выбрала место в самом дальнем конце зала — несомненно, чтобы растянуть свое время в центре внимания.       Чемпионы Хогвартса не сводят с нее глаз — так они смотрели бы, если бы кто-то впустил мантикору в Большой зал. Чемпионы Шармбатона и Дурмстранга быстро понимают, что происходит нечто Очень Плохое.       Беллатрикс встречается взглядом с Гермионой и улыбается. Потом она оглядывает иностранных учеников так, будто их статус крови написан у них на лбу. Флер Делакур удостаивается улыбки.       Мантикора голодно скалит клыки.       — Да, поздравляем мисс Блэк, — говорит Крауч, пытаясь вернуть внимание публики. — И наконец, чемпион-юноша от Слизерина… Том Риддл!       Ну что ж, Крауч хотел внимания. Он получил его теперь: ученики Хогвартса уставились на него так, будто ждут, что он поймет, что оговорился, и сейчас же исправится.       Но слизеринцы, против ожиданий, не разражаются возмущенными криками. Многие аплодируют, в основном те, кого Гарри и прежде видел рядом с Риддлом. Остальные не выглядят удивленными. Они не в восторге, разумеется. В лучшем случае на их лицах написано то же удовлетворение, которое Гарри видел у Малфоя, когда тот в красках описывал, как именно могут встретить на арене смерть гриффиндорцы. Но они все равно вежливо хлопают, потому что это решение их Дома и они не намерены от него отступаться. Постепенно это доходит до остальных: у Слизерина маглорожденный чемпион.       Все знали, что если Кубок сработает так, как должен, то, без всякий сомнений, будет выбран Риддл. Он самый умный и самый сильный волшебник во всей школе, не говоря уже о своем Доме. Но должен снег пойти в аду, чтобы Слизерин удостоил чести выступать за факультет полукровку, — Снейп был всего лишь вторым за всю историю Игр. Они никогда не выбирали маглорожденных, и, говоря откровенно, никто не ожидал, что однажды настанет день, когда это произойдет.       Том Риддл игнорирует все вокруг. Он поднимается плавно и купается в аплодисментах, пусть и вялых, — может быть, именно в этом и заключается причина его веселья. Его ухмылка как будто говорит: смотрите, как они все подчиняются; презирайте меня, ненавидьте меня, любите меня; все будет так, как я решу.       Риддл всегда обладал поразительной силы уверенностью, но теперь нечто первобытно-хищное прорывается сквозь его безупречную маску. Беллатрикс по сравнению с ним кажется не страшнее домашнего котенка.       Риддл говорит что-то, что заставляет Крауча хихикнуть, обменивается любезностями с Диггори и Дэвисом, и напряжение в зале растворяется. Но, чудится, оно, от страха горькое и тяжелое — концентрированный ужас перед неизвестной величины угрозой, — с первым же глотком воздуха оседает на дне легких самого Гарри. Его сердце спотыкается и срывается на бег. До сих пор он краем глаза наблюдал за Беллатрикс, чемпионами Дурмстранга и жутковатым волшебником из Шармбатона, но теперь все они забыты: его инстинктивное, животное чувство опасности полностью сосредотачивается на обаятельном, красивом Томе Риддле.       Гарри слышит в голове голос Рона: в десять раз сильнее следующего лучшего чистокровного… интеллектуально и магически на уровне Дамблдора.       Он улыбается Гермионе, проходя мимо, и затем его взгляд, полный вежливого равнодушия, скользит к Гарри. Но только в первый миг. Глаза Риддла резко фокусируются и впиваются в Гарри.       И нунду в траве понимает, что добыча его заметила.       Гарри интересно, чувствует ли Риддл страх. Или вызов. Гриффиндорцы не славятся здоровой реакцией на угрозу.       Это длится всего секунду. Риддл замедляется ровно настолько, чтобы выглядело все как случайная заминка, а затем снова нацепляет беззаботно-светское выражение и занимает свое место в конце линии.       Крауч начинает говорить, и Гарри понимает, что хмуро смотрел в одну точку слишком долго, и поспешно переводит взгляд в толпу.       — Поздравляю! С этого дня и до конца ваших дней вы — чемпионы!       Для большинства конец их дней наступит очень скоро. Особой ценностью это звание, мягко говоря, не обладает.       Гарри находит Рона в толпе. Тот выглядит совершенно разбитым. Сердце Гарри сжимается, и он заставляет себя отвернуться. Рон в безопасности. Рону придется смотреть, как оба его лучших друга сражаются насмерть, и он ничем не сможет помочь.       И ни за что на свете Гарри не поменялся бы с ним местами.       Чемпионы проводят в Хогвартсе еще одну ночь, но положение их радикально меняется. Они больше не ученики. Чемпионов под конвоем провожают в три палатки с печатями Министерства, которые разбили за пределами замка, пусть и все еще на территории Хогвартса. Авроры стоят у входов, спинами к миру, чтобы и сомнений не возникло, кого именно они охраняют. Друзьям запрещено даже на десяток метров приближаться. Тех же, кто пытается нарушить запрет, жестко разворачивают и отправляют собирать вещи: оставшиеся ученики Хогвартса завтра будут отправлены в Шармбатон до конца турнира.       Утром чемпионов ведут обратно в замок.       — Поезд Хогвартс-экспресс прибудет через несколько минут, чтобы доставить вас в Министерство. Позавтракаете в пути. Ваши друзья и семьи ждут вас в Большом зале. У вас есть пятнадцать минут до отправления карет.       Гермиона выглядит ошеломленной.       — Ты думаешь?..       — Пусть только попробует, — говорит Гарри и спешит в зал. Людей там куда больше, чем он ожидал, и его сразу охватывает раздражение; он не хочет тратить свои драгоценные пятнадцать минут на поиски. Но не приходится.       Раздается лай, скрежещут когти по камню — и Гарри оборачивается как раз вовремя, успевает морально подготовиться, прежде чем сто пятьдесят фунтов собаки врезаются в него на полной скорости. Он едва удерживается на ногах, но, к счастью, не падает назад в двери.       — Бродяга! — кричит Гарри и обнимает его так крепко, как только может. Стоя на задних лапах, Бродяга возвышается над людьми; его голова оказывается практически на уровне плеч Гарри. Он дрожит, тяжело дышит и тихо скулит. Не просто тревога — страх. Из-за Гарри. И Гарри ничего не может с этим сделать, кроме как еще сильнее обнять.       Гарри нервно оглядывается на ближайшего аврора. Тот презрительно кривит губы. Собачников среди волшебников мало. Но арестовывать незарегистрированного анимага и беглого преступника он не бросается.       — Домашние животные — это семья, — протестует Гарри, чтобы укрепить маскировку.       Бродяга радостно тявкает, а затем прыгает на Гермиону. Она выглядит чуть растроганной. Бродяга, ткнувшись холодным носом в щеку, уверяет ее, что она тоже семья, а затем принимается кружить на месте между ними двумя: он хочет, чтобы они следовали за ним.       Бродяга приводит их к небольшой группе: Ремус, Тонкс, Луна, Невилл и почти все Уизли.       Рон достигает их первым и утягивает Гарри и Гермиону в крепчайшие объятия.       — Вы оба обязаны вернуться.       — Вернемся, — обещает Гарри.       — Задайте им жару, — Фред и Джордж подхватывают эстафету следующими. — Я продемонстрирую. — Джордж подмигивает и исчезает в толпе. Фред не выпускает Гермиону.       — Удачи, Гарри, — серьезно говорит Невилл. — Я верю в тебя. Ты лучше всех в Защите. Гермиона, а ты самый умный человек, которого я знаю.       Луна кивает:       — Будьте осторожны. В Министерстве полно нарглов. Никому не доверяйте: они могут быть заражены.       Джинни обнимает Гермиону до хруста костей, а потом стискивает Гарри. Гарри не понимает, краснеет ли она от смятения или просто от ярости. В любом случае связная речь едва ли доступна ей в этот миг.       — Выживите, — требует она.       Молли рыдает, и пока она, шмыгая и украдкой вытирая слезы, суетится вокруг них, Артур раздает советы:       — Помните, Игры уже начались. Постарайтесь произвести хорошее впечатление на спонсоров еще до выхода на арену. Слушайте своих наставников; поработайте с ними над тактикой до начала испытаний. Узнайте все, что только можно, о других чемпионах.       Билл добавляет свое:       — Люди меняются на Играх. У вас есть дружба — это сила, но не путайте ее с союзами. Союзы недолговечны. Не доверяйте никому свою жизнь. Задания устроены так, чтобы стравить чемпионов друг с другом. Распорядителям нужен лишь один победитель. Не думайте, что сможете вернуть домой всех.       