With a resolute heart/С решительным сердцем

      Поезд с тяжелым вздохом останавливается на Кингс-Кросс. Наставники и чемпионы медленно стекаются, толкаются в узких коридорах и собираются у дверей, а это значит, что Снейп снова вынужден терпеть их общество. От подобной перспективы — Гарри не думал, что это вообще возможно — он становится еще мрачнее, чем прежде.       Гарри отчаянно подавляет жгучее желание швырнуть в своего дорогого наставника каким-нибудь мерзким проклятьем. Может быть, он бы это и сделал, однако его раздражение в равной мере направлено и на Снейпа, и на того идиота, который назначил его Гарри, — вероятно, Дамблдора, а тот, к сожалению, сейчас вне зоны досягаемости. Прежнее философское терпение, с каким он глядел на неубиваемый оптимизм директора, Гарри, пожалуй, отказало. Чудаковатые стариковские выходки не кажутся ему особенно забавными теперь, когда из-за этого самого оптимизма он оказался обречен на долгую и мучительную смерть.       Снейп с насмешкой указывает на дверь:       — Не заставляйте ваших восторженных фанатов ждать еще дольше.       Гарри удивлен.       — Фанатов? Неужели?       Оказывается, их и вправду ждут. И зрелище это ужасающее. Толпа на перроне раза в три больше, чем обычно; столько людей в одном месте он, наверное, никогда в жизни и не видел. Ликующий, вопящий и рыдающий океан людей. Льют они, понимает Гарри мгновение спустя, ошеломленно скользя взглядом по искаженным лицам, истеричные слезы счастья. Люди благодарят их, отчаянно жаждут пожать руки и требуют автографов. Они бы затоптали чемпионов или, вполне возможно, разорвали бы в клочья на сувениры, не будь вокруг мощного магического барьера.       По крайней мере, половина из них одета в квиддичный мерч с Крамом, но среди общей массы Гарри замечает и стилизованный баннер со своим собственным лицом, где его шрам-молния подчеркнут ярко-желтым цветом. Увидев это, он вдруг замечает и другие молнии, рассыпанные в толпе; они ухватились за это как за символ. Это, по всей видимости, его самая яркая отличительная черта. Они знают? Знают ли они, что швыряют ему в лицо напоминание о самом худшем дне его жизни?       Гермиона напрягается. Гарри хватает ее за руку и неловко пытается пошутить, растягивая губы в подобии улыбки:       — Всегда рад поддержать местных предпринимателей.       Но внутри него бушует буря. Он убедил себя, что смирился со смертью родителей. Каждое утро он смотрит на свой шрам в зеркале с равнодушием. Но страх, леденящий душу ужас, что он или Гермиона умрут на этом турнире, невольно пробуждает воспоминания о последнем разе, когда он был так близок к смерти.       Гарри чувствует на себе чей-то взгляд, что нелепо отмечать, ведь, само собой, на него сейчас смотрят сотни, если не тысячи глаз, но одна пара ощущается неуловимо иначе.       Гарри озирается по сторонам. И да, он угадал — Риддл, не моргая, смотрит на него. Почему? Его раздражает ничем не заслуженное лидерство Гарри в конкурсе популярности? Нигде нет транспарантов с именами Риддла или Грейнджер.       Чемпионов и их наставников выпроваживают со станции и проводят под конвоем к ряду из двенадцати карет с откидным верхом.       Элегантно одетый волшебник помогает им подняться и захлопывает дверцы. Сразу же у Гарри закладывает уши, словно кто-то возвел над ними мощный щит.       Гермиона смотрит на край кареты. В ярком свете трудно разобрать, где именно проходит граница, но Гарри улавливает легкое мерцание. На дверце начерчен замкнутый круг.       — Это что, возрастная черта?       — Здесь вам никто не собирается давать факультетские очки, можете не стараться, — бросает Снейп. Настроение у него — как после двойного урока с Гриффиндором, и он мрачным взглядом прожигает бушующие ряды зрителей.       И этот очаровательный парень будет выманивать деньги у спонсоров. Гарри обречен.       — Все верно, — отвечает вместо него профессор Макгонагалл.       Возрастные черты обычно проводят, чтобы защитить винные погреба и тому подобное. Гарри никогда их раньше не видел. В доме Сириуса их точно не было. Гарри сопротивляется желанию ткнуть в нее пальцем. Отдача, вероятно, будет посерьезнее, чем короткий электрический разряд.       Кареты движутся по главным дорогам, минуя извилистые лазы Косого и Лютного переулков. Ведьмы и волшебники выстроились с транспарантами вдоль всего пути, что проходит их процессия.       Они размахивают флагами и кричат на языках со всей Европы и, кажется, еще других стран — Гарри в какой-то момент вообще перестает понимать, что слышит.       Некоторые люди пытаются угнаться за каретами верхом на метлах, коврах и лошадях, уворачиваясь от фейерверков и… это что, летучий корабль?       Волшебный шторм приносит их к ступеням Министерства. Толпа продолжает реветь и будто волной поднимается, подталкивая их вперед, но само здание свободно; никакие толпы не затмевают его великолепие, и никто, к счастью, не решается испытать судьбу в зоне, запретной для полетов.       Прежде Гарри видел Министерство только издали — а видно его с довольно большого расстояния. Это самое огромное здание в городе, и увидеть его, возвышающееся темной тенью на горизонте, можно из любой точки переулков. Оно было построено, как и многие парламентские здания, в подражание Риму и всему, что он олицетворял. Это место, которое требует поклонения. Его внушительные размеры становятся ощутимы в полной мере, даже когда стоишь, задрав голову, на ступенях. Мраморные колонны могут посоперничать с многовековыми соснами и белоснежными коронами уходят в облака. Воздух ледяной. Здесь, в тени Министерства, вероятно, всегда холодно, и Гарри задается вопросом, доходит ли сюда когда-нибудь солнце. Камень высасывает остатки тепла. Он ослепительно белый, и Гарри чувствует потребность ступать мягко, чтобы не оставить следов. Профессор Макгонагалл плотнее закутывается в плащ и с мрачной уверенностью направляется, чеканя шаг, вперед.       Внутри их поджидает очередной вооруженный до зубов отряд мракоборцев, они кольцом смыкаются вокруг чемпионов. Они не дают ученикам времени поразглядывать достопримечательности, а сразу же задают быстрый темп, прогнав их через атриум и остановившись лишь раз, да и то — на пункте контроля безопасности.       Охранники предельно щепетильны. Они конфискуют складное зеркальце у одной из девушек из Дурмстранга — оно, должно быть, зачаровано. Другую лишают очень острой шпильки для волос, которая выглядит достаточно опасной и без всяких чар.       «Ну да, такими темпами еще до выхода на арену друг друга переубиваем», — мрачно думает Гарри.       Над ними же возвышается прославленный на весь мир монумент — статуи ведьмы и волшебника, правящих толпой благодарных магических существ. Они стоят на глобусе, представляющем альтернативное измерение, полное магглов, которое они когда-то покинули, и хрупкую связь, что осталась с тем миром. Где-то здесь, в здании, находится дверь туда; ее открывают, только чтобы забрать маглорожденных или выбросить сквибов.       Фигура волшебника больше остальных. Он раскинул руки, и лицо его, выточенное из мрамора, исполнено гордости и совсем лишено даже подобия дружелюбия. Гарри думает, что, видимо, так, по мнению их правительства, выглядит достойный руководитель. И если и есть в лице волшебника сходство с министром Гриндевальдом, которое мимолетным никак нельзя назвать, то, несомненно, это провидение, а не выборочное редактирование. Гарри фыркает.       Охранник бросает на Гарри подозрительный взгляд и проводит вторую проверку детектором оружия.       Чемпионов поспешно разводят по разным гримеркам. Гарри запирают в студии с парой стилистов. Они раздевают его догола и восхищенно щебечут, по всей видимости, довольные предоставленным холстом.       — Похоже, он играет в квиддич. Хороший вид спорта. Развивает красивый рельеф мышц, — говорит один.       Мнение Гарри, как их манекена, не требуется и определенно не является желанным. Но их полное безразличие к нему как к личности — столь буднично жестокое — позволяет легче переносить тот факт, что он стоит перед ними, совершенно обнаженный.       — Я рад, что в этот раз нам достался экземпляр постарше. Предыдущий тогда еще не вырос из той ужасной фазы, в которой мальчишки — сплошь локти да колени, — комментирует другой.       Заклинаниями они моют ему голову, отскребают все остальное до красноты и то и дело цокают языками, словно это его вина, что он не помылся прошлой ночью. Его тщательно бреют, выщипывают брови и едва не топят в воске. Кожа горит огнем, и Гарри прикусывает язык и сжимает кулаки, пытаясь подавить болезненное шипение, а затем его покрывают странной пахучей пеной. На него наносят грим, пряча родинки и маленькие несовершенства, но ни один из его шрамов замазать не пытаются.       Гарри чувствует себя глубоко несчастным. Затем он вспоминает, что Снейп, сальноволосый придурок, когда-то прошел через ровно то же самое, и ситуация внезапно становится намного смешнее.       Повинуясь их палочкам, ткань обвивается вокруг него пестрыми змеями. Его закутывают, стягивают до хруста ребер, а потом принимаются лихорадочно щелкать ножницами, обрезая лишнее; это повторяется слой за слоем. Они создают одежду прямо на нем, и она сидит идеально; так, как может сидеть только то, что не предназначено для повторного надевания или снимания.       Сначала идут черные брюки из какой-то ткани, которую он не может опознать, но она, несомненно, безумно дорогая. И они, к его вящему ужасу, явно не намерены портить линию силуэта пуговицами или молниями-застежками. Неужели ему, не разрезав ткань, не высвободиться? И что теперь, спорить со своим мочевым пузырем всю чертову ночь?       Он надевает лакированные до блеска туфли, которые тут же меняются под размер и больно давят на пальцы ног. Едва он успевает их натянуть, как туфли тут же отращивают каблук побольше, что Гарри принимает за личное оскорбление. И вполне нормальный у него рост, вот уж спасибо.       Стилисты наряжают его в золотистую рубашку и черную мантию. Они тонко добавляют больше цветов Гриффиндора с помощью вышивки переливающейся нитью, которая под определенным углом вспыхивает красным.       Стилисты проводят много времени возясь с этой нитью. Они, кажется, думают, что обладают такой роскошью, как время. Гарри не торопится рушить их иллюзии. Его ухмылка становится лишь шире, когда их озадаченные попытки приручить его волосы перерастают в отчаянную войну.       — Что это за магия? — восклицает она. — Он же не метаморфомаг.       Нет, возможно, все как раз наоборот. Метаморфы могут выглядеть как угодно. Поттеры же могут выглядеть только растрепанными. Это значит, что, сколько бы они ни пытались, зализать его волосы назад а-ля Малфой у них не выйдет. Какая жалость.       Большее, что им удается, — это подстричь волосы по бокам и убрать челку с лица. В результате, хотя это и не модно, получается нарочито взъерошенный и брутальный вид вместо его обычной полной растрепанности.       Гарри выглядит зрелым и привлекательным. Золотая рубашка немного кричащая, но наряд в целом достаточно прост, на его вкус. Он боялся, что будет хуже, учитывая, что все его представления о международных соревнованиях основываются на недавно прошедшем Чемпионате мира по квиддичу, где дресс-код, казалось, звучал как «неформальный с налетом безвкусицы».       Но затем стилисты оставляют рубашку полурасстегнутой и добавляют ожерелье в виде львиной челюсти.       Гарри вздыхает.       К счастью, у них заканчиваются способы его помучить. Они подгоняют под мантию кобуру для палочки, наконец сдают на руки мракоборцам, которые сопровождают его в большую комнату. Там уже собралось около половины чемпионов.       — Вау, Гермиона! — пораженно восклицает Гарри. — Ты выглядишь прекрасно!       На Гермионе струящаяся красная бальная мантия, а ее кожа блестит от золотых блесток. Волосы убраны в замысловатый узел на затылке, скрепленный…       — Это что, череп льва?       — Да. Он был крайне моден в двенадцатом веке, — говорит она свысока.       — До нашей эры? — уточняет Гарри.       Она хихикает и поднимает бровь, бросая выразительный взгляд на его ожерелье и на почти скандально глубокий вырез рубашки.       Гарри пожимает плечами и краснеет.       — Оказывается, у меня есть мускулатура.       Их единственное утешение в том, что у них далеко не самые ужасные наряды; очки и перья Трелони скорее создают образ большеглазого исполинского козодоя, нежели могучего орла. И, само собой, никто не способен потягаться с Флер Делакур.       — Ты выглядишь грозно, Гермиона. Тебе идет, — раздается голос — низкий и столь бархатный, что мурашки пробегают по спине Гарри.       