With a resolute heart/С решительным сердцем

      Волоски на шее Гарри встают дыбом. Повинуясь неясному древнему инстинкту, вопящему об опасной близости хищника, он оборачивается.       И тут же его взгляд выцепляет из пестрой толпы направляющегося к нему уверенным шагом Риддла. Его длинные ноги напоминают Гарри, как туго сидят на нем его собственные брюки.       — И снова здравствуй, Гарри.       Гарри на мгновение замирает, сбитый с толку таким фамильярным обращением со стороны слизеринца, — слизеринца, с которым он едва знаком.       — Риддл, — Гарри вежливо кивает. Это большее, на что он способен сейчас: во рту внезапно пересыхает и куда-то разбегаются мысли.       — У нас не было возможности поговорить раньше. Я проигнорировал тебя — приношу извинения.       — Не нужно. Вы с Гермионой друзья. Твое внимание к ней совершенно понятно.       Гарри легко вообразить картины из детства: оба наверняка даже маленькими детьми были слишком начитанными и чопорными — и оттого вряд ли пользовались большой популярностью среди других маглорожденных. И, что хуже того, они, вероятно, были слишком горды, чтобы пытаться подстроиться под других и хоть как-то вписаться. Их дружба, должно быть, была колючей, слегка неловкой; каждый из этой парочки и по сей день оставался полон безграничных амбиций и решимости превзойти всех окружающих. При всем этом, однако, они разделяли достаточно общих черт, чтобы находить утешение друг в друге.       — Непростительная грубость с моей стороны. А ведь еще утром я считал себя достойным звания джентльмена, — с сожалением говорит Риддл. — Нравится ли тебе вечер?       — Больше, чем я ожидал, — признает Гарри, что правдой является лишь потому, что он установил планку очень низко. Он с большей радостью прыгнет в чан с ржавыми гвоздями, чем проведет еще одну минуту подлизываясь ко всем подряд. Но и сейчас их слушают люди, а значит, нужно поддерживать красивую картинку.       — Ах, политика и интриги — не самая привычная территория для гриффиндорцев, но, полагаю, элемент риска делает их куда терпимее.       В его словах есть доля правды. Здесь определенно не скучно.       — А вот ты как слизеринец, полагаю, чувствуешь себя в своей стихии.       — Не стану отрицать: я всегда находил в интригах некое очарование. — Риддл растягивает губы в улыбке настолько идеальной, что она не может не быть фальшивой. Гарри интересно, какую естественную реакцию она скрывает. Жестокую ухмылку, обнажающую слишком много зубов? Нечто близкое к надменной усмешке? Кровожадной, холодной, самодовольной?       Из того, что Гарри успел заметить, большинство слизеринцев обожают сам процесс игры, — словесные дуэли, возможность блеснуть умом, заставить окружающих смотреть на них с восхищением. Им необходимо внимание, и они свято уверены, что заслуживают его по праву. Но Гарри видел, как Малфой расхаживает среди своих прихлебателей, купаясь в почтении, доставшемся ему лишь благодаря фамилии, и принимает это за искреннее уважение. И, честно говоря, Гарри это не впечатлило.       Гарри чужда эта игра: он не знает ни правил, ни игроков, ни команд, ни тактик, ни уловок. Но он знает, как в ней ведут счет, и видит по взглядам ошеломленных ведьм и волшебников, которых Риддл оставляет за собой, как тот уверенно и быстро поднимается в рейтинге. Опытные политики, прирожденные, искушенные мастера этого спорта, — одни уже обращены в его сторонников, а другие так ловко втянуты в разговор, что перестали представлять всякую угрозу.       Гарри наблюдал за всеми чемпионами сегодня вечером. Ему не нужно точно знать, как Риддл это проворачивает или что именно он творит, чтобы признать: тот точно знает, что делает, делает это намеренно и делает это лучше всех остальных чемпионов. Лучше всех в этом зале.       — Неужели тебе все дается так легко, что даже стало неловко? — интересуется Гарри.       Губы Риддла расплываются в лукавой ухмылке.       — Что же я за слизеринец буду, если пренебрегу нечестным преимуществом?       — «Нечестным»? Прошу прощения, нет, я хотел спросить, не становится ли это скучным? — Гарри вспоминает гонки с Малфоем за снитчем, и, Мерлин, он наслаждается каждым мгновением… но было бы куда интереснее, не будь исход всякий раз предрешен. — Когда победа дается без усилий, гаснет интерес; нет азарта. Вызов — вот где настоящая острота.       Риддл одаривает его долгим пристальным взглядом, склонив голову набок. А затем он вдруг кланяется:       — Могу я пригласить тебя на танец?       Не отказывайтесь ни от одного танца. Не делайте заявлений, значения которых не понимаете. Вот и наступил момент, когда эти инструкции начали друг другу противоречить. Танец с Риддлом — это заявление, причем выведенное огромными пылающими буквами. Но отказ стал бы жестом не менее громким. Гарри не понимает, что из этого хуже и существует ли вообще третий, менее очевидный ход, который он упускает. Зато он отлично знает, что Снейп обвинит его в любом случае, — за то, что не предусмотрел всего и не уловил всех нюансов в обманчиво простых инструкциях.       К Мордреду. Гарри любопытно.       — Можешь.       Том ведет Гарри на танцпол и вводит его в вальс. Гарри лишь один краткий миг надеется, что руки у него не слишком потные и что коленки дрожат не совсем явно, а затем ему приходится задуматься о множестве других вещей. Руки Риддла теплые и большие, а его лицо — неприлично близко.       — У меня такое чувство, что я тебе не очень нравлюсь, — приятно улыбаясь, сообщает Риддл.       Гарри думает о длинных ногах и страхе; о быстро бьющемся сердце, скользком ощущении падения в животе, которое возникает, когда он пикирует за снитчем: толкает метлу быстрее и сильнее, выжимая из нее максимум, до той самой последней секунды, когда еще можно выровнять полет, зная, что крошечная ошибка обернется долгим пребыванием в больничном крыле. И он думает: что ж, ты отчасти прав.       Гарри сглатывает.       Риддл наблюдает за ним с тем же хищным вниманием, что и на церемонии отбора. Он смотрит так, словно ему все равно, заметит ли это кто-нибудь. Или так бы подумал Гарри, не знай он, что Риддл слишком умен для подобной небрежности и что все это — тщательно продуманное представление.       — Ты крайне проницателен, Гарри.       Кот говорит мышке: ну, ты меня заметила, и что теперь будешь делать?       — Прости, а ты правда рассчитывал продержаться в тени до самой арены? — с недоверием спрашивает Гарри. Дело не в том, что он думает, будто Риддл не смог бы этого сделать, — при всей непомерной силе чистокровного самомнения и невежества, что явно сыграли бы ему на руку при такой стратегии. Они не хотят верить, что маглорожденный может затмить Беллатрикс Блэк или Виктора Крама. Потенциал Риддла ослепительно очевиден для Гарри, но это не значит, что другие люди способны отличить высокомерие от уверенности, — слишком уж они привыкли к первому.       Нет, дело не в том, что красивый, обаятельный, талантливый Риддл со своим значком Главного старосты и блестящими результатами СОВ слишком бросается в глаза, чтобы его вообще можно было игнорировать, а в том, что Гарри и не думал, что тот пытается скрываться.       — Твоим первым ходом было очаровать полный зал чистокровной элиты. — Гарри фыркает. Что бы он им ни сказал, этого было достаточно, чтобы впечатлить их, — у Гермионы получается не так хорошо, хотя она старается не меньше. Если Риддл проделал все это, скрывая истинное лицо, значит, у него в рукаве припрятано еще больше козырей. Он и так самый опасный чемпион, а он еще и сдерживается.       Какая ужасающая мысль.       — Их нужно было убедить, — говорит Риддл. Ты распознал это мгновенно, слышит Гарри.       — Что ж, теперь ты мне нравишься еще меньше, — непринужденно объявляет Гарри, надеясь, что легкость его тона скроет то, как его сердце-предатель, пропустив удар, забилось еще чаще. Риддл, вероятно, уже чувствует ритм его пульса под своими пальцами.       — Какая жалость, — усмехается Риддл. Гарри по неведомой причине это кажется искренним.       Риддлу плевать на то, что Гарри о нем думает, и, судя по разговору, ему также плевать на то, что Гарри знает о его планах. Можно подумать, Гарри никак не влияет на исход и не имеет даже шанса ему помешать. Учитывая, что план Риддла, должно быть, состоит в том, чтобы одержать блистательную и единоличную победу, а Гарри — его противник, тот, вероятно, сейчас думает, что Гарри чувствует себя оскорбленным. Но реакция Гарри на вызов почти так же нездорова, как и его реакция на страх.       