Гарри эта мысль совсем не по душе. Но он кивает. Ему предстоит свыкнуться со многими неприятными особенностями своего нового положения. Бродяга утыкается головой ему в живот, и Гарри проводит рукой по густой черной шерсти. Это успокаивает.       Дядя Ремус и Тонкс давно привыкли к тому, что Бродяга все время лезет между ними; они тоже обнимают Гарри, прижимая Бродягу к его боку.       — Держитесь вместе. Играйте на своих сильных сторонах, — инструктирует Ремус. — Вы боретесь с остальными чемпионами, но помните: прежде всего вы боретесь с самими Играми. У них есть правила, традиции, ожидания — используйте это. Это шоу. Твои родители выжили потому, что Джеймс привлекал спонсоров, Лили управляла ареной, а Северус шпионил за другими чемпионами.       — Ладно. Понял.       — Вы невероятные люди, — твердо говорит дядя Ремус, глядя на Гарри и Гермиону. — Мы вас любим.       — Спасибо, Ремус, — бормочет Гермиона. — Кто-нибудь присмотрит за Живоглотом?       — Я! — поднимает руку Фред.       — Только попробуй испытывать свои вредилки на моем коте — он тебе этого не простит, — фыркает Гермиона.       Фред корчит выражение оскорбленной невинности, а рукой аккуратно обнимает ее за талию.       — Обещаю сдерживаться… ну, месяца три. Так что, скорее всего, тебе наводить порядок сразу же, как выберешься с арены.       — А Хедвиг? — спрашивает Гарри, и сердце сжимается от мысли, что его верная сова будет летать кругами, тщетно пытаясь найти его, в полном одиночестве.       — Мы ее возьмем, — заверяет дядя Ремус.       — Нечестно, — появляется Джордж и становится рядом с Бродягой, наваливаясь на Гарри. — Дьявольского кота забираем мы, а вы к рукам хотите прибрать эту красавицу?       Гарри наклоняется к нему и вполголоса просит:       — Сделай мне одолжение, присмотри за Роном. Он ненавидит, когда мы влезаем в опасности без него. Весь себя изведет.       — Ну, раз мой любимый братец усыновляет кота, — пожимает плечами Джордж, — думаю, я могу усыновить брата. Разницы никакой.       — Спасибо. — Гарри на секунду задумывается. — Слушай… прошло ведь больше пятнадцати минут.       — Возникли непредвиденные обстоятельства, — торжественно объявляет Джордж.       — Уж не оказались ли правдой те слухи о фестралах, которые вдруг сами по себе решили выйти прогуляться?       — Ох, ужас-то какой. Надеюсь, что нет, — говорит Джордж с лицом человека, который видел искренность только на иллюстрации в словаре. — Была бы настоящая катастрофа. Ты же знаешь, большинство чиновников Министерства их не видит.       — Как так? — Гарри искренне удивляется. Игры транслируются в прямом эфире, смерть там не цензурируют. Просмотр обязателен. Что, они глаза закрывают?       — Оказывается, нужно не просто увидеть смерть — нужно понять ее и оплакать, — объясняет Джордж. — Многое говорит о них как о людях, верно?       Гарри мрачно усмехается.       — Береги себя. И Гермиону тоже. Они заверещат, что ты идешь против сложившегося порядка, и наверняка попытаются вытрясти из тебя всю душу, пока ты не станешь таким же пустоголовым болванчиком, как они. Так что угробь им их авторитет и засунь им в задницу, ради меня, — подмигивает Джордж.       Гарри прекрасно понимает: на них все это время смотрели с осуждением. Настоящие эмоции выставлять напоказ — дурной тон. Дозволены только гордость и презрение, и того и другого у чистокровок в избытке.       Он заметил Малфоев уже давно. Беллатрикс — сестра Нарциссы, значит, тетя Драко, если Гарри правильно помнит родословную Сириуса. Он почти слышит их мысли: «Какое вопиющее отсутствие манер».       Он оглядывает зал бегло: Диггори, восторженно столпившиеся вокруг Седрика; невероятно красивая семья Делакур, на которую Билл посматривает с интересом; Том Риддл, окруженный кольцом подобострастно заглядывающих в рот сверстников.       Вбегает чиновник из Министерства, едва не споткнувшись, останавливается и судорожно одергивает мантию. Красный от злости, он сгибается пополам, пытаясь восстановить дыхание, и окидывает их всех раздраженным, бешеным взглядом. У Гарри невольно дергается уголок рта.       — Чемпионы, проследуйте к каретам.       