With a resolute heart/С решительным сердцем

      Гарри и Риддлу в конце концов приходится вернуться в реальный мир.       Амбридж в бешенстве: возрастная черта помешала ей наказывать чемпионов во время рабочего дня. Делакур — счастливая чемпионка, получившая возможность наблюдать за этим кризисом с места в первом ряду, — делится ужасающими подробностями за обедом, впервые, за все то время, что Гарри ее знает, искренне улыбаясь. Роджер от этого выглядит слегка ошарашенным, но держится.       Возмущенная чистой дерзостью проделки, Амбридж отпускает Делакур и проводит остаток выходных в поисках виновников. Она выстраивает чемпионов в Большом зале и накладывает «Приори инкантатем» на каждого, проверяя недавние заклинания.       Амбридж проводит долгие минуты, изучая палочку Гарри, проверяя несколько дней колдовства. Кажется, он подозреваемый номер один. Гарри сохраняет скучную, пустую улыбку, пока ее разочарование растет. Она проверяет второй раз, прежде чем признать поражение, и поворачивается, чтобы устроить Гермионе такой же допрос. Когда Амбридж добирается до Риддла, его выражение становится столь оскорбительно невинным, что Гарри приходится прикусить щеку, чтобы не рассмеяться.       Когда узко специфическое заклинание не находят ни на чьей палочке, Амбридж меняет тактику: с поиска виновного она переходит к требованию немедленно все исправить. Гарри пожелал бы ей удачи, но возрастные черты спроектированы так, чтобы быть дьявольски сложными для удаления. А если она переедет куда-то еще… что ж. Гарри и Гермиона сварили большую партию зелья, и Гарри не против снова прибегнуть к помощи Риддла.       Трелони боится черных кошек и числа тринадцать. Она избегает лестниц в библиотеке и стучит по дереву не менее дюжины раз в день. Она решает, что изучать, открывая книги на случайной странице и заявляя о прозрении. Она продолжает тушить огонь в общей комнате, чтобы наблюдать узоры дыма, оставляя всех в темноте. Эти причуды было бы легко игнорировать, если бы Трелони в остальном была приятным собеседником, но разговаривать с ней невозможно. Она не задает вопросы — она заявляет, что знает лучше. А если не думает, что знает, то требует доступ к чашкам, снам или ладоням, чтобы выяснить.       Большинство чемпионов не выносят, когда их резко хватают за руки, чтобы сделать нежеланное предсказание. Делакур — исключение.       Гарри готовится к гневной тираде, когда Трелони тянется к руке Делакур, но та спокойно позволяет ей разминать пальцы, вдавливать в черточки ладони и так и сяк крутить руку.       — У тебя длинная линия жизни, — говорит Трелони. — Много ответвлений — много возможностей или потомства? Сложно сказать.       — Мои линии не менялись много лет, — говорит Флер.       Трелони поднимает на нее взгляд.       — Моя младшая сестра часто делает это для меня, — говорит Флер. — У чистокровных вейл линии другие, а у полувейл, вроде меня, вот эти отвечают за амбиции, видите, вместо линии ума.       — О, да! Захватывающе. Это влияние воздуха или огня?       — Первородный огонь, — говорит Делакур, и после этого они углубляются в обсуждение.       Остальные за столом обмениваются взглядами и, не сговариваясь, пожимают плечами, — в основном от облегчения. Никто не знает, что делать с Трелони. Она не вызывает особой симпатии, и с тех пор как в первую неделю, после того как Трелони получила удар на тренировке, Гермиона мимоходом язвительно заметила: «Полагаю, она не предвидела этого», ее предсказания стали предметом шуток.       Такой вид подколок, пожалуй, больше недопустим, размышляет Гарри, наблюдая, как Делакур машинально поворачивается, защищая Трелони своим телом.       Но Делакур не всегда рядом, тогда как Трелони всегда слишком болтлива для собственного же блага.       — Стоп! — кричит Трелони, пугая всех в комнате зелий. Гарри чуть не роняет мешалку в котел и, автоматически подпрыгнув, чтобы поймать ее, почти окунает пальцы в кипящее варево. Слава Мерлину, он этого не делает — отращивать их заново было бы той еще морокой. Он прожигает взглядом Трелони вместе со всеми остальными.       — Ты не можешь войти туда, — заявляет Трелони Беллатрикс, из всех людей, застывшей у кладовой. — Там уже побывало двенадцать человек. Непременно случится что-то ужасное с тем, кто пересечет порог следующим.       Зачем же тогда Трелони ее остановила?       Беллатрикс бросает на Трелони темный взгляд.       — О, заткнись. Твои глупые суеверия меня не пугают.       Беллатрикс распахивает дверь. Та врезается в стену с оглушительным грохотом, и банки в стеклянном шкафу тревожно гремят друг о друга. Беллатрикс входит, чтобы взять следующий ингредиент, как раз когда высокая склянка на задней части верхней полки опрокидывается на другую, затем на следующую, и половина полки обрушивается стеклянным дождем на голову Беллатрикс.       Гарри таращится, не моргая, чтобы потом вспомнить каждый момент, когда будет вызывать патронуса.       — О, боже, — слабо произносит Слагхорн.       Волосы Беллатрикс липнут к лицу жидкими прядями зеленой бальзамирующей жидкости. Пока она медленно поворачивается, и крупная синяя печень соскальзывает по ее спине и со шлепком приземляется на ногу. Ингредиенты, которые плохо смешиваются, зловеще шипят. Жемчужно-белый порошок падает медленнее остального, припудривая все вокруг.       — Ты! — шипит Беллатрикс, делая угрожающий шаг к Трелони и раздавливая гигантскую пиявку каблуком. Она тянется к кобуре, пытаясь стряхнуть глазные яблоки, но только перекладывает их на собственную руку. Бальзамирующая жидкость, кажется, вступила в реакцию с порошком и теперь стремительно густеет в клей. — Ты все подстроила!       Сейчас самое время бежать, но Трелони говорит:       — Я же предупреждала!       Гарри морщится. Он смотрит на Слагхорна, ожидая, что тот возьмет ситуацию под контроль, но он слишком занят заламыванием рук.       — Я убью тебя! — визжит Беллатрикс и швыряет пригоршню глазных яблок в Трелони — ну, или пытается швырнуть. Они теперь прочно приклеены.       Гарри встает между ними.       — Она ничего не подстраивала, Белла.       Ее безумный взгляд фокусируется на нем, и она оскаливает зубы. Они зеленые — жидкость попала ей в рот — фу, мерзость какая.       — Ну конечно, ты тоже к этому причастен, Поттер!       — Я полагаю, тебе стоит отправиться в больничное крыло. Вы согласны, сэр?       — Хм? — Слагхорну требуется момент, чтобы осознать, что обращаются к нему, но он хватается за это предложение с облегчением. — О, да, совершенно верно! Вы должны пойти туда немедленно, мисс Блэк, прежде чем это полностью затвердеет. — Слагхорн промокает потный лоб и наконец берется руководить своими тренерами. — Быстрее, мадам Гулдинг, проводите мисс Блэк. Мастер Блейк, проведите инвентаризацию и немедленно отправьте отчет мадам Помфри.       Беллатрикс рычит в ответ на их слабые попытки помочь и бросается на Трелони, но чуть не падает, когда ее туфли приклеиваются к полу. Она в последний момент группируется, падая на руки и колени, и, едва отклеив их, дергает ногой и делает неуклюжий, размашистый шаг.       — Знаешь что, — Гарри тянется вслепую за спину и хватает Трелони за плечо. — Мы попросим Помфри прийти к тебе.       Гарри смотрит в обе стороны, прежде чем выйти из потайного прохода. Беллатрикс выписали из больничного крыла час назад, и он не собирается рисковать, бродя по коридорам в одиночку.       — Привет, Гарри.       Гарри подпрыгивает на месте.       — Профессор Дамблдор! — выдыхает Гарри, хватаясь за грудь.       Дамблдор безмятежно стоит у входа, будто был там всегда. Он один, что удивительно, ведь в последний раз когда Гарри его видел, в его тени пряталась Трелони — это был самый разумный ее поступок за весь день. Возможно, поэтому и неудивительно, что она вернулась к прежнему состоянию так быстро.       — Как ты, мой мальчик?       — Все в порядке, сэр.       — И день сегодня особенно хорош. Не составишь мне компанию? Я обнаружил, что испытываю острое желание насладиться редким солнечным светом. Никогда не знаешь, когда представится следующая возможность в такое время года.       — Да, сэр, — говорит Гарри.       Дамблдор бодро направляется к озеру. Он замедляется лишь для того, чтобы полюбоваться осенним пейзажем.       — Ты в очень сложной ситуации. Тебе не обязательно быть в порядке. В этом нет ничего постыдного.       