Песня заканчивается, и Гарри предполагает, что их разговор тоже подошел к завершению. Но Риддл, напротив, решает, что с Гарри он еще не закончил.       — Не знаю, известно ли тебе, но ты крайне впечатлил Слизнорта, — говорит Риддл в паузе между песнями, и вот они снова кружатся в вальсе. Риддл хороший танцор; он двигается с той же непоколебимой уверенностью, с какой делает и все остальное. Он ведет, и команды в его движениях настолько ясны, что даже Гарри выглядит изящно, следуя за ним. Они привлекают внимание. Да уж, неприметным Риддла назвать ни у кого язык бы не повернулся.       Гарри, который вполне уверен, что не встречал никого по имени Слизнорт, но не особо уверен, зачем Риддл об этом завел речь, вопросительно приподнимает бровь.       — У Слизнорта нюх на людей с потенциалом. Любой, обладающий каплей ума, это понимает. И раз уж он идентифицировал тебя как одного из ключевых игроков, то его поддержка привлечет внимание многих иных спонсоров.       Гарри на мгновение задумывается.       — Ты считаешь себя человеком лишь с каплей ума? Или намекаешь, что более разумные люди формируют собственное мнение и на подобное внимания не обратят?       Риддл ухмыляется. Ухмылка резкая, почти жестокая, и в этом выражении, пожалуй, больше искренности, чем Гарри прежде видел.       — Разумеется, более разумные люди формируют собственное мнение, но в некоторых случаях их мнения совпадают с мнениями тех, у кого есть лишь капля здравого рассудка.       В Гриффиндоре бы просто сказали: «Да, я разнюхиваю, потому что Слизнорт считает тебя стоящим чего-то, и теперь я тоже так считаю», — и продолжили бы жить спокойно. Неудивительно, что у слизеринцев никогда нет времени на веселье.       Если только слизеринцы не считают весельем это. Риддл вот, кажется, прямо-таки наслаждается процессом. В его глазах сверкает темное любопытство, намекающее, что Гарри — не совсем такой, каким он ожидал его узнать. И оттого в какой-то момент обычное цепкое внимание переросло в живое любопытство. Гарри, возможно, тоже немного ухмыляется. Он готов признать, что увлекся этой словесной схваткой. Немного.       — Похоже, вы знакомы лично, — говорит Гарри. Отчасти это — лишь догадка, основанная по большому счету на допущении, что Риддл достаточно компетентен, чтобы знать всех хоть сколько-нибудь важных персон, в число которых, кажется, входит и этот тип Слизнорт.       Блеск в глазах Риддла намекает, что это удачная догадка.       — И правда, — кивает он. Ритм у этой песни быстрее, чем был у предыдущей, и она требует от них очередного поворота. Когда они снова сходятся, Риддл подгоняет его: — Ну же. Ты до сих пор успевал за нашим разговором. Сейчас наступает та часть, где ты просишь меня представить вас.       Предложение звучало бы покровительственно, если бы не было сказано так откровенно дразняще.       Гарри отвечает в тон ему:       — Но ведь я уже произвел такое хорошее впечатление издалека.       Гарри не думает, что имеет значение, что он вообще скажет. В конце концов, Риддл сделает ровно то, чего желает сам. Если Гарри начнет просить, Риддл, воспользовавшись моментом, просто назначит за это цену.       Риддл смеется, на этот раз и вправду покровительственно.       Они естественно переходят от танцев к ходьбе бок о бок. Гарри не сразу находится и просто делает еще один шаг, и рука Риддла, все еще лежащая на его талии, легко направляет его. Но затем он осознает, к кому они приближаются, и эта рука, как поминает Гарри с ледяным ужасом, подталкивает его прямиком к виселице.       Слизнорт оказывается невероятно толстым и лысым стариком с моржовыми усами, и впечатление он производит человека вполне дружелюбного. Проблема не в нем.       — Ваша работа по эмульсификации растворов стала настоящей революцией, Северус, я уверен, мастер Каль будет в восторге от сотрудничества с вами. Ах, что же это? Том, снова здравствуйте! Вы выглядите так, будто прекрасно проводите время!       Риддл вежливо смеется над шуткой. Гарри и сам готов клюнуть на его приятную улыбку, но пальцы, подрагивающие на его спине, обмануться не дают.       — Добрый вечер, профессор Слизнорт, профессор Снейп.       Гарри пытается глазами передать, что это была не его идея. Снейп отвечает взглядом, который, как и всегда, предвещает невообразимые, ужасные мучения. С замиранием сердца Гарри осознает, что Снейп больше не может назначить ему взыскание. Что поднимает вопрос: лишившись этого метода наказания, к какому Снейп тогда прибегнет?       — Профессор, разрешите представить Гарри Поттера, чемпиона от Гриффиндора. Гарри, это профессор Гораций Слизнорт; мастер зелий, тренер чемпионов и просто душа компании.       «Тренер»?       Глаза Слизнорта загораются интересом.       — О, Гарри, как раз тот, кого я надеялся увидеть! Как вам вечер?       — Ничего подобного в жизни раньше не видел.       — Знаете, это почти в точности то, что ваша мама сказала мне, — немного печально вдруг произносит Слизнорт.       Гарри моргает.       — Вы знали мою маму?       — О да, я знал обоих ваших родителей, но особенно близко — вашу маму. Она и Северус проводили много времени в моем тренировочном классе.       Лицо Снейпа совершенно бесстрастно. Гарри чувствует, что тот и Слизнорту жутко хотел бы назначить взыскание.       — У Лили был настоящий талант к зельям! Ну, она схватывала техники быстрее некоторых семикурсников, когда сама-то еще и СОВ не сдала. Джеймс тоже был умным юношей, очень ярким.       — Как свечка в шторм, — язвительно бросает Снейп.       Слизнорт только посмеивается:       — Вы не можете отрицать, что мужчина был талантлив, Северус. И как это пригодилось на арене! Вы пошли по их стопам, а, Гарри? Я полагаю, вы заставите их гордиться, а может, даже превзойдете их и станете победителем!       Гарри слабо улыбается. Он почти твердо уверен: его родители были бы куда счастливее, если бы он держался подальше от Игр до конца своей жизни.       — Я слышал, вы преуспеваете в Защите от Темных искусств, и Минерва говорит, что вы унаследовали талант к трансфигурации от отца, — говорит Слизнорт. Взгляд Риддла впивается в висок Гарри. — Подобный талант в сочетании с духом ваших родителей — уже немало!       — К счастью, у меня есть профессор Снейп, который не даст мне зазнаться. — Мысленно Гарри снимает двадцать очков с Гриффиндора за чувство юмора в присутствии профессора. Снейп уже собрался его мучить, так что Гарри решает, что может хотя бы сделать что-то, чтобы это заслужить.       Конечно, Гарри. Продолжай копать себе могилу. Глубже, глубже.       Слизнорт смеется.       — О, я знаю, Северус — суровый судья! Мне придется убедиться в этом самому.       — Вы снова тренируете в этом году? — рискует предположить Гарри. У него смутное представление, что эти тренировки включают подготовку к арене, о которой упоминала Гермиона.       — Да, да. Это будут мои девятые Игры, с трудом верится!       Риддл улыбается:       — Впечатляющая серия. Большинство наставников здесь обязаны вам жизнью. Я рад, что вы решили вернуться. Я знаю, мы будем в хороших руках с тренером вашего уровня.       Слизнорт расцветает от комплимента.       — Естественно, естественно.       — Кстати, министр здесь? Я надеялся с ним встретиться.       — Нет, мой мальчик, боюсь, у тебя может не быть шанса. А жаль, очень жаль. Он часто появляется на таких мероприятиях, но сегодня было напряженное заседание кабинета, так что я не удивлен…       — Я вышел против всего клуба дуэлянтов и победил!       — Ну, а я сражался с гиппогрифом.       — Я мог бы сразиться с гиппогрифом голыми руками — я анимаг-носорог!       Жаркий разговор неподалеку внезапно становится слишком громким, и продолжать игнорировать его уже невозможно. Головы поворачиваются в ту сторону, губы презрительно кривятся от переполоха.       Двое парней из Дурмстранга, Броннер и Романов, стоят выпятив груди, нос к носу. Романов хватается за свой рукав, и его разочарование означает, что он только что понял: кобуры предназначены для того, чтобы запереть их палочки. Лишенный возможности метнуть проклятье, он выглядит так, будто всерьез рассматривает возможность доказать свое заявление об анимагии.       Гарри озадаченно склоняет голову набок. Они что, уже не выдерживают давления? Не только позорят себя перед потенциальными спонсорами, но и выдают критически важную информацию.       Затем взгляд Гарри скользит мимо них, к сверкающим красным камням на платье Флер Делакур, и его тут же охватывает жгучее желание поставить этих парней на место. Гиппогриф? Это ерунда. Он выбрался из целого гнезда акромантулов. Он может призывать патронуса. Его анимагическая форма умеет летать. У него есть Молния.       Он качает головой. Нет, о чем он думает? Снейп убьет его, а затем и Риддл, наверное, прирежет его труп или выкинет что-то в этом духе чисто из принципа.       Риддл, вероятно, тоже анимаг, и его форма, разумеется, куда круче и сможет сожрать Гарри за один укус. Вот это впечатлило бы Флер. Она выглядит как девушка, которой яркие демонстрации силы нравятся.       Риддл отвернулся — видимо, зрелище ему наскучило, — когда Гарри дернулся, и теперь наблюдает за ним с прежним любопытным, веселым блеском в глазах.       Гарри удается оторвать взгляд от Флер и устремить настороженный взор на одного лишь Риддла.       — Мистер Поттер, — ледяным голосом окликает Снейп. У Снейпа палочка едва заметно выглядывает из рукава: он явно готов оглушить Гарри или, воплотив свои давние мечты, проклясть чем-нибудь похуже. Ему следовало бы ощущать больше тревоги по этому поводу, но отчего-то Гарри не испытывает особого беспокойства. Гарри делит внимание между троими. Снейп и Риддл выглядят совершенно нетронутыми присутствием ангела. Они что, ослепли?       — Полагаю, мисс Грейнджер вас ищет, — говорит Снейп, но он явно имеет в виду: исчезни с глаз моих, пока я не добавил твои органы в свою коллекцию.       Гарри оглядывается. Гермиона — в другом конце бального зала, движется в направлении, противоположном Флер. Вокруг Флер много мужчин, Гарри нужно будет подойти лишь немного ближе, чтобы привлечь ее внимание.       Но Снейп не блефует. Он, вероятно, хотел заполучить органы Поттера еще со времен своих собственных Игр.       — Было приятно познакомиться, профессор Слизнорт. Спасибо за танец, Риддл, — говорит Гарри. Он пытается отвесить вежливый кивок в сторону своего наставника, но тут вдруг прорывается его гнев, наделяя этот жест излишней резкостью.       Он круто поворачивается на пятках и направляется к Гермионе. Снейп отсылает его прочь, чтобы самому произвести впечатление на Флер. Гарри чуть не спотыкается при мысли об ухаживаниях Снейпа. Фу, мерзость. Этот образ будет преследовать его вечность.       — Дорогу, Поттер, — толкает его плечом Роджер Дэвис. — Эй, Флер, мне нет равных в зельеварении!       Гарри ускоряется. К тому времени, как он добирается до Гермионы, то снова ненавидит Снейпа по обычным причинам — и понимает, что наваждение сошло.       Гермиона хмурится, глядя на переполох. Теперь гвалт стал в несколько раз громче, раз уж Роджер Дэвис и некоторые другие светские личности присоединились к высококультурному конкурсу «у кого больше».       — Гарри, что там происходит?       Она делает несколько шагов, словно намереваясь проверить.       — Плохая идея, — быстро качая головой, бросает он ей. Гарри хватает Гермиону за руку и спешно уводит к самому дальнему столу с напитками.       Те, кто отвечал за организацию вечера, судя по всему, посчитали сливочное пиво недостойным собравшегося сиятельного общества. Какая тоска. Значит, вода.       — Они что, из-за Флер Делакур дерутся?       — Да, — говорит Гарри, когда снова может свободно дышать. — Это ее обаяние — мощная хрень. Она заставила их выставить напоказ все свои тайны и способности и на деле показать спонсорам, что они и минуты против нее выстоять не способны. Какое идеальное место и время, чтобы в прах разрушить их репутацию. Очень умно, правда.       — Но ты устоял? — прищурившись, спрашивает Гермиона, глядя на Гарри, как на сложное домашнее задание. — Гарри, опиши, как она выглядит.       На этом расстоянии она больше не выглядит как девушка его мечты. Она определенно страдает снобизмом, и скоро она попытается их убить. Гарри думает, что эти качества важно учитывать при выборе партнера.       — Э-э… очень миленькая? У нее хорошая кожа. Блестящие волосы ей идут куда больше, чем Малфою. Ее лицо… красивое? Приятное, когда она не выглядит так, словно учуяла нечто отвратительное. — Гарри вдруг по неясной причине обуревает беспокойство, что он провалит этот тест.       — А теперь опиши Седрика Диггори.       — Ну, все знают, что он великолепен: острая линия подбородка, правильные черты лица, все такое. И манера поведения у него приятная. А еще ты замечала, какая у него теплая улыбка? И глаза добрые. Да и его волосы выглядят такими мягкими…       Гермиона смотрит на него многозначительно.       Гарри поднимает бровь.       — Миленькая, блестящая, красивая. Великолепный, теплый, добрый, — повторяет Гермиона.       Вторая бровь Гарри присоединяется к своей сестре на его лбу.       Если Гермиона только сейчас заметила, что его тоже привлекают мужчины, она явно не в форме. Гарри осознал это примерно в без четверти Риддл-в-идеально-сидящих-брюках.       — Мы поговорим позже, — вздыхает Гермиона.       Отлично. Это как раз совпадет с кризисом сексуальности, который он пока решил отложить. Как эффективно. Он прям мастер тайм-менеджмента.       Гермиона быстро окидывает зал взглядом.       — Судя по тому, сколько людей не потеряли рассудок, существует способ защититься от ее обаяния. И пока мы не выясним какой, нам лучше держаться подальше.       — Безусловно.       — Пойдем-ка со мной. Там один старый аристократ, с которым я не смогла наладить контакт. Думаю, тебе повезет больше. Он только и хочет, что говорить о квиддиче.       Бал продолжается недолго. Около полуночи толпа начинает редеть. Чемпионы как почетные гости — одни из последних, кому разрешено уйти.       — Поттер. За мной, — приказывает Снейп.       — Да, сэр? — с трепетом вопрошает Гарри. — Нам позвать Гермиону?       — Без нее вы в постель не ляжете?       Гарри заливается краской и затыкается.       Снейп останавливается перед дверью. Та открывается по взмаху его палочки.       — В комнату, — произносит Снейп тоном, недвусмысленно дающим понять: ослушаешься — пожалеешь. — Могу я надеяться, что вы сегодня не устроили никаких пожаров, требующих моего немедленного внимания?       — Что? — Ах, социальные оплошности. Ну, он никого не назвал фанатиком, не повышал голос и не поджег буквально никого. Не все остались от него в восторге, но никто демонстративно не ушел, хлопнув дверью и поклявшись никогда больше не переступать порог Министерства, раз уж они принимают у себя подобных гостей. — Нет, не думаю.       Снейп передает огромное количество сомнений одной лишь изогнутой бровью. Затем он поворачивается на каблуках и устремляется прочь по коридору; мантия грозно развевается в такт шагам.       — И вам всего хорошего, — бормочет Гарри.       Комната у него большая, еще и с собственной ванной. Роскошная, но по-больничному: нет никаких цветов или украшений, кроме портрета старого волшебника, который наблюдает за каждым его движением.       Гарри сначала проверяет ящики. Там обнаруживается пижама и комплект мантий, предназначенный, вероятно, на завтрашний день.       Он с трудом выбирается из бальной мантии. Времени на это он убивает прилично, и на деле все оказывается ровно настолько трудоемко, как он и опасался. Его палочка все еще заперта в кобуре. Он чувствует себя незащищенным, зная, что не сможет использовать ее, если понадобится; зная, что окружен людьми, которые хотят его смерти. И пусть перспектива держать ее близко в кобуре — слабое утешение, но это все, что ему сейчас доступно. Он не может заставить себя снять ее.       Он ныряет в душ. Горячая вода смывает макияж и липкое ощущение от заискивания перед неприятными людьми и светских бесед с вполне милыми людьми, которые благоденствуют в этой извращенной системе за счет всех остальных. Он стоит под струями воды, пока веки не начинают слипаться.       Пижама садится идеально. Жуть какая.       Гарри плюхается на кровать. Она слишком мягкая. Он ожидает, что будет ворочаться часами без сна, перебирая в уме образы Тома Риддла в тех кошмарных, потрясающих брюках и переосмысливая ряд своих предыдущих отношений. Трепетное, робкое чувство, возникавшее у него при виде Оливера Вуда, внезапно обретает гораздо больше смысла. Оно всегда было переплетено с благодарностью и профессиональным восхищением, но неужели он действительно думал, что нервничает просто из-за страха подвести своего капитана?       У Гарри есть всего минута, чтобы почувствовать себя круглым идиотом, прежде чем он погружается в сон.