Фред нехотя отпускает Гермиону. Гарри обнимает Бродягу в последний раз, затем Рона, затем Ремуса, и…       — Сейчас же, пожалуйста!       Каждому Дому полагается отдельная карета. Гермиона, не моргая, устремляет взгляд вперед, ожидая, когда появится Хогсмид. Гарри же до боли в глазах всматривается назад, пока Хогвартс не исчезает за деревьями.       — Мы выиграем, — заявляет Гермиона.       У нее тот самый, особенный взгляд — тот, что появлялся, когда они варили Оборотное зелье в заброшенном туалете, таскали ингредиенты из кладовки Снейпа, спасали гиппогрифа с помощью маховика времени и организовывали нелегальный клуб по Защите. Так что Гарри верит ей. Он наклоняется, шепча так, чтоб услышать могла только она:       — Что дальше?       — В поезде встретим наставников. Они бывшие победители или кто-то из выживших. Чемпионов много, поэтому наставников на всех не хватает; у некоторых домов будет только один. Два — преимущество, но не критическое. И сегодня вечером Министерство подготовит нас для бала.       — Бала?!       — Именно. Мы обязаны открыть первый танец вместе, потом можем разойтись или продолжить изображать партнерство. Думаю, нужен баланс: показать единство, но не зависимость друг от друга. Нам нужно успеть многое, так что, считаю, разумнее будет после разделиться.       — Врозь мы сильны, вместе — еще сильнее, — кивает Гарри. Такой подход ему нравится. Он единственно верный.       — Это отметят и спонсоры. Мы ведь не всегда будем рядом. В Играх три этапа, и первый — почти всегда индивидуальный. Испытания начнутся в январе, в Хогвартсе. Мы вернемся туда после бала и начнем спецподготовку. Но сначала — бал. И для него у меня список дел.       Гермиона достает лист.       Гарри демонстративно закатывает глаза. Она пинает его в голень.       — Бал — шанс для богатых и знаменитых поболтать, оценить и друг друга, и нас. А это значит, что можно установить связь с потенциальными спонсорами.       — Спонсоры — наш приоритет, — понимает ее мысль Гарри. — После бала поговорить лично мы с ними уже не сможем.       — Именно. Потом будут интервью и экзамены, но первое впечатление — ключ. Нужно завести связи.       — А наши чистокровные соперники, небось, перезнакомились со всеми и половине приходятся родственниками, — мрачно замечает Гарри. — Отец Седрика работает в Министерстве, отец Роджера — большая шишка в «Пророке». У Блэков половина Визенгамота в родне.       — У Боунс давняя связь с Отделом магического правопорядка. Трелони хоть и полукровка, но из рода известных провидцев. Одной ночи не хватит, чтобы набрать столько же знакомств, сколько есть у них, но мы можем попытаться произвести фурор. Мы малоизвестны, а значит, и внимания к нам больше. Если все пойдет хорошо, станем приятной новинкой, может, даже сенсацией в СМИ.       — А если облажаемся, то исправить это потом ничем не выйдет, — вздыхает Гарри.       — Оскорблять никого точно не стоит, — предупреждает Гермиона. — Они точно не понравятся тебе. Будут подхалимы, политики и богатые снобы всех сортов.       — Ах, те, кто судят всех и вся с высоты фамильной горы золота. Прелесть. Ты вообще умеешь танцевать?       — Достаточно сносно.       Гарри с облегчением выдыхает:       — Научишь меня?       — Конечно.       Поезд останавливается у станции. Они заходят внутрь, и Гарри борется со странным ощущением глубинной неправильности происходящего: нет шумной толпы, молчалив перрон, и ему не нужно сжимать ни совиную клетку, ни чемодан. У него всего и есть, что мантия и форма с церемонии. Ткань стала чуть жесткой от чистящих чар.       — Что скажешь, немного покружимся по вагону? Фокстрот по проходу? — спрашивает Гарри. Он смутно представляет себе, что такое фокстрот.       Гермиона улыбается:       — Если я успею научить тебя фокстроту до прибытия, то рассмотрю этот вариант.       Гарри видит дверь с надписью «Гриффиндор» и останавливается.       — Ну, места точно хватает.       Купе не узнать, и тут явно поработали с чарами расширения пространства. В центре красуется низкий столик из темного дерева, мягкие, обитые бархатом диваны расположились под высокими окнами, а вдоль стены накрыт богатый буфет с завтраком.       — Вот это да! И почему не всегда так? — удивляется Гарри.       — Было бы здорово прокатиться так вместе со всеми друзьями.       Они устраиваются у окна с полными тарелками, и поезд трогается.       — Нужно понаблюдать за другими чемпионами на балу. С кем говорят, насколько интересны публике, все такое, — говорит Гермиона.       — Да, у меня есть пара идей, за кем стоит последить. Делакур, Пулен, Ганц, Романов, Броннер. — Он приподнимает бровь: Гермиона уже что-то быстро строчит в блокноте.       — У тебя куда лучше развита интуиция насчет людей, чем у меня, — спокойно поясняет она. — Кто еще тебе не нравится?       — Беллатрикс Блэк. Само собой.       — Разумеется, — кивает Гермиона. Они оба пересекались с ней и ее палочкой в пустых коридорах.       Гарри вздрагивает:       — И она даже не самая страшная! Как я вообще раньше не замечал, что Том Риддл — оживший кошмар?       — Том? — Гермиона поднимает брови.       — Ты не заметила? Он…       Дверь открывается, и в купе входит профессор Макгонагалл. Ее губы сжаты в тончайшую строгую линию, но лицо абсолютно беспристрастно.       — Добрый день, мисс Грейнджер, мистер Поттер. Надеюсь, вы держитесь… настолько хорошо, насколько вообще возможно при таких обстоятельствах.       — Профессор! — Гермиона вскакивает, а затем замирает, неуверенная, должна ли стоять или садиться. — Мы как раз обсуждали стратегию на бал.       — Начнем с фокстрота по коридору поезда, — очень серьезно кивает Гарри.       Гермиона бросает на него взгляд, полный чистейшего раздражения. Но трюк сработал: она снова расслабляется.       Макгонагалл занимает место напротив них.       — Нам придется дождаться вашего наставника, прежде чем мы сможем заняться обсуждением любых нестандартных тактик, мистер Поттер.       Гарри моргает, сбитый с толку.       — Разве не вы наш наставник?       — Я наставник мисс Грейнджер.       Дверь распахивается, и на мгновение все, что они видят, — вихрь черных мантий. Вспыхивает шальная мысль, что к ним дементор пытается войти. Честно говоря, Гарри предпочел бы дементора.       — О нет, — понимает Гарри.       Профессор Снейп усмехается:       — Вопиющая неблагодарность, как и всегда, Поттер.       — Я должен благодарить судьбу за то, что человеком, который отвечает за мои шансы на выживание, стал именно тот, кто терпеть меня не может и первым отправится праздновать, если выиграет Слизерин? — ошеломленно спрашивает Гарри.       Ноздри Снейпа опасно раздуваются, он явно не впечатлен подобной дерзостью.       — Поттер, сядьте. Возьмите печенье, — одергивает его профессор Макгонагалл. Это не предложение. Она направляет Снейпа в другое кресло одним лишь взглядом.       — Итак, вы с мисс Грейнджер хотите тренироваться вместе?       — Да, — в один голос соглашаются Гарри и Гермиона.       — Тогда можем продолжать. У нас мало времени до бала.       Снейп откидывается назад:       — Полагаю, Грейнджер уже взяла вас за ручку и все разжевала? Мне нужно заставить вас повторить своими словами, чтобы убедиться, что вы все поняли верно?       — Северус, — предупреждающе произносит профессор Макгонагалл.       Гарри быстро и лаконично пересказывает все, что они обсуждали, — просто назло Снейпу.       — Кажется, основное вы усвоили, — одобрительно кивает профессор Макгонагалл. — Я бы дала несколько советов: к примеру, не стоит отказываться от приглашений на танец. Кому бы вы ни отказали, это станет заявлением; а вам в целом стоит избегать делать заявления, смысл которых вы не понимаете. Не пейте алкоголь; вам понадобится ясный рассудок. Мы с Северусом будем присутствовать, и многие потребуют нашего и вашего внимания, но если что-то понадобится — обращайтесь к нам.       Снейп качает головой:       — Я буду работать, не мешайте мне. Воспеть ваши достоинства — задача и без того непростая, сколь бы скромными они ни оказались, а бесконечные отвлечения лишь усложнят мне дело. Если возникнет необходимость, я найду вас сам.       Гарри подозревает, что ему не составит труда следовать этой инструкции.       Внезапно большое зеркало на стене вспыхивает, и в кадре возникает мужчина. Выглядит он так, будто давно встретил закат своей юности, однако все еще это отрицает.       — Доброе утро, ведьмы и волшебники Европы. Я Людо Бэгмен, и это трансляция сорок четвертых Кровавых Игр!       Бэгмен бодро рассказывает об истории и традициях. Обычная пропаганда. Гарри начинает уделять больше внимания, когда он переходит к главным моментам последних Игр. Победителям показывают целую подборку лучших моментов и убийств, будто это особенно удачные голы в матче по квиддичу. Выживших разбирают по недостаткам и комическим ошибкам и всегда указывают, как они могли бы победить, если б только им хватило сил.       Гарри прожигает зеркало яростным взглядом. Снейп его за это не высмеивает.       Информации становится тем меньше, чем дальше они уходят в прошлое. Бэгмен тратит больше времени на сорок первые Игры, напоминая зрителям, что в этом году у них чемпион-наследник — сын Лили и Джеймса Поттеров. Профессор Снейп напрягается. Родители Гарри выглядят молодыми… Ну, в принципе, они и были молодыми, им ведь было всего по пятнадцать. Проклятье. Джеймс был изобретательным дуэлянтом, Лили довела до искусства мощные барьерные чары, а Снейпу не было равных в проклятьях. Короткие нарезки показывают достаточно, чтобы Гарри понял, почему Сириус никогда не хотел об этих Играх говорить.       К тридцать шестым Играм Макгонагалл едва упоминают за ее победу, а про ее товарищей-выживших, Шеклболта и Маккиннон, не говорят вовсе. Видимо, вечная слава длится около шестидесяти лет — конечно, если ты не безжалостный диктатор. Бэгмен уделяет много времени Гриндевальду и его «подвигам» на двадцать девятых Играх. Вот как это теперь преподносят: можно подумать, что Гриндевальд в свои нежные тринадцать лет в одиночку победил десяток монстров и чемпионов, имевших вдвое больше опыта, а маленький рыжий мальчик рядом, которого, видимо, никто не хочет упоминать, ничего из себя не представлял, — хотя именно он и есть великий Альбус Дамблдор.       Единственный победитель, который может посоперничать с Гриндевальдом по количеству экранного времени, делает это по совершенно иной причине. Ньют Саламандер знаменит как «незаконный» победитель: он, мягкий, скромный, одинаково терпеливый и вежливый и с людьми, и с существами, — живое воплощение всего, чем победитель быть не должен. Он никого даже не ранил, несмотря на то что выиграл несколько дуэлей. Лета Лестрейндж считалась фаворитом того года — и она едва не победила, убирая остальных чемпионов одного за другим до конца. Когда стало ясно, что Саламандер выиграет гонку к кубку, она покончила с собой, не желая жить с позорным клеймом выжившей. Министерство превозносит ее как героиню — ее самоотверженный поступок «спас» общество от трусости Саламандера.       Посыл Министерства предельно ясен.       Бэгмен возвращается к нынешнему году. Гарри смотрит внимательно. Запись церемонии Кубка огня передала куда больше деталей, чем можно было увидеть, стоя среди толпы. Только Делакур, Мазе, Стоева, Беллатрикс и Риддл выглядят довольными тем, что оказались избраны. Но это не показатель того, кто добровольно вызвался, — выражение лица Гарри, когда его имя выплюнул Кубок, было таким же непроницаемым.       Профессор Снейп комментирует происходящее, упоминая статус крови, заметные политические связи и наставников. Это полезная информация — если игнорировать две трети того, что он говорит.       — Мадам Максим; директриса, грозная противница в области чар. Она лично наставляет Делакур, — говорит Снейп. — Делакур наполовину вейла. Она запудрит ваш слабый умишко и прикончит вас в мгновение ока. У Крама бешеная армия фанатов и дядя в болгарской делегации Министерства. Короче, более чем достаточно спонсоров, чтобы провести его через задания с серебряной метлой в заднице. Каркаров сам вызвался на роль его наставника, потому что Каркаров чересчур высокого мнения о собственных талантах. Ганц — чемпионка Европы по дуэлям в юниорской лиге. Ее наставник, Арнольд Шварц, был также ее тренером последние три года. Вы ее в бою не победите… Вы пытались изобразить наркомана, подсевшего на зелье изменения настроения, Поттер? Зелье хихиканья? Убийства взглядом? В попытках вывести соперников из равновесия одними кривляниями вам, боюсь, никогда не сравниться с мисс Блэк.       