Гарри чувствует укол раздражения, ведь часть его трудностей — на совести Дамблдора. Директор — единственный, кто не отказался от попыток наладить хоть сколько-нибудь функциональные отношения между Снейпом и Гарри. Но наставники уже давно назначены, а размышления о «что если» — пустая трата времени, поэтому он отодвигает раздражение в сторону.       — Со мной действительно все в порядке. Ситуация — нет. Она не справедлива и не приятна, но я ничего не могу поделать с тем, что случилось. Я сосредоточился на том, что могу изменить — тренировки, спонсоры, альянсы. Это все еще может стать нашим спасением. Поэтому я в порядке. Я справляюсь.       — Мне жаль, что это случилось с тобой.       — Это в любом случае должно было случиться с кем-то.       — И да, и нет, — говорит Дамблдор. — Наш мир требует жертвы, но он не указывает, кто должен заплатить цену. Сильные свалили это бремя на слабых, и это непопулярное решение. Есть даже те, кто сопротивляется.       Гарри бросает настороженный взгляд через плечо на омнинокли.       Дамблдор хмыкает.       — А, для всякого постороннего слушателя мы беседуем о погоде, флоре и наших любимых сладостях.       Звучит как вполне правдоподобная версия разговора с директором.       — Преимущества эксцентричности, — замечает Гарри.       Дамблдор подмигивает.       — Можно позволить себе довольно многое. — Внешне его веселое поведение не меняется. — Ты не один, Гарри. Происходит больше, чем ты осознаешь. Министерство не имеет абсолютного контроля над обществом, как это было раньше. Люди разочарованы, и они ждут возможности.       — Сэр, — медленно говорит Гарри. Его внутренняя Гермиона визжит, что здесь есть Подтекст, который он упускает. — Почему вы говорите мне это?       Дамблдор в ответ тихо хмыкает.       — Я говорил с Северусом. Ты делаешь успехи. У тебя есть средства защитить секреты, и я верю, что ты это сделаешь.       — Это отвечает на вопрос «почему сейчас?». — Хотя это не тот вопрос, который задал Гарри.       — Именно, почему сейчас! — Дамблдор сверкает на него глазами, намеренно напуская тумана в слова. — Я чувствую, что мы приближаемся к критической точке. Тираны боятся людей, которых угнетают. Чем сильнее они сжимают хватку, пытаясь удержать власть, тем больше врагов создают. Это лишь вопрос времени, когда кто-то скажет «достаточно». И это станет искрой, зажигающей жизнь, подобно фениксу.       Феникс. Это слово всколыхнуло волны памяти Гарри. Он слышал шепотки о повстанческой группе. Дамблдор вербует его? Но для чего? Гарри таращится на него огромными глазами.       Дамблдор величественно взмахивает рукой.       — Смотри-ка, вон там. У нас в этом году поздно зацвел чертополох.       Гарри встряхивается. Он знает, как бесполезно пытаться вытянуть из Дамблдора больше, чем тот хочет сказать. Придется удовлетвориться тем, что есть.       — Итак. Окклюменция. Значит, вы беспокоитесь, что кто-то может что-то выведать. Снейп?       — Вовсе нет, мой мальчик. Северус не питает любви к Министерству, — хихикает Дамблдор. — Но он не единственный легилимент в Британии, а легилименция — не единственный способ выудить секреты с помощью магии.       Гарри склоняет голову. Он припоминает, как Гермиона говорила, что окклюменция увеличивает сопротивление сыворотке правды. Ему нужно будет поискать больше информации об этой технике, если Дамблдор именно об этом предупреждает. Конечно, было бы куда проще, если б Дамблдор говорил прямее, но приходится довольствоваться тем, что есть.       Гарри подавляет нетерпение. Он должен выглядеть спокойным для камер. В конце концов, они говорят ни о чем более серьезном, чем цветы.       — Мне стоит остерегаться кого-то конкретного?       — Насколько мне известно — нет. Все авроры изучают базовую легилименцию, но никто не сравнится в искусности с Северусом. Его навык довольно редок. Если ты сможешь хоть немного противостоять ему, остальные тебе проблем не доставят.       Значит, нужно поискать информацию о тех самых сыворотках правды. Идиотизмом будет пережить Игры только для того, чтобы потом загреметь за решетку за измену.       — Могу я рассказать Гермионе?       — О, конечно, но пусть это не пойдет дальше. Не до мистера Диггори, например — выдающиеся моральные качества у него могут быть, но отцовская любовь способна заставить людей делиться новостями, которые они в ином случае сохранили бы при себе. И, Гарри, — взгляд Дамблдора становится пронзительным. — Я бы не доверял мистеру Риддлу эту информацию.       — Понимаю, — соглашается Гарри. Риддл из тех, кто хранит секреты, только когда это ему удобно, а в остальных случаях использует их для шантажа и давления.       Дамблдор наклоняется, чтобы поднять пуговицу, будто сбежавшую с урока трансфигурации. Он переворачивает ее несколько раз, тихо напевая себе под нос.       — Я также хочу поблагодарить тебя, Гарри. Мисс Трелони сообщила мне, что ты оказал ей большую услугу.       — Конечно, сэр, — Гарри моргает. Он бы в любом случае не позволил Беллатрикс напасть на кого-либо. — Я не сделал ничего особенного.       — О, но я так не думаю, — Дамблдор бросает на него внимательный взгляд. — Противостоять несправедливости часто приходится ценой собственного спокойствия.       Гарри пожимает плечами. Это вряд ли изменит отношение Беллатрикс к нему. Она просто добавит еще одну обиду в свой список.       — Я знаю, тебя побудила вмешаться не какая-то особая привязанность к мисс Трелони.       — Э-э, — Гарри не хочет плохо отзываться о чемпионке Дамблдора, но и хорошего о ней сказать особо нечего.       — У тебя доброе сердце. Это редкость. И еще большая удача — сохранить его в ужасных обстоятельствах, — улыбается Дамблдор. — Я восхищаюсь этим. Ты сильный волшебник. Ты мог бы быть столь же опасен, как мисс Блэк или мистер Риддл, если бы выбрал этот путь. Но ты выбираешь сострадание, а именно наш выбор раскрывает, кто мы есть.       Дамблдор дал Гарри много пищи для размышлений. Гарри и Гермиона объединяют свои знания, но это оставляет их с гораздо большим количеством вопросов, чем ответов, и большинство из них основаны на слухах. Орден — повстанческая группа, противостоящая диктатуре министра Гриндельвальда. Дамблдор замешан в этом, и он, вероятно, лидер, потому что Гарри не может представить его следующим за кем-либо другим. Министерство отрицает существование Ордена, но любого, пойманного на упоминании о нем, ждет допрос или Азкабан. Если в Пророке появляется история о «несчастном случае» — взрыве газа, приведшем к побегу политических заключенных, и о награде за их поимку, — значит, Орден к этому причастен. Но Дамблдор не рассказал ему об их миссии и не попросил присоединиться. Гарри недоумевает, зачем он вообще завел об этом разговор. Должна быть причина. Это слишком опасная тема, чтобы болтать о ней легкомысленно.       Поэтому Гарри размышляет о сострадании. Он не может его отключить да и не хочет. Он устал от людей, которые говорят ему, что он должен это сделать. Тренеры твердят, что сострадание опасно, что оно делает его слабым. Может, привычка полагаться на других и делает его уязвимым, но сотрудничество и поддержка также делают всю группу сильнее. Возможно, потенциальная опасность подобного решения и правда высока — иначе зачем бы Министерству так усердно стравливать их друг с другом с самого начала, направляя всю их ненависть и страх не на институт, который этого заслуживает, а друг на друга?       Муди говорил, Министерство мстит за альянсы, но Гарри уверен: если бы достаточно чемпионов объединились, они стали бы достаточно сильны, чтобы отразить какую угодно угрозу, что Министерство бросит им на пути, — даже дракона.       У Гарри неплохо получается. Крам и Делакур — среди лучших бойцов, но не самые лучшие. Риддл и Беллатрикс — вне досягаемости. Им нужна Ганц. Ганц и ее сосед по комнате Пенчев все еще неразлучны, и если она приведет его с собой, тем лучше.       Гарри подходит к Ганц после урока трансфигурации. Сегодня он не сдерживался и знает, что привлек ее внимание, когда успешно превратил шахматную фигуру в большую статую, а затем в коня.       — Можно поговорить с тобой? — спрашивает Гарри.       Ганц миниатюрна. Часть ее успеха в дуэлях, должно быть, объясняется банальной сложностью попасть в такую маленькую цель.       — Да. Что ты хочешь?       Гарри уже привык к прямолинейности студентов Дурмстранга за время знакомства с Крамом. Ганц не кажется такой же открытой, но, возможно, так же ценит быстрое решение вопросов.       — Вы открыты для альянса? — спрашивает Гарри.       Ганц смотрит на Пенчева.       — Мы оба?       — Да.       — С тобой — и с кем еще?       — С группой, с которой я обычно обедаю.       Ее брови взлетают.       — Со всеми ими? Даже с младшими?       Имеются в виду Амелия, Гердер и Трелони. Гарри старается сохранить непроницаемое выражение. Возможно, Ганц ничего плохого не имела в виду.       — Да, все желающие приветствуются.       — Много людей, — хмурится Ганц. Затем выражение ее лица становится серьезнее: — Половина из них — чистокровные.       Гарри моргает. Он пытается понять, к чему она ведет, ведь Амелия, Седрик, Роджер и Крам — не худший тип чистокровных из возможных вариантов.       — Полагаю, да?       — Когда чистокровные рядом, они получают все лавры за хорошее, а мы — всю вину за плохое, — произносит она.       Что, если честно, мало что объясняет. Он рискует предположить:       — Ты… не хочешь, чтобы чистокровные тебя затмили?       — Нас, — кивает Ганц, жестом включая сначала Пенчева, все так же молчаливо поддерживающего ее рядом, а затем и Гарри. — Тебя это тоже должно раздражать.       Гарри никогда прежде этого не замечал.       — Не думаю, что полукровки в Хогвартсе сталкивались с такой проблемой,— говорит Гарри. — В основном маглорожденные становились главной мишенью предрассудков.       Ганц задумчиво склоняет голову набок.       — В Дурмстранге нет маглорожденных. Может, полукровкам там и хуже. Где бы они ни были, чистокровным нужно чувствовать превосходство над кем-то. — Она качает головой: — Я докажу на этих Играх, что полукровки ничуть не хуже чистокровных.       — Это «да» или «нет» насчет альянса? — переспрашивает Гарри.       Ганц обменивается взглядами с Пенчевым, который слегка кивает.       — Возможно. Мы подумаем и посоветуемся с наставниками.       Это меньше чем то, на что надеялся Гарри, но больше, чего он боялся. Это начало. Все, что выше открытого отказа — возможность для переговоров.       Гарри, свежевымытый, в одних трусах, наносит мышечный релаксант и мазь от синяков, чтобы завтра можно было хоть как-то двигаться. Кажется, он становится немного более подтянутым, но трудно сказать. По крайней мере, мази требуется меньше, чем несколько недель назад, — это уже прогресс.       Внезапный хлопок заставляет Гарри швырнуть банку в сторону угрозы, прежде чем глаза успевают понять, кто перед ним.       — Черт возьми, Добби! Ты в порядке? — банка застыла в воздухе перед протянутой рукой эльфа. Гарри вздыхает: — Прости, ты меня напугал.       — Это не проблема, сэр Гарри Поттер. В Добби и похуже кидали.       Гарри морщится.       — Может, и так, но я не хочу быть одним из таких людей. В следующий раз предупреди, хорошо?       Добби кивает, хлопая огромными ушами.       — Добби предупредит, сэр.       Эльф семенит вперед и запрыгивает на кровать, чтобы прошептать Гарри на ухо.       — Ваш Риддл просил Добби передать сообщение. Ваш Риддл в Выручай Комнате, сэр. Он ждет вас.       — О, — моргает Гарри. — Спасибо, Добби.       Неожиданный посыльный; в стиле Риддла было бы скорее просто затащить кого-нибудь в темный уголок для приватного разговора. Но чем больше Гарри думает, тем больше понимает, что должен был ожидать чего-то в этом роде.       Гарри раньше не приходило в голову поинтересоваться, что Риддл подумает о его попытке завербовать Ганц. Он не рассматривал, что это может быть слегка провокационным — делать именно то, чего, как он знает, Риддл не хочет. Гарри вроде как забыл, что именно возможность альянса с Ганц подстегнула решимость Риддла драться с ним в первую очередь.       Риддл до сих пор относился к неповиновению Гарри относительно дружелюбно, воспринимал это как вызов, а не угрозу. Но отказ драться, отказ делать то, что хочет Риддл, — это одно, а активное совершение того, чего Риддлу по вкусу точно не придется — совсем другое. Риддл мог разозлиться — он определенно злился, когда Амбридж рушила его планы. Идти на встречу может быть глупо, но если Гарри проигнорирует его, проблема никуда не денется, да и Риддл сверх этого еще и рассердится.       — Ладно, — говорит Гарри. — Добби, если я не вернусь сюда через час, не мог бы ты рассказать Гермионе, что случилось, а потом проверить меня?       — Добби сделает это для сэра Гарри Поттера!       — И можешь открыть окно возле Комнаты, пожалуйста? Ближайшее, где нет наблюдающих портретов.       — Сию секунду, сэр! — и эльф исчезает со щелчком пальцев.       Гарри натягивает пижаму и кобуру и приоткрывает свое собственное окно. Он вздрагивает от порыва ветра, пытающегося распахнуть его шире. Мерлиновы яйца, в комнате будет чертовски холодно, когда он вернется.       Окна невелики — нельзя же позволить одиннадцатилетним вываливаться наружу — но если они достаточно большие для Хедвиг, то определенно достаточно большие и для Гарри. Он уменьшается в размере с каждой секундой, пока не становится размером с грецкий орех, и окно распахивается перед ним огромным темным зевом. Он распушает перья против ветра и энергично взмахивает крыльями, чтобы разогреться. Воздух густой, как вода, и пробиваться сквозь него больше похоже на плавание, чем на полет. Он бьет крыльями быстрее, сильнее, пока воздух не начинает гудеть от движения, и он не чувствует, как они поднимают его вес. Только когти удерживают его на месте, но вот еще мгновение, и… он прыгает.       Ночное небо находится в полной его власти. Сегодня слишком холодно для мотыльков и летучих мышей, а сов прогнали еще до того, как Министерство усилило защиту замка. Гарри мчится вокруг башни Гриффиндора и направляется к седьмому этажу. Ориентироваться в Хогвартсе снаружи совсем не то, что внутри, но у него были месяцы, чтобы привыкнуть.       Он замечает открытое окно в неиспользуемом классе дальше по коридору на седьмом этаже. Гарри пролетает мимо проема, достаточно медленно, чтобы успеть заглянуть внутрь, но слишком быстро, чтобы его кто-то увидел. Вроде бы пусто. Отлично. Гарри зависает у окна, чтобы осмотреться пристальнее. Нет портретов, нет омниноклей и ни одной живой души. Прекрасно. Гарри влетает в окно и приземляется на свои обычные, куда более крупные ноги. Обжигающе-ледяной каменный пол напоминает ему, что он забыл обувь.       Гарри выглядывает в коридор. Снова пусто. Он крадется к Комнате — в данный момент сливающейся со стеной, очень похоже на определенную рептилию в гостиной, знание о существовании которой Гарри будет впоследствии яростно отрицать. Без палочки Гарри накладывает заклинание, разблокирующее кобуру, и, с оттенком усталого смирения и покорности своей судьбе, пробирается внутрь.       Комната величественно-красивая и очень, очень зеленая. Змеиных мотивов здесь даже больше, чем Гарри ожидал. Риддла не видно с места у входа, и Гарри колеблется миг, прежде чем войти и притворить за собой дверь. Та закрывается с тихим щелчком.       Из-за спинки дивана показывается темный затылок.       — Добрый вечер, Гарри.       Риддл сидит перед камином, небрежно перекинув руку через спинку софы и повернувшись к Гарри.       Гарри слегка склоняет голову.       — Риддл.       Он оставляет руки свободными, готовый в любой момент выхватить палочку, но Риддл лишь ленивым жестом указывает ему на кресла.       А там, вообще-то, гораздо теплее. Гарри выбирает место поближе к очагу, хотя это и означает сесть на диван рядом с Риддлом.       Риддл окидывает его долгим взглядом и приподнимает бровь. Гарри украдкой смотрит на свою рубашку — он ведь не забыл ее надеть и не заляпал зубной пастой… и тут понимает, что она надета наизнанку. Замечательно. Сегодня он собран просто идеально.       Решив, что терять уже нечего, Гарри подтягивает зябнувшие пальцы ног поближе к огню.       — Вот что получается, когда меня вытаскивают из постели посреди ночи. Надеялся на что-то другое?       Риддл игнорирует намек и не спешит переходить к делу.       — Добби?       На кофейном столике появляется поднос с дымящимся горячим шоколадом, печеньем и сыром.       — Спасибо.       У Гарри урчит в животе. В форме анимага он сжигает энергию с бешеной скоростью.       — Полагаю, ты доверяешь Добби и не станешь переживать о том, что он тебя отравит? — говорит Риддл и жестом предлагает Гарри взять все первым, прежде чем у самого Риддла появится возможность что-нибудь подмешать. Как зловеще предусмотрительно.       Гарри наливает себе кружку и хватает пригоршню закусок. Он смотрит в огонь и лениво размышляет о том, есть ли вообще смысл пытаться поторопить Риддла, чтобы поскорее покончить с неприятной частью.       — Чего хотел Дамблдор? — спрашивает Риддл.       И это совсем не то, куда Гарри ожидал, повернет разговор. Возможно, это просто светская болтовня, но тема для нее странная. Сбитый с толку, Гарри разыгрывает свою наименее ценную карту:       — Поговорить о сострадании.       — Надеюсь, он сказал тебе, что для него есть свои время и место.       — Наоборот. Ты же знаешь Дамблдора.       Риддл закатывает глаза.       — Да, полная противоположность прагматизму.       Гарри приходит в голову, что Риддл, возможно, еще не знает о его разговоре с Ганц. Гарри вычеркивает из головы все планы перейти к сути. Он не хочет находиться рядом в тот момент, когда Риддл об этом узнает — вдруг тому потребуется время, чтобы остыть.       — У тебя та же проблема, — продолжает Риддл. — Он не должен тебя поощрять. Сострадание тебя погубит.       — Чувства — не слабость, Риддл.       — Не слабость, если держать их при себе. Но стоит раскрыть их миру — и мир использует их как рычаг. — Риддл наклоняется ближе. — Ты хорошо прячешь свои сильные стороны, но свои слабости ты уже показал. Если распорядители Игр захотят причинить тебе боль, сделать из тебя показательную жертву перед тем, как организовать твою смерть, они сначала пойдут за твоими друзьями.       Гарри сужает глаза.       — И что, ты тоже планируешь сделать из меня пример, прежде чем убить?       — Нет, — говорит Риддл. — Я бы сделал это быстро.       Почему-то Гарри ему верит. Волоски, вставшие дыбом на загривке, немного опускаются, и он переходит на более безопасную тему:       — То есть ты предлагаешь мне изолироваться, чтобы защитить остальных. Именно этого и хочет Амбридж.       — Ах, значит, ты понял.       — Это довольно очевидно. Нас держат в постоянной занятости; убрали все совместные занятия, ввели указы, блокирующие общение. Все сосредоточено на соревновании, и нас выставляют либо союзниками, либо врагами, но никогда — друзьями.       — М-м. Почему?       Министерство ненавидит, когда выживают несколько участников — все, как всегда, сводится к этому.       — В прошлых Играх, где выживали двое или больше, как часто они были хорошими друзьями или любовниками?       Улыбка Риддла подтверждает, что Гарри на верном пути еще до того, как он произнес ответ.       — Почти всегда. За одним исключением. Наставница Гарнье, анимаг-насекомое. Она скрывалась всю Игру, а когда последний Сторонник превосходства начал охоту на нее, забрала Кубок. Через год он покончил с собой, не пожелав жить как предатель крови.       — Министерству очень не нравятся несколько выживших, — наводяще говорит Гарри. Он надеется, что Риддл расскажет еще о механике Игр — очевидно, тот знает куда больше. Риддл лишь лениво моргает.       — Значит, ты собираешься расширять союз назло Министерству? — говорит Риддл, и Гарри вновь гадает, знает ли он о Ганц. — Не самый умный ход, — добавляет он с интересом, а не с презрением.       — Это сработает.       Риддл поднимает одну ладонь вверх.       — Небольшая, устойчивая, тесно связанная группа друзей — или… — он поднимает вторую ладонь, — …большой, нестабильный альянс.       Может быть, Риддл все-таки знает о Ганц и пытается убедить Гарри отказаться от нее. Гарри уж точно не считал бы Ганц частью близкого круга друзей.       — Мы можем заставить большую группу работать, — упрямо повторяет Гарри.       Риддл наклоняет голову набок.       — Ты знаком с дилеммой заключенного?       — Нет. Что это?       — Известный мысленный эксперимент, который предсказывает, как рациональные люди будут вести себя в ситуации, где есть стимул… — Риддл обрывает себя взмахом руки. — Впрочем, неважно. Для начала давай сыграем в игру.       — В какую?       — В словесную. Нет нужды быть таким подозрительным, Гарри, — Риддл ухмыляется. — Допустим, я иду к профессорам Снейпу и Макгонагалл и прошу их выбрать, что они будут есть на завтрак завтра. Если оба выберут тост, я дам каждому по сиклю. Если один выберет тост, а другой — бекон, я дам тому, кто выбрал бекон, галеон, а второму — ничего. Если оба выберут бекон, я дам каждому по кнату. Я расскажу им правила, но они не смогут поговорить друг с другом до того, как сделают выбор. Они сыграют только один раз, и результат будет окончательным. Что они сделают?       Гарри тратит минуту, пытаясь придумать способ обойти систему так, чтобы оба ушли хотя бы с половиной галеона, но гарантировать, что только один выберет бекон, невозможно. Следующий по выгоде вариант — чтобы оба выбрали тост и получили по сиклю, но проблема та же. Однако…       — Если Макгонагалл думает, что Снейп выберет тост, ей выгоднее выбрать бекон — она получит галеон. Если она думает, что Снейп выберет бекон, ей все равно выгоднее выбрать бекон, потому что кнат лучше, чем ничего. Снейп рассуждает так же. Значит, они оба выберут бекон.       — Да. И каждый из них будет на двадцать восемь кнатов беднее, чем если бы оба выбрали тост. Это и есть дилемма заключенного: оптимальный для всех исход возможен только при сотрудничестве, но во всяком отдельном случае лучший вариант для каждого — предать другого. — Риддл пересаживается так, что оказывается прямо напротив Гарри, и злорадно смотрит поверх края кружки с горячим шоколадом. — Забавно, не правда ли, что можно сконструировать ситуацию, в которой люди принимают чисто эгоистичные решения, идущие против их же интересов?       — «Забавно» — одно из слов, которые можно использовать, чтобы описать это, — отвечает Гарри. И он сам бы использовал иное.       Риддл устраивается поудобнее у подлокотника. Он засовывает носки ног в теплое пространство между Гарри и спинкой дивана. Они ледяные — Гарри шипит и хлопает его по голеням. Риддл, не смущаясь, продолжает:       — Что ж, реальные ситуации редко бывают такими простыми, как классическая дилемма заключенного, но подумай о своем альянсе. Представь, что вы все доходите до третьего задания, и остается только ваша группа. Что вы получаете, если сотрудничаете?       — Мы все можем выжить.       — Возможно, — соглашается Риддл. — Если финальное задание не слишком смертельно и никто не отступит. А если один человек убьет всех остальных — что он получит?       — Двадцать тысяч галеонов. Славу. Престиж. — Кошмары. Мертвых друзей. Вечные сожаления.       — И гарантию, что его не предадут и не убьют первым. Он точно знает, что выживет. Чем меньше чемпионов остается, тем выше шансы у оставшихся.       — Но, в отличие от твоей дилеммы с завтраком, мы можем говорить и договариваться.       — Ты предполагаешь, что их ценности совпадают с твоими и что вы все стремитесь к общей цели — выживанию. Но насколько хорошо ты действительно знаешь своих союзников? — Риддл шевелит пальцами ног, и Гарри вздрагивает. — В Гердер и Боунс ты более-менее уверен, потому что они хорошие девочки и нуждаются в твоей защите — по крайней мере, пока ты не уберешь основные угрозы, а потом они вполне могут отравить тебя или проклясть во сне.       — Но зачем им это? — Риддл задает риторический вопрос прежде, чем Гарри успевает возразить именно так. — Двадцать тысяч галеонов — это состояние. Гердер — сирота, как и ты, ты знал? Ее всю жизнь травили за то, что она носит чужие обноски. У Боунс есть трастовый фонд, так что, возможно, деньги ее не соблазнят, — но выжившие вынуждены жить со стигмой и последствиями. Ее семья связана с Министерством. Родители вполне могут лишиться работы, если их дочь станет предательницей крови. То же касается Диггори, Дэвиса и их семей. А Дэвису очень хочется славы и престижа — он не самый умный когтевранец, не самый красивый парень и не звезда школьной квиддичной команды, так что это может быть его большой шанс засиять. Трелони хочет доказать свою значимость, чтобы к ней начали относиться серьезно. Крам или Иванкова? Делакур? Ганц или Пенчев? Ты их почти не знаешь. Смотри правде в глаза — единственный человек, в котором ты можешь быть уверен, это Гермиона.       Если Риддл пытался его выбить из колеи, ему это удалось. Гарри потрясен, но вместо того чтобы захотеть бросить всех, он чