With a resolute heart/С решительным сердцем

      Гарри просыпается в понедельник с ощущением, будто никогда прежде не переживал недели, которая казалась бы одновременно такой долгой и такой короткой. И ему предстоит пройти через это еще семь раз. Он ловит мгновение, чтобы просто дышать. Дел много, но рутина как-то делает все управляемым. Окклюменция и практика дуэлей перед завтраком, после — спортзал, где можно побить что-нибудь, что служит необходимым катарсисом после утреннего общения со Снейпом. Гермиона по той же причине идет в библиотеку. Когда тело Гарри будет основательно изношено, он отправится в кабинет целительства на пару часов до обеда. У него есть шесть часов до ужина — время, чтобы пройти два или три тренировочных класса согласно расписанию Гермионы. После ужина — больше времени с менторами. Потом останется совсем немного времени на то, чтобы поискать в библиотеке то, что понадобится на следующий день, и вытащить Гермиону оттуда, убедившись, что она поспит. Она пытается прочитать слишком много.       Ускоренный курс по практическим аспектам магии больше подходит стилю обучения Гарри, чем ее. Гермионе нужно понимать теорию, но материала просто неподъемно много. Ей понадобился бы маховик времени, чтобы получить достаточно часов в сутках для всего. Гермиона никогда не довольствуется тем, чтобы выучить ровно столько, чтобы выкрутиться, и ни строчкой больше. Что, вероятно, и объясняет, почему она делает куда большие успехи в защитных чарах и наложении чар. Руны никогда не были его сильной стороной.       Гарри и Гермиона — хорошая пара. Сильные стороны Гермионы покрывают слабости Гарри, и наоборот, но у всего есть пределы. То, что она готова тащить на себе мертвый груз, не значит, что ей следует это делать. Стремление к совершенству в сильных сторонах ценно, но и базовая компетенция в слабых тоже нужна.       Гарри неохотно решает почитать сегодня вечером о защитных чарах и снятии проклятий. Защита крепче, когда к проблеме приложено больше палочек. Но ему также стоит затаскивать Гермиону в спортзал несколько раз в неделю, чтобы работать над общей физической формой. Кто знает, от чего им придется убегать на арене. Негоже рухнуть после первой же мили.       Гарри выбирается из кровати и пытается беспалочковой магией призвать свою одежду. Его штаны пролетают половину комнаты с первой попытки. Гарри запрыгивает в свободную спортивную одежду, и зябко обнимает себя за плечи. Знание, что ему скоро будет очень тепло, не утешает — сейчас он может думать только о том, как же тут чертовски холодно.       Гарри только-только достиг площадки первого этажа, когда услышал это:       — Неужто я вижу потерявшегося маленького пуффа? — звенит сладкий голос Беллатрикс. Ее излюбленное прозвище для Амелии. Кровь Гарри леденеет в жилах.       — Так близко к подземельям, — продолжает Беллатрикс. — Здесь раньше пытали студентов, знаешь ли. В некоторых комнатах до сих пор висят кандалы. Немного ржавые, но это добавляет шарма. — Гарри перепрыгивает через две ступеньки за раз, не обращая внимания на портреты, которые его ругают. — Тебя подвесят за запястья или за лодыжки? Скоро узнаем.       — Оставь нас в покое, — спокойно говорит Амелия.       Нас. О, Мерлин, пожалуйста, пусть она будет с Седриком. Только не Гердер. У маленькой полукровки не будет шанса. Гарри разворачивается на первом этаже и мчится вниз. Мерлин, Амелия слишком храбрая, раз бродит по дурмстрангской стороне замка в одиночестве. У Дурмстранга больше сторонников идеи превосходства крови, чем в других школах, — включая новую лучшую подругу Беллатрикс, — да и подобное тянется к подобному.       Беллатрикс издает свой пронзительный, каркающий смех.       — Как думаешь, сколько времени пройдет, пока кто-нибудь тебя найдет? Здесь так много заброшенных комнат. Некоторые не использовались веками.       — Блэк, — вмешивается новый голос. Это Крам. Гарри чуть не спотыкается, огибая последний угол. — Чего ты добиваешься?       Крам встает между Беллатрикс и двумя младшими девочками, скрестив руки на широкой груди. Беллатрикс преграждает им путь назад, к лестнице наверх. Ее аврора-эскорта нигде не видать. Вот так сюрприз.       — Ох, не будь таким, — воркует Беллатрикс, но в голосе звучит сталь. Она не терпит, когда ей противостоят.       Крам замечает это. Ему просто все равно.       — Стоева скоро выйдет из общей комнаты. Я уверен, ты знаешь дорогу.       В этот момент Беллатрикс замечает Гарри. Она поворачивается и хмурится.       — Доброе утро, — Гарри широко и неестественно улыбается. Ее палочка заперта в ножнах. Гарри может и не богатырь, но он крупнее Беллатрикс и может ударить, если дойдет до этого. Ему просто нужно убедиться, что до этого не дойдет.       — А вот и спаситель Поттер, — шипит она на него. — Он-то уж знает все о том, каково это — быть подвешенным в подземельях за лодыжки.       Гарри кусает язык, чтобы не сорваться на резкий ответ. Ему повезло, что у Рона в тот день была Карта Мародеров. Ему нужно будет пройти в пределах досягаемости ее руки, чтобы добраться до девочек, и от этой мысли все волосы встают дыбом, а мышцы сокращаются.       Крам едва заметно напрягается, но этого движения, этой угрозы достаточно, чтобы внимание Беллатрикс переключилось на него.       — Разве ты не собиралась уходить?       Гарри хватается за возможность вытащить Амелию и Гердер из-за спины Крама под свою защиту. Ему приходится пройти ближе к Беллатрикс, чтобы встать между ней и ими.       Ее рука бьет, как змея, когти впиваются в его рукав и в плоть под ним. Гарри силой подавляет инстинкт отдернуть руку. Он жестом приказывает Амелии идти, и когда это не срабатывает, слегка толкает ее. Амелия и Гердер убегают. Это снимает с Гарри часть тревоги о возможных случайных жертвах.       Беллатрикс наклоняется вперед:       — Вечно спешишь на выручку. Воображаешь себя героем? Мечтай, пока можешь. Вы все умрете. Спасай их сколько угодно — я убью всех, одного за другим. С превеликим удовольствием.       — Хватит, Блэк, — говорит Крам.       — Что, неприятно? — она дуется на него. — Ты ведь в курсе, что оказался не на конкурсе обнимашек?       — Я знаю, каков турнир. Смерть необходима. Жестокость — нет, — говорит Крам. Он многозначительно смотрит на ее мертвую хватку на руке Гарри.       Она впивается сильнее. Гарри не вздрагивает, несмотря на ощущение медленной, вязкой капли, стекающей вниз по запястью. Его ухмылка становится еще шире.       — Лучше смой это. Если только не боишься испачкаться.       Беллатрикс отдергивает пальцы с отвращенной гримасой. Под ее ногтями — кровь. Она поднимает руку, наблюдая, как она сверкает в свете факела.       — Красиво.       А затем уходит прочь.       Гарри и Крам остаются настороже, пока ее шаги не затихают. Иванкова появляется из теней, чтобы встать рядом с Крамом. Гарри даже не заметил, что она маячила неподалеку.       — С этой явно что-то не так, — говорит Крам, глядя в темный коридор.       — Без шуток, — Гарри качает головой. Он поворачивается к Большому залу. Поразмыслив — он закатывает рукав — возможно, стоит заглянуть в больничное крыло. Не помешает зафиксировать это. И кто знает, где успели побывать ноготки Беллатрикс до этого. Гарри тычет пальцем в рану, бормоча: — Она что, заостряет их заклинанием?       Крам приподнимает брови. Иванкова наклоняется, чтобы взглянуть. То же делают всевидящие омнинокли. Гарри отмахивается от последних.       Крам — чистокровный, так что Беллатрикс не станет травить его по идеологическим соображениям, что показательно. Гарри чувствует к Краму гораздо больше симпатии, чем десять минут назад.       — Остерегайся ее, ладно? Она может попытаться отомстить за это.       — Пфф. Пусть попробует. Ей лучше сосредоточиться на ком-то своего размера.       Гарри улыбается.       — У тебя есть младшая сестра?       — Нет ни братьев, ни сестер. А что?       Гарри слегка удивлен ответу.       — Просто ты напомнил мне кое-кого. Ну, если понадобится поддержка, можешь к нам присоединиться.       — Гарри! — Амелия ждет за углом. Она хмуро смотрит на него так, как раньше смотрела его мать.       — С нами все нормально, — говорит Гарри. — Вы обе в порядке?       Гердер застенчиво кивает.       — Хорошо, — Гарри кладет руку на плечо Амелии и слегка встряхивает ее. — Какого Мордреда ты там делала?       — Я услышала, как она придирается к Лиззи, — объясняет Амелия.       — Клянусь, даже я не был таким       проблемным в твоем возрасте.       Амелия поднимает бровь.       — Разве ты не отбился от сотни дементоров и оборотня со своим беглым крестным?       — Это что за слух такой ходит? — Гарри смеется недоверчиво. Внутренне он впадает в панику. Сплетни обычно не бывают настолько тревожно точными. Амелия даже еще в Хогвартс в тот год тогда не поступила. И каким образом? Свидетелей же не было. Если бы у Министерства были подозрения, его бы уже арестовали за пособничество.       Гарри игнорирует три удивленных взгляда и усаживает Амелию на место рядом с Седриком, потрепав по макушке — просто чтобы она отмахнулась от него — и весело добавляет:       — Сделай одолжение, присмотри за этой мисс.       — Конечно, — соглашается Седрик и передает ей тыквенный сок. Он не задает вопросов, когда Гердер втискивается рядом с Амелией, а Крам и Иванкова садятся с другой стороны стола.       Гарри выбирает место подальше от Трелони. Его чашка с чаем должна быть вне ее досягаемости. Вчера он получил новое предсказание из серии «тебя предаст тот, кому ты не доверяешь», что было даже более бесполезно-неопределенным, чем обычно. Разве для предательства не требуется доверие?       Трелони облокачивается на стол и, кажется, улавливает что-то в — Гарри не знает, может, в складках его рубашки.       — Ты не осознаешь свой самый большой страх.       — Ага, — говорит Гарри. — Передай молоко, пожалуйста.       Крам оглядывается по сторонам, и Гарри поясняет:       — Гермиона в библиотеке. Она сказала, что это ненадолго, так что если не появится через двадцать минут, пойдем ее подгонять.       Губы Крама дергаются в усмешке.       Оказывается, это один из тех дней, когда подгонять не нужно. Гермиона появляется вскоре после того, как Амбридж обновляет доску объявлений. Она пробегает глазами сообщения, а затем решительно шагает к столу.       — Грюм проводит занятие по сотворению Непростительных сегодня в одиннадцать и тренировку сопротивления Империусу в то же время завтра, — сообщает Гермиона.       — Звучит важно, — наклоняет голову Седрик. — Ты выглядишь недовольной. Все в порядке?       — Проницательно, — рычит Гермиона. — От Амбридж еще два указа. Чемпионам запрещено находиться ближе шести дюймов друг от друга. Пары чемпионов всегда должны иметь сопровождающего.       — Она кого-то поймала в чулане для метел? — размышляет вслух Роджер, оглядывая Зал в поисках вероятных виновников.       Седрик фыркает:       — У кого на это есть время?       И вправду, у кого? Гарри везет, если перед сном у него хватает энергии просто подумать о поцелуях с кем-то. И если при этом у него есть кто-то конкретный на уме, никому не нужно об этом знать.       Но, говоря об этом... Он надеется, что указы не связаны с тем, что Амбридж прознала про его спор с Риддлом. Они достигли в своих обвинениях значительных высот, и ему не особо хочется, чтобы она взъелась на него еще больше, чем уже.       — Итак, перед каждым из вас паук, — говорит Грюм. — Если вы здесь, потому что прочитали объявление, то знаете: сегодня я учу вас, как творить Непростительные. Возвращайтесь завтра на защитный компонент.       — Я верю, что все вы способны попасть в цель. Однако для тех, кого беспокоит, что заклинания могут пролететь мимо, — магический глаз Грюма задерживается на Беллатрикс, пока он ходит по комнате, закатываясь так далеко, что почти исчезает в затылке, — будьте уверены, кабинки вокруг вас сделаны из цельного, не магического стекла. Если ваши заклинания попадут в стекло, оно не пропустит их, а разобьется, и мадам Помфри будет вручную вытаскивать осколки из ваших тел.       — Вам не разрешено творить Непростительные до арены, если только вы не под надзором и не в изолированной камере. Если сегодня у вас не получится, можете поговорить с одним из тренеров, чтобы организовать дополнительное время для практики. — Грюм поворачивается к классу широким жестом. — Империус — простое заклинание и движение палочкой. Требуется лишь решимость навязать свою волю цели. Смотрите на меня и пробуйте. Империо!       Гарри меньше интересует изучение заклинания, чем наблюдение за тем, какие чемпионы способны их творить. Он лениво взмахивает палочкой на паука и бормочет проклятие. Он чувствует расщепление силы, привязь между ними. Это тревожно легко. Он быстро заканчивает, и паук возвращается к бегу по банке.       Он оглядывается. Амелия выглядит оскорбленной самой магией, исполняемой в ее присутствии. Лишь у немногих возникают трудности с этим. Беллатрикс хихикает, заставляя своего паука кусать себя. Риддла здесь нет, но это тоже информативно. Риддл хочет быть единственным победителем. Он пропустил бы урок по Непростительным, только если уже пробовал и преуспел.       — Второе — проклятие пытки, — говорит Грюм. — Оно немного привередливо. Недостаточно просто хотеть мести или информации от цели, вы должны желать причинить ей изнурительную боль. Заклинание — круцио!       Беллатрикс немедленно повторяет за Грюмом. Она оглядывается, чтобы увидеть, дергается ли ее паук сильнее, чем у других. Она ловит взгляд Гарри и усмехается.       Рядом с Гарри Готье расстраивается, что его усилия не дают результата. Он один из сторонников превосходства крови. А еще он просто ребенок — всего четырнадцать, и он отчаянно хочет, чтобы это сработало.       Тут Гарри осеняет: Министерство включило это в учебную программу, ожидая, что чемпионы будут использовать эти заклинания. Это не урок защиты. И чемпионы могут применять Непростительные, потому что Министерство установило правила — или их отсутствие — объявив, что никакая магия не является слишком темной.       Министерство может утверждать, что, поскольку Игры необходимы — что, на самом деле не так, иначе все семь континентов устраивали бы их — Империус имеет полезные применения, а убивающее проклятие станет основным для чемпионов, поскольку способно пробить любые магические щиты. Они могут даже заявлять, что если нужно кого-то убить, убивающее проклятие — самый гуманный способ сделать это. Возможно, в этом есть какая-то извращенная логика.       Но нет никаких, даже самых плохих, причин учить проклятию Круциатус, поскольку пытка — не лучший метод допроса. Комбинация конфундуса и ободряющих чар была бы куда надежнее.       Пытки — для садистов, чтобы получить кайф от власти. Для таких, как Беллатрикс, и для людей, организующих Игры, доводящих чемпионов до грани человечности, аплодирующих самим себе за повышение ставок ради зрелищности.       Гарри хочет уйти в знак протеста. Но это не остановит остальных от изучения этих заклинаний — и от использования их против него.       