Гарри оборачивается.       — Спасибо. Ты тоже выглядишь прекрасно, Том, — говорит Гермиона.       Он улыбается ей, а затем протягивает руку Гарри.       — Том Риддл. Мы, кажется, не знакомы.       Его выражение лица и голос дружелюбны, но от осознания, что он оказался в фокусе его внимания, волосы Гарри встают дыбом.       — Гарри Поттер. И нет, мы не знакомы.       Я бы запомнил.       Гарри прямо смотрит ему в глаза и пожимает руку. Хватка у Риддла теплая, сильная, опасная; он подавляет дрожь.       Гарри согласен с Гермионой — стилисты хорошо поработали. На Риддле полночно-черная мантия с движущимися серебряными бликами, похожими на змеиную чешую, поверх облегающей зеленой рубашки, которая открывает более рельефные мускулы, чем Гарри ожидал от презирающего квиддич старосты. Никаких безвкусных змеиных черепов не обнаруживается. Костюм подчеркивает широкие плечи и классически красивые черты лица, которые уже давно заставляют девушек из Хогвартса хихикать и отчаянно краснеть. Теперь, когда они стоят совсем близко, становится очевидно, насколько Риддл высок.       — Должен сказать, Гермиона, я не удивлен, что тебя выбрали. Ты и правда самая гениальная ведьма нашего поколения, — говорит Том.       — Каждый, кто вступает в Игры, не обделен талантами. Взгляни на всех мастеров зелий, творцов заклинаний и уничтожителей проклятий, которые прошли через них. Только представь, сколько еще книг и открытий у нас бы было, если бы большинство не погибало, не успев закончить образование.       — Или же выжившие становятся великими лишь благодаря своему опыту? Можно с равной уверенностью утверждать, что Игры раскрывают их истинный потенциал, — подобно тому, как давление порождает алмазы.       — Чемпионы исключительны по определению. Жеребьевка выбирает самых достойных. Игры снимают сливки с каждого поколения.       — Конечно, но как ты думаешь, насколько велика разница между лучшим и вторым лучшим на каждом факультете? Зачастую, вероятно, невелика, так что обычные выпускники — это слегка менее талантливые люди, но ведь именно они — в большинстве. И тем не менее победители демонстрируют в дальнейшей жизни непропорционально более незаурядные достижения. Как ты это объяснишь?       — Вниманием к ним общественности. Если бы у каждого студента были возможности и связи, доступные победителям, гораздо больше ведьм и волшебников реализовали бы свой теоретический потенциал.       — Значит, мы согласны: победа в Играх делает человека более выдающимся.       Гермиона хмурится. Гарри приходится прикусить губу, чтобы не рассмеяться. Она не столько зашла в тупик, а скорее была умело и изящно обведена вокруг пальца.       В глазах Тома пляшут чертенята. Гермиона закатывает глаза. Гарри привык видеть это выражение — такое же у нее появляется, когда он откладывает домашнюю работу на потом или Рон демонстрирует дурные манеры за столом. Гарри бы поставил несколько галеонов, что Том тоже у нее часто его вызывает.       — Тебе не нужны были Игры, чтобы доказать миру свою исключительность, Том. Ты бы добился успеха в любом случае, — с грустью говорит Гермиона. — Может, этот путь был бы сложнее, может, дольше, но ты бы справился. Зачем ты пошел добровольцем, рискнув всем?       Кто-то прокашливается. Хорошо одетый волшебник, стоящий у дверей, привлекает их внимание.       — Чемпионы, встаньте в пары. Пора открывать танцы.       — Порой риск того стоит. — Том кланяется и отходит. — Приятного вечера.       Распорядитель бегло оглядывает их.       — Вы готовы? Прекрасно.       Двери распахиваются, падает заклятие тишины, и Гарри на краткую секунду оглушают звуки музыки и разговоров.       Зал огромен и почти так же высок, как широк. Он больше Большого зала Хогвартса. Возможно, он больше всего первого этажа школы. Его освещает мягко клубящийся сияющий туман, что парит высоко над их головами, — на нем сверху уместился целый оркестр. Ах, так вот откуда исходит музыка.       До центра зала идти далеко. Омнинокли поворачиваются в их сторону и практически жужжат от интереса. Сотни взрослых стоят кольцом вокруг танцпола, пялятся, аплодируют, сплетничают, скрываясь за веерами. Они не так шумны, как фанаты на перроне, но, без сомнения, столь же любопытны.       Гарри беспокойно переминается с ноги на ногу.       Гермиона кладет руку ему на плечо, успокаивая. Затем он вспоминает, что они должны танцевать, и с опозданием хватает ее за талию.       — Не смотри на ноги, — напоминает Гермиона. Он резко поднимает взгляд. — Лицом к лицу. Как мы тренировались.       Он помнит план: станцевать три танца вместе, пообщаться между собой, поговорить со спонсорами, повторить.       И они принимаются за дело. Первые шаги полны напряжения, но, не испортив все сразу же, Гарри начинает расслабляться. То, что первая часть плана удалась, и остальное делает достижимым.       Мимо проносятся Флер Делакур и Саймон Бутен. Бутен на фут ниже и выглядит так, будто боится даже прикоснуться к ней. Флер, кажется, не волнуют ни его чувства, ни чьи-либо еще.       — …Мраморные колонны в ноябре. Какая безвкусица. В нашем Министерстве уборные элегантнее этого бального зала. А о еде и смысла нет говорить: угощения выглядят еще менее аппетитно, чем тот завтрак.       Гарри поднимает брови. Они ведь оба владеют французским. Отчего они не стали оскорблять хозяев на языке, который те с меньшей вероятностью поймут?       Большинство других пар молчат. Они не кажутся такими близкими, как Гарри и Гермиона, но, с другой стороны, Гарри редко видел дружбу столь же близкую, как их. Они могут говорить обо всем.       Гарри рассеянно разглядывает чужие наряды.       — Делакур и Бутен из Дома Фламеля. Красные самоцветы символизируют Философский камень… Гарри, серьезно, ты меня слушаешь вообще?       Гермиона, кажется, всерьез решила вычислить коэффициент потенциальной угрозы каждого из конкурентов по их костюмам.       — Гермиона, у меня галлюцинации? Беллатрикс «я-сожгу-эту-комнату» Блэк позволяет маглорожденному прикасаться к себе. И она выглядит счастливой. Я не могу даже представить, чем Риддл ее проклял.       Риддл и Блэк заняли дальнюю часть танцпола. Они остаются там, когда количество танцующих пар удваивается после первого танца, и грациозно переходят к третьему. Так что, вероятно, не имеет смысла продолжать надеяться, что они убьют друг друга и тем самым удобно решат две его самые большие проблемы.       Трех танцев им пока достаточно. Гарри и Гермиона пробираются по залу, втягиваются в разговоры и стараются вести себя дружелюбно. Остальные чемпионы делают то же самое. Флер Делакур и Виктор Крам окружены толпой поклонников. Седрика Диггори таскает за собой отец, представляя всем подряд. Беллатрикс Блэк, прекрасная в темно-зеленой змеиной мантии, облегающей ее, как вторая кожа, никуда не позволяет себя тащить — к ней сами идут просители. Стоевой — вот сюрприз — тоже скоро удается очаровать аудиторию. То, что Том Риддл тоже обаятелен, отнюдь не удивительно.       Гарри и Гермиона едва успевают выбраться с танцпола, как на них нападают коршуны.       — Мистер Поттер, мисс Грейнджер. Как проходит ваш вечер? — К ним подходит мужчина и, дружелюбно улыбнувшись, протягивает руку. — Я Уильям Доррингтон, инвестор и изобретатель заклинаний. Возможно, вы слышали обо мне.       Его самодовольный вид намекает, что они должны были.       — Боюсь, я не так хорошо слежу за деловым миром, как следовало бы, — Гарри растягивает губы в самоуничижительной улыбке. — Гермиона в таких вещах разбирается гораздо лучше.       Гарри уверен, что Гермиона не знает этого парня в лицо, но он может сделать вид, что это не так, если она быстро сориентируется.       Так и происходит.       — Я с нетерпением жду вашего следующего изобретения! Над чем вы работаете в данный момент?       — Хитрое маленькое устройство связи. Представьте себе магическое радио, но с двусторонней связью. Два человека смогут разговаривать на любом расстоянии. — У Доррингтона явно была заготовлена презентация.       — Звучит крайне полезно. Думаю, у вас снова будет хит, — говорит Гермиона. Доррингтон выглядит польщенным.       — Именно! Возможно, он даже превзойдет омнинокли!       — Да, омнинокли — это одно из самых сложнозачарованных устройств, о которых я слышала. Механизм их работы потрясающий, — говорит Гермиона с искренним интересом. — Я давно хотела спросить, как они передают изображение на зеркала?       — Там в основе заложен очень сложный рунический массив.       — Разумеется, но используется ли там преобразование Фурье? Это единственный известный мне метод, который может сработать, но я только начала изучать нумерологию уровня ЖАБА.       — Боюсь, это коммерческая тайна, моя дорогая, — говорит Доррингтон, отводя взгляд.       А, до Гарри доходит. Доррингтон не сам их разработал — он просто присваивает себе лавры.       Это значит, что Гарри нужно обуздать энтузиазм Гермионы, пока этот самовлюбленный пустозвон не начал чувствовать себя неполноценным и не выпустил когти. Он хочет похвастаться, так что Гарри даст ему такую возможность.       — Я брал их на Чемпионат мира по квиддичу. Они были великолепны, — говорит Гарри. — А эти умеют то же самое, с увеличением, повтором и прочим?       — Конечно умеют!       Ой. Чуть более возмущенная реакция, чем рассчитывал Гарри.       Гарри с улыбкой вступает в разговор.       — Можно ли контролировать кадр удаленно — или омнинокли зачарованы так, чтобы управлять процессом самостоятельно?       — Запись с омниноклей передается в диспетчерскую сюда, в Министерство, где сотрудники решают, какие эффекты и комментарии использовать и какие кадры передавать в сеть зеркал. Ведь, хотя за чемпионами и нужно следить, мы не можем показывать все сразу! Но не волнуйтесь, мы не позволим кадрам, где вы принимаете душ, оказаться в каждом зеркале Европы, — смеется Доррингтон.       Но они будут и это записывать?       Гарри старается не позволить дискомфорту, который он ощущает, отразиться на лице. Впрочем, ему не о чем беспокоиться — Доррингтон не обращает внимания ни на какие чувства, кроме собственных.       — Мы не упустим ни мгновения действия, об этом не беспокойтесь! Мои омнинокли могут уловить шепот с сорока шагов и сосчитать всех муравьев на квиддичном поле. Телетрансляция всего этого — очень сложное предприятие, но крайне важное. Мы должны прославлять тех, кто сражается за улучшение нашего общества.       — Разумеется, — слабо говорит Гарри.       — Мистер Доррингтон. Чемпионы. Добрый вечер, — раздается чей-то голос. Его владелица — первая из трех пожилых дам. Она высокая и костлявая, и Гарри уверен, что видел ее раньше. У нее лицо, которое почему-то прямо-таки кричит о чучеле грифа.       — Мадам Лонгботтом, — узнает он ее.       — Мистер Поттер. Невилл, конечно, мне все о вас рассказывал. Да-да, он отзывается о вас обоих очень высоко.       — Невилл — хороший друг, — говорит Гермиона.       — Он говорит, что ваша находчивость избавляет класс зельеварения от необходимости устраивать капитальный ремонт раз в неделю, мисс Грейнджер.       — Ну, вообще-то…       Миссис Лонгботтом говорит очень громко, и вставить даже слово теперь сложно.       — А вы, Поттер, занимались ЗОТИ с семикурсниками, когда сами были всего лишь на пятом. Когда Невилл уезжал в сентябре, он едва мог зажечь Люмос, а к Рождеству уже мог сотворить полноценное Оглушающее. Вы занимались с ним раз в неделю, он мне все рассказал!       — Мы делали это вместе, — говорит Гарри, глядя на Гермиону. — И это заслуга Невилла, правда; это он прилагал невероятные усилия на тренировках.       — Не скромничайте, чтобы спасти репутацию моего внука. Он был безнадежен, мне это и без того известно. Вы совершили чудо. Вы подняли его оценку на два диапазона на СОВ.       У Гарри складывается впечатление, что он должен быть благодарен за оказываемую ему честь.       Бабушка Невилла, твердо решает Гарри, ему совершенно не нравится.       Спустя несколько часов Гарри может с уверенностью сказать, что Гермиона — единственная ведьма в зале, чье общество он может выносить. Но Гермиона ушла общаться с какими-то напыщенными идиотами, и Гарри, в идеале, стоило бы заниматься тем же самым. Но он никак не может сбежать от двух молодых ведьм, которые к нему пристали. Поначалу он еще надеялся, что они отпустят его после того, как он станцует со светловолосой… или это была брюнетка? Он не может вспомнить. Он знает, что они богаты; кажется, это единственное, что здесь имеет значение.       У него были проекты по травологии с большей индивидуальностью.       — Вы, должно быть, очень храбрый.       — Ну, он же гриффиндорец, дорогая.       — Вы смотрели жеребьевку! Не часто увидишь чемпионов, смеющихся в лицо смерти, словно они сталкиваются с ней каждый день.       — А он выглядит так, будто мог бы.       — Очень лихо. Он уже выглядит как победитель, — соглашается она. — Гарри, дорогой, расскажите нам историю вашего шрама.       «О, — до Гарри доходит. — Вот почему стилисты не скрыли его». Он интригует. Он создает образ победителя.       Гарри было семь. Он помнит засаду. Он помнит, как мама окружила его сплошным металлическим щитом, надежно запечатав в темноте, как раз когда полетели осколки. Он помнит ужасные звуки, похожие на барабанную дробь, раздававшиеся эхом вокруг. Он помнит, как ждал внутри, во тьме, и помнит то ужасное понимание, пришедшее, когда родители не ответили на его крики. Затем было бесконечное ожидание, пока горячая, соленая кровь заливала глаза; ожидание того, кто выпустил бы его, будь это друг или враг.       — Сувенир на память с того дня, когда умерли мои родители, — говорит он.       — Но подумайте об этом с другой стороны: это день, когда вы выжили.       — Вы думаете… я недостаточно позитивно смотрю на смерть моих родителей? — Он моргает. Неужели они не могут понять, что можно быть благодарным за то, что они его спасли, — и тосковать из-за того, что они умерли? Насколько же поверхностным должен быть человек, чтобы испытывать только одну эмоцию за раз?       — О, да вы совсем не поняли. Вы так храбры, — она обмахивается веером, словно собираясь вот-вот заплакать. — Вы вдохновляете меня, Гарри.       Святой Мерлин. Гарри не знает, хватит ли денег всей Британии, чтобы убедить его, что этот разговор того стоит.       Нет, он справится. Он терпел их так долго, и будь он проклят, если не получит от этого ничего. Он переживет сотню часов убийственных светских бесед, если этим удастся выманить деньги у богатых придурков.       Он справится.       — Спасибо, это очень мило с вашей стороны.       — Так храбры!.. Могу себе вообразить, через что вы проходите, и просто хочу, чтобы вы знали: мы все вас поддерживаем.       Гарри благодарит все счастливые звезды за то, что не проходит и десяти минут, чтобы не появился кто-то новый, требующий его внимания.       Он танцует. Он съедает слишком много крошечных пирожных. Он пытается понравиться этим людям. Он наблюдает, как две дурочки набрасываются на Седрика, а Седрик очаровывает их так, что они забывают, как говорить, и просто смотрят на него огромными влюбленными глазами, — и смиряется с тем, что в итоге ничего от них не получит. Остается только продолжать пытаться.       И, возможно, урвать себе пять минут в тихом уголке.       Но по-настоящему спрятаться негде.       К Гарри подходит смуглый волшебник.       — Устали, мистер Поттер?       — Ни капли, — лжет Гарри. — Просто делаю паузу, чтобы полюбоваться залом. Приятно видеть, как все наслаждаются вечером.       Даже если Гарри обращает внимание совсем не на это.       Трелони нашла свою публику в лице стайки дряхлых старушек в кринолине и, кажется, читает им судьбу по рукам.       Амелия Боунс тоже неплохо держится, но у нее есть семья, на которую можно опереться, да и Седрик за ней приглядывает. Гарри не пришлось вмешиваться.       Крама по-прежнему осаждают люди. Он явно много тренировался работать с толпой; его популярность станет на арене проблемой.       — А вы танцуете, мистер Поттер? — спрашивает волшебник.       Что это за вопрос? А, точно. Наводящий вопрос. Кокетливый вопрос, требующий кокетливого ответа.       Гарри с большей радостью умер бы, чем станцевал еще хоть один танец. Он улыбается:       — Только если знаю имя своего партнера.       — Я Игнадо Лоренцо, — говорит он, предлагая локоть.       Гарри принимает предложение.       — Откуда вы родом?       — Из Валенсии в Испании. Прекрасное место, я прожил там всю жизнь.       — Я слышал, оно красиво.       Гарри никогда раньше не слышал об этом городе, но комплименты никогда никому не вредили.       — Так и есть. Архитектура одна из лучших в Европе, по моему слегка предвзятому мнению, и стои́т город в окружении бесподобно голубых вод.       — Вода бывает разных оттенков синего? — легко говорит Гарри. — Я думал, она должна быть серой. Иногда белой. Зависит от того, насколько холодно.       Лоренцо смеется.       — Вы, возможно, не поверите, пока не увидите своими глазами.       Гарри ненадолго замолкает, сосредотачиваясь на выделывании фигуры танца, чтобы придумать ответ.       — Может быть, так и сделаю, когда все это закончится. Я вполне мог бы немного попутешествовать.       — Так вот на что вы потратите призовые деньги?       — Я не думал об этом, — признается Гарри. Это неважно. Никаких призовых Гарри не получит. Министерство выдает их только в случае, когда остается один победитель, а он лучше умрет, чем останется единственным выжившим. Но он не может этого сказать вслух. — Я до сих пор не могу в полной мере осознать, что действительно нахожусь здесь. Может, вы подкинете мне идеи: что бы вы сделали с десятью тысячами галеонов?       — С двадцатью тысячами. В этом году двойной приз.       — А, точно. — Приз переносится. Если Министерству недостаточно убийств, они повышают стимул на следующий раз. Отлично. — Теперь мне нужно в два раза больше советов.       — Что ж, молодой юноша вроде вас, возможно, захочет приобрести самую быструю метлу на рынке. — Он усмехается как человек, у кого всегда было все, что он только мог пожелать, и куда больше. — Но у вас будет достаточно капитала для создания значительного инвестиционного портфеля. Уверен, вы встретили сегодня людей, которые показали вам его преимущества; заставьте ваши деньги работать на вас, и вам больше никогда не придется работать.       Да, у Гарри сложилось хорошее представление. Когда они говорят о том, как хороши Игры для общества, они имеют в виду в первую очередь их прибыльность. Эти спонсоры не делают благотворительных пожертвований чемпионам; они платят за то, чтобы их имена и бренды оказались связаны с громкими именами чемпионов и были продемонстрированы всей Европе. Это инвестиции с примесью азарта, что делает процесс захватывающим, будоражит кровь и разгоняет скуку мерной, однообразной и беспроблемной светской жизни. И, как приятный бонус, чем лучше выступит их чемпион, тем больше они заработают денег.       Они зарабатывают деньги на этом кровавом спорте. Огромные, безумные суммы.       — Я отложу немного денег на путешествия, а остальное вложу в инвестиции, — произносит, прикрыв на миг веки, Гарри.       — Превосходная идея, — делает комплимент Лоренцо… по сути, самому себе.       Уголки губ Гарри дергаются.       Лоренцо улыбается в ответ.       — Вы ведь, ко всему прочему, станете знамениты. Игры — превосходный способ проложить себе путь в политику. Вы же не лишены амбиций подобного рода?       — Могу представить себя в такой роли. — Или, с равным успехом, в аду. — Хотя я подумываю податься в образование. Может, стану учителем.       — Учителем, серьезно?       — Мне это нравится. Я уже несколько лет занимаюсь репетиторством по Защите.       Лоренцо издает вопросительный звук, и Гарри повторяет свою речь — должно быть, уже в двадцатый раз за вечер.       Мерлин, разговоры со взрослыми такие скучные.       Их танец заканчивается неподалеку от того места, где Гермиона обсуждает какую-то сложную теорию заклинаний с группой академиков. Они выглядят должным образом впечатленными, так что Гарри не задерживается надолго и приглашает Гермиону на еще один танец.       По крайней мере, так они могут говорить без того, чтобы люди постоянно вмешивались, желая урвать себе капельку их внимания. Они делятся впечатлениями о своих успехах. Затем проводят полпесни слушая, как Нарцисса Малфой похваляется тем, сколько членов семьи Блэк стали благородными жертвами Игр с момента, когда победу одержал Эридан Блэк в тысяча восемьсот сорок втором году, и сколько чести они принесли семье.       Гарри встречается взглядом с широко раскрытыми глазами Гермионы и качает головой. Они прекрасно понимают друг друга: Игры для этих людей имеют значение совершенно иное.       — Как думаешь, который час? — спрашивает Гарри.       — Примерно одиннадцать.       Гарри с мольбой смотрит на нее, и Гермиона тихо смеется.       — Все еще не могу заставить мир вращаться быстрее, Гарри.       — Это ничего, — вздыхает Гарри. Одно ее общество взбодрило его. — Вернешься к своим друзьям-ботанам?       — Да.       — Я принесу тебе выпить.