Гарри просто рад, что в своем заторможенном, шоковом состоянии он сумел добраться до сцены и выглядеть стойким, а не оцепеневшим.       — Профессор Флитвик наставляет мистера Диггори. Надеюсь, не нужно напоминать, что профессор Флитвик — национальный чемпион по дуэлям, вы же периодически обращаете внимание на кого-то, кроме себя? Отец Диггори популярен в Министерстве, что является признаком падения стандартов, если вас интересует мое скромное мнение. Дамблдор наставляет Трелони. Я бы не переживал о том, чему он может ее научить; он всегда берет безнадежные случаи. Рудольфус Лестрейндж наставляет Беллатрикс Блэк. У Слизерина хорошие перспективы в этом году, — довольно тянет Снейп.       Увидев кое-что из того, на что Лестрейндж был способен пятьдесят лет назад, Гарри, не лишенный здравомыслия, исполняется беспокойством. На контрасте с Лестрейнджем самые безумные и кровожадные победители выглядят как белые и пушистые кролики.       — Бартемиус Крауч-младший, сын главного распорядителя игр, наставляет Тома Риддла. Можно смело предположить, что Риддл получит инсайдерскую информацию о заданиях, что даст ему еще одно преимущество — помимо знаний, опыта и социальных навыков, которыми он, в отличие от вас двоих, обладает.       Гермиона обдумывает информацию, перебирает цифры и добавляет Седрика Диггори и Виктора Крама в список чемпионов для пристального наблюдения.       — Но нам все равно нужно следить за всеми: если мы сосредоточимся на ком-то конкретном, то рискуем пропустить тех, кто до поры скрывает истинное лицо, — хмурится Гермиона.       — Разумеется. Теперь: есть ли у вас какие-либо сильные или слабые стороны, о которых мы можем не знать? — спрашивает профессор Макгонагалл.       Снейп вздыхает:       — Тебе вовсе не обязательно давать Поттеру повод похвастаться, Минерва.       Гарри упрямо держит рот на замке.       — Бездарность, как я и думал, — хмыкает Снейп.       «С этим ублюдком невозможно спорить», — думает Гарри, смирившись.       Гермиона возмущенно фыркает. Если есть что-то, что она ненавидит больше, чем когда Гарри и Рон ленятся или умаляют свои достижения, так это когда другие делают это за них.       — Гарри — хороший дуэлянт.       — Потасовки с мистером Малфоем в коридорах не считаются за проявление редкого таланта.       — Гарри обучил половину Хогвартса и добился лучших результатов, чем большинство наших преподавателей по Защите! Мы работали над увеличением резерва заклинаний, скоростью произнесения, щитами и уклонением. Он действительно хорош.       Гарри поднимает бровь. «Действительно хорош» — возможно, преувеличение. Он быстрый и знает несколько занятных заклинаний. Он не чемпион всей Европы по дуэлям. ОД начали тренироваться только в прошлом году, и у Гарри ненамного больше опыта, чем у них.       Сириус учил Гарри драться на дуэли, но прежде всего он научил Гарри убегать — в первые, мрачные годы после смерти его родителей. На девятый день рождения Гарри получил игрушечную палочку. Сириус показал ему защитное заклинание и месяцами швырял в него навозные бомбы и чары смены цвета, пока Гарри не стал достаточно быстрым и это перестало быть забавным. Может, это и были своеобразные тренировки, а может, Сириус просто вел себя как Сириус. Авроры пришли за Сириусом на третьем году обучения Гарри в Хогвартсе, и этому пришел конец. Всему пришел конец.       Снейп открывает рот, но профессор Макгонагалл заговаривает первой:       — Превосходно. Мы оценим ваши навыки позже.       Гермиона колеблется:       — Верно ли, что, пока Кубок зажжен, на нас не действуют ограничения на магию?       — Да.       — И любые незаконные проклятия или ритуалы разрешены? Включая лицензируемые умения, такие как трансгрессия?       — Да, и то и другое.       — Мы анимаги.       Снейп закатывает глаза и бормочет нечто крайне нелестное о Джеймсе Поттере, что Гарри предпочитает пропустить мимо ушей. Им нужна помощь. Их жизни зависят от того, сможет ли Снейп расположить к ним своих дружков-фанатиков.       — Понимаю. Полагаю, вы освоили полную трансформацию за прошлую ночь? — сухо спрашивает Макгонагалл. — Как удачно, что вас выбрали, а не объявили государственными преступниками.       В каждой школе должно быть с десяток анимагов — особенно из числа тех, кто с подозрением относится к турниру. Неудивительно, что наставники довели это до стандартной процедуры, слегка прогибая правила, чтобы защитить студентов.       За исключением Снейпа, который, как всегда, будто нарочно пытается усложнить всем окружающим жизнь.       — Полагаю, мистер Уизли тоже?       — Нет, — честно отвечает Гарри. Артур Уизли не анимаг, и Гарри готов поклясться в этом под Веритасерумом. И не Гарри виноват, что Снейп не умеет задавать вопросы.       Уголок рта Снейпа странно дергается.       — Ваши формы?       — Европейская рыжая лисица, — отвечает Гермиона.       — Птица, — говорит Гарри.       — Обе формы полезны, — замечает Макгонагалл.       — Хм, — только и выдает Снейп.       — Теперь, если больше вам не в чем признаться, нам нужно решить, выставлять ли ваши сильные стороны напоказ или скрывать их, — продолжает профессор Макгонагалл.       — Эм… — мнется Гарри.       — Возможно, нам стоит подождать, чтобы лучше понять конкурентов? — нерешительно предлагает Гермиона.       — Если хотите утомить спонсоров — вперед, — презрительно кривится Снейп.       — Она не предлагает притворяться, будто мы совершенно бесполезны, — Гарри бросает на него сердитый взгляд. Бровь Снейпа выразительно поднимается на слове «притворяться». Проклятая летучая мышь. Гарри сжимает кулаки и изо всех сил старается держать себя в руках. — Мы не будем лгать. Просто оставим кое-что на откуп воображению. Дадим им достаточно, чтобы заинтересовать, но удержим при себе достаточно, чтобы было очевидно, что мы что-то скрываем, — и пусть они ломают голову, насколько же много. Это кажется наиболее гибким вариантом и, вероятно, сделает нас менее скучными.       Гермиона улыбается:       — Именно то, о чем я думала.       — И то, что мы бы посоветовали, — добавляет профессор Макгонагалл.       — Мы, разумеется, исходим из предположения, что у кого-то из вас найдется необходимое для этого самообладание, — фыркает Снейп. Он не называет их открыто любителем внимания и всезнайкой в присутствии Макгонагалл, но он говорил это так часто, что уже и нужды нет. — У Поттера есть преимущество: он все-таки полукровка и любимец сплетников. — Губы Снейпа изгибаются. — Он может позволить себе хранить тайны. Грейнджер — нет. Маглорожденным, чтобы произвести впечатление, нужно наизнанку выворачиваться.       — Вам придется оценивать реакцию людей, с которыми вы говорите, и находить баланс, — подводит итог профессор Макгонагалл. — Что ж, теперь о танцах. Если вы покажете себя плохо, вас сочтут некультурными и дурно воспитанными.       — Потому что турнир подростков-убийц подходит под стандарты культурного и интеллигентного общества, — бормочет Гермиона, а затем прикрывает рот рукой, будто этим получится загнать слова обратно.       — Осторожнее. Еще немного — и ты бы перебила учителя, — шепчет Гарри, ухмыляясь.       Но Макгонагалл кидает на них взгляд, полный чего-то, подозрительно похожего на поддержку, когда поднимается со своего места.       — Встаньте, пожалуйста.       Она взмахивает палочкой, и каюта наполняется музыкой.       — Сначала кавалер кланяется и просит танец — мистер Поттер, сейчас это вы. Получатель показывает согласие, протягивая руку. Именно так, мисс Грейнджер. Поттер, положите ее руку себе на локоть и сопроводите на танцпол. Положите свою руку ей на талию… нет, другую руку.       Снейп вдоволь критикует каждый их шаг, а затем решает, что у него есть дела поважнее, и, драматично взметнув мантию, удаляется. Как только он уходит, они наконец расслабляются, и дело идет гораздо быстрее. Им не выпадает шанса сплясать фокстрот прямо в коридоре поезда. Видимо, верхушка общества слишком благородна для веселья и, наверное, не переживет встречи с ним лицом к лицу.       Когда поезд въезжает на станцию, Гарри думает, что почти наверняка сможет пережить бал, не опозорившись. По крайней мере, он не будет стоять там, как ребенок, потерявший в толпе родителей.