Вера Гарри в человечество слегка восстанавливается, когда он видит, что он не единственный, кто отказывается прикасаться к палочке. Гермиона и пуффендуйцы следуют его примеру, но тут нет сюрпризов. Роджер и Трелони относятся к этому как к академическому упражнению и не питают надежды преуспеть. Гарри ожидал, судя́ по их репутации, увидеть больше студентов Дурмстранга среди желающих, но Крам хмурится и не поднимает палочки; на деле оказывается, что только сторонники превосходства крови заинтересованы. Так что, может, кто-то еще скрывает свой интерес?       — Не собираешься пробовать, Поттер? — спрашивает Грюм, проходя мимо.       — При всем уважении, сэр, — спокойно говорит он. — Идите вы.       Он ожидает выговора как минимум, но Грюм лишь криво усмехается. Без удивления, он невозмутимо произносит:       — Справедливо.       Гарри попробует последнее проклятие. Он не уверен, что хочет знать, способен ли он на это. Гарри недельной давности не смог бы. Министерство хочет сделать из него того, кто сможет, и пусть он не хочет меняться, он попробует заклинание, потому что альтернативы хуже. Он знает это, потому что тренеры предлагают несколько новых каждый день (по крайней мере три на Целительстве, и лишь половина из них — побочные эффекты ошибок). Гарри уже десяток раз говорили: убивающее проклятие быстрое и чистое, но очень трудное, не каждый может его совершить. Разговор всегда идет по одной схеме. Вот альтернатива. Вот вариант для слабонервных. Вот легкое, если не хватает концентрации или силы для убивающего проклятия. У вот этого есть пафос, а это классика — оно было разработано в римских колизеях, знаете ли.       — Последнее проклятие не нуждается в представлении, я уверен, — говорит Грюм. — В отличие от Круциатуса, убивающее проклятие не требует конкретной эмоции — не ненависти, не мести или чего-то еще, что вы слышали, хотя это и помогает. Заклинание полностью сфокусировано на цели. Фокус — результат. Вы можете хотеть, чтобы противнику было больно. Вы можете хотеть избавить его от страданий. Вы можете хотеть попасть в него, прежде чем он попадет в вас. Но одного этого недостаточно — вы должны хотеть, чтобы он был мертв. Ушел. Навсегда. Вы должны быть уверены.       Грюм замолкает мрачно, пока его глаз не останавливается. Он кружится, вертится, пока не застывает на двери, и Гарри прослеживает его взгляд. Риддл там, опираясь на дверной косяк. Спустя мгновение становится ясно, что Риддл не намерен входить, и Грюм продолжает.       — Итак, сотворить проклятье на паука немного легче, чем на ваших одноклассников. Большинство из нас давят пауков без задней мысли. — Грюм отходит, но Гарри держит взгляд на Риддле. Риддл смотрит прямо в ответ, абсолютно непроницаемый, как и всегда. — Вы можете быть неспособны представить, глядя на людей рядом с вами, что желаете им смерти прямо сейчас, но класс — совсем не то, что арена. Если я чему-то и научился на этой работе... когда ситуация накалится, это заклинание не будет за пределами возможностей любого из вас. — Грюм проходит между Гарри и Риддлом, но не обрывает их молчаливого зрительного противостояния. — Лучше держите это в уме друг о друге.       Даже демонстрация не заставляет Гарри отвести взгляд. Он знает теорию. Снейп тренирует его реагировать на самый первый намек на характерное молниеобразное движение палочкой.       — Вы попробуете это по одному, чтобы мы могли следить за вами. Если попытаетесь сотворить заклинание не в свою очередь, вас удалят с урока. Вот, вполсилы. Итак, сфокусируйтесь на цели. Авада Кедавра!       Непропорционально яркая и громкая вспышка зеленого света заставляет пятна танцевать в углу глаз Гарри.       — Стоева! Хорошо... Пулен. Чуть больше силы, сомневаюсь, что это даже щекотнуло... Бутен. Что ж, вы можете попробовать снова, когда я вернусь... Блэк. Хорошо... Романов. Хорошо... Поттер.       Гарри переводит взгляд с Риддла на своего паука. Он не давит пауков. Он ловит больших и выпускает на улицу. Маленькие не стоят беспокойства.       — Авада Кедавра, — говорит Гарри. Это не производит даже искры.       Часть его испытывает облегчение. Остальная часть успокаивается с новым пониманием. Оглядываясь назад, неудача неудивительна. Неизбежна, по сути.       Он кивает про себя, даже когда Грюм продолжает.       — Вам нужно обдумать свой мотив. Найти подход. Я вернусь позже, чтобы вы попробовали снова.       — Не нужно, — говорит Гарри. Он убирает палочку в кобуру. — Я узнал, что мне нужно. Выпустите меня.       Грюм пожимает плечами и стучит по стеклу, которое опускается в пол.       — Как хотите. Боунс, ваша очередь.       Риддл не отходит. Он разглядывает Гарри, как мог бы разглядывать головоломку, которая способна — а, может быть, и нет — скрывать что-то интересное внутри, если ее открыть. Риддлу есть что сказать, и у Гарри все еще есть чемпионы, за которыми стоит понаблюдать. Гарри устраивается на другой стороне прохода. Дверной проем не широк. Их плечи почти соприкасаются.       Амелия терпит неудачу. Седрик производит вспышку, и Грюм предсказывает, что он справится за несколько попыток. Обер преуспевает немедленно, и это сюрприз. Она маглорожденная, так что сторонники превосходства не смотрят на нее с уважением, но явно принимают к сведению. Она, кажется, очень боится пауков. Это не говорит Гарри, будет ли она колебаться, стреляя в человека, но она способна, и если бы она была в отчаянии...       — Не похоже на тебя — сдаваться, — протягивает Риддл.       Гарри неопределенно хмыкает. Он не сдался — не в смысле принятия поражения или бунта, или чего-то подобного — и Риддл должен это знать. Иначе он бы уже насмехался над Гарри.       — Ты слышал Грюма. Класс и арена — очень разные вещи.       Он не хочет убивать животное просто ради проверки заклинания, так что нет смысла пробовать. Но если бы Беллатрикс стояла над Гермионой, и у Гарри была бы возможность пустить чистый выстрел... Что ж. Он не забыл, что чувствовал, когда Беллатрикс угрожала ей перед их дуэлью. Гарри задается вопросом: если бы стекла не было на пути, смог бы он убить Беллатрикс прямо сейчас, без провокации? Вероятно, нет. Не когда он знает, что это ничего не даст — он, вероятно, потеряет свою жизнь и оставит друзей на арене. Даже если бы Гарри встретил Гриндевальда в темном переулке, если бы его смерть могла бы остановить Игры, спасти всех… Впрочем, нет, не могла бы. Ритуал, однажды начатый, должен быть завершен. И мир не вращается вокруг прихотей одного человека. Традиция началась до Гриндевальда и продолжится после него.       — Да. Арена — вот где это имеет значение, — говорит Риддл. Затем: — Ты предпочел бы столкнуться с Пуленом или Обер?       Обер сотворила заклинание, Пулену не хватило силы. У Гарри нет долгих лет взаимодействий, на которые можно опереться, но его первое впечатление о Пулене не стало более позитивным.       — Обер.       — Правильный ответ, — говорит Риддл с легкой улыбкой.       Если вопрос в готовности или силе, первое опаснее. Заклинания первого курса смертельны при достаточной креативности. Конечно, сторонники превосходства крови тренируются практически с колыбели, но многие другие дети тоже. Рон лучший дуэлянт, чем дурмстранговские мальчики — все Уизли такие, их учила Молли на случай, если они окажутся здесь. Но их уроки фокусировались на выживании, а не на убийстве. Что делает сторонников превосходства опаснее других — это их готовность убивать.       — Ты предпочел бы столкнуться с Пуленом или мной? — спрашивает Риддл.       Жар пробегает по спине Гарри.       — Это, — отвечает он, — совершенно другой вопрос.       Судя по тихому смешку Риддла, он прекрасно осведомлен, и точно знает ответ. Гарри отказывается смотреть на него, чтобы не покраснеть на глазах у всей комнаты.       — У меня есть на примете секретная комната. Мы не можем позволить нелепым правилам Амбридж нас остановить.       У Гарри на мгновение кружится голова, и он не уверен, не о правиле ли шести дюймов расстояния говорит Риддл, прежде чем понимает, что Риддл пытается обойти их сделку.       — Крауч, полагаю, не добился большого успеха?       Риддл хмурится.       — Еще рано.       К концу часа, Гарри — один из очень немногих чемпионов, кто не добивается прогресса с убивающим проклятием.       — Гарри! — кричит Гермиона и яростно барабанит в его дверь.       — Что? — говорит Гарри сквозь зубную пасту, лишь отчасти уверенный, что он все еще не спит и не видит сон.       — Давай! — Гермиона хватает его за руку, как только он появляется в дверях, и тащит в чулан для метел.       На полу — большая коробка. На ней очень знакомый логотип.       Гарри удивленно таращится во все глаза и щипает себя, чтобы убедиться, что и правда не спит, прежде чем опуститься на колени для ближайшего рассмотрения.       — Как они умудрились это отправить?       — Думаю, они оставили это здесь, — Гермиона улыбается. Ее глаза подозрительно блестят. Она стучит по крышке. — Торжественно клянусь, что замышляю только шалость.       Замок щелкает, и Гермиона поднимает крышку. Раздается приглушенный хлопок — «Аааа!» — и их обоих обливает фиолетовой и оранжевой краской. Она сверкает блестками.       Гарри хохочет; Гермиона хихикает, а после заливается смехом. Гермиона опирается на Гарри, чтобы устоять на ногах, и вместо этого они оба падают.       — Они всегда оставляют последний смех за собой, — говорит Гарри, когда наконец снова может дышать. Его ребра болят.       Он заглядывает в коробку. Первое — сверток пергамента. На одном имя Гермионы, и Гарри передает его ей, пока читает другую записку. Наслаждайтесь нашей посылкой, С любовью, Гред и Фордж P.S. Если вы еще не пытались сбежать, позор вам       — Похоже на подсказку, — говорит Гарри. — Может, у них есть другая коробка в одном из секретных проходов или в Хижине?       Гермиона не отвечает. Только влажно шмыгает носом.       — А? — не понимает Гарри.       Гермиона смотрит на свое письмо, и ее глаза увлажняются.       Гарри обнимает ее и пытается понять, что не так, потому что это точно не слезы счастья.       — Я в порядке, — говорит Гермиона, цепляясь за него. — Я просто скучаю по нему.       По нему? Она, должно быть, имеет в виду Фреда. Они близки, очевидно, очень близки. Ближе, чем с Джорджем, или, может, даже с Роном, но по-другому, и... о. О.       Гарри моргает.       — Мне только что пришло в голову, — медленно говорит он. — Патронус моей мамы был ланью, не львицей — не соответствовал ее форме анимага. Патронус моего отца был львом. Твой патронус — выдра. Умная, любопытная, игривая, как и все выдры…       — Мм.       — А патронус Фреда — рыжая лиса.       — Мхмм.       — Не могу поверить, что не замечал этого, — говорит Гарри. Чем больше он думает об этом, тем лучше они подходят друг другу. Джордж — бизнесмен. Фред — ученый, как и Гермиона. Она — теоретик, он — экспериментатор. Никто не может заставить Гермиону смеяться так, как Фред. В какой-то момент в прошлом году, когда Гарри хотел найти Гермиону, его первой остановкой была мастерская близнецов вместо библиотеки.       — Это продолжается давно, да? — Гарри не может определить переломный момент. Фред и Гермиона были хорошими друзьями годами, но они не могли встречаться все это время; во-первых, они оба встречались с другими людьми в прошлом году. Объятия, ночи напролет за изобретательством, внутренние шуточки — это не началось за ночь.       — Ничего не изменилось, — говорит Гарри озадаченно.       — Нет, — соглашается Гермиона. — Я любила его годами. В какой-то момент форма этого изменилась, и, ну, мы перестали встречаться с другими, потому что нашли то, что искали, друг в друге. Технически, это не официально, потому что ему пришлось бы сказать миссис Уизли, и это кажется... прямо перед Играми...       Гарри прижимает к себе ее снова и зажмуривается. Мерлин, он ненавидит Игры, требующие, чтобы кто-то вроде Гермионы умер, чтобы развлечь и дать силу таким, как Амбридж.       — Где ты сказала, нашла коробку?       Гермиона слегка розовеет.       — Неважно.       О ради всего святого, значит, это особый чулан для метел. Гарри просто благодарен за то, что они занимались этим подальше от общей комнаты.       — Ты не могла научить Рона и Лаванду кое-чему о скрытности?       Гермиона толкает его локтем.       — Я все-таки хочу посмотреть, что мы нашли.       Гарри позволяет ей сменить тему. Ему тоже любопытно. Большую часть содержимого он узнает. Тут есть растягивающиеся уши, поддельные палочки, перуанский порошок мгновенной тьмы, портативное болото, торнадо в банке и очень-очень много фейерверков.       — О, эти! — Гермиона хватает фейерверки. — Нестабильность встроена прямо в арифмантику — это гениально. Они реагируют контрпродуктивно на любую магию, пытающуюся от них избавиться: они множатся, или взрываются, или сливаются в большие пожарища.       — Мило. Торнадо — новое. Его нет в их каталоге.       — Оно еще не закончено. Фред выяснил, как заставить его преследовать тех, кто пытается заставить его исчезнуть, но когда мы добавили эту функцию, она сломала последовательность заклинания, которая возвращает его в банку, так что пока это одноразовая вещь.       — Тогда лучше приберечь его для важного случая. Что это? — Гарри поднимает маленькую квадратную коробочку. Внутри — кольцо.       — Я не знаю.       Гермиона осторожно касается его. Оно не бьет ее током, так что она надевает его и исчезает.       Гермиона рвано вздыхает. Невидимость — отличная штука, гораздо лучше, чем дезиллюзия. Если бы их плечи не соприкасались, Гарри не знал бы, что она здесь.       Она снимает его и появляется снова, широко раскрыв глаза.       — Я не знала, что они над этим работали, — шепчет она. Она нежно вертит кольцо в пальцах. Изнутри оно покрыто витым узором, возможно, словами.       Гарри щурится, но не узнает их.       — Это что-то означает?       — Это из «Властелина колец».       — Твоей любимой книги? — Брови Гарри взлетают.       — Да. Кольцо могло делать людей невидимыми. — Гермиона обводит пальцем слова. При ее прикосновении они извиваются и меняются. Ее глаза расширяются от удивления.       Но в конце все проходит; даже самый непроглядный мрак рассеивается.       — Он читал это, — шепчет она.       Гарри обдумывает слова.       — Это о надежде?       — Да. Надежда в самый темный час, — говорит она, а затем более тихим голосом, чем когда цитирует учебник: — «По правде говоря, нам и вовсе не следовало здесь быть. Мы словно в легенде очутились, мистер Фродо, в одной из тех, что берет за душу. В ней столько страхов и опасностей, порой даже не хочется узнавать конец, потому что не верится, что все кончится хорошо. Как может все стать по-прежнему, когда все так плохо?! Но в конце все проходит... Даже самый непроглядный мрак рассеивается! Грядет новый день! И когда засветит Солнце, оно будет светить еще ярче! Такие великие легенды врезаются в сердце и запоминаются на всю жизнь, даже если ты слышал их ребенком и не понимаешь, почему они врезались... Но мне кажется, мистер Фродо, я понимаю. Понял теперь... Герои этих историй сто раз могли отступить, но не отступили! Они боролись! Потому что им было, на что опереться… На то, что в мире есть добро, мистер Фродо! И за него стоит бороться.»       Мороз пробегает по коже. Гарри не знает, что сказать.       Гермиона вытирает глаза.       — Это контрабанда. Нельзя, чтобы нас поймали с этим, — говорит она своим тоном старосты. — Амбридж конфискует его. В интересах эффективности нам следует отнести это прямо в ее кабинет.       Гарри кладет руку ей на плечо.       — Никогда не спрашивай, за что мы тебя любим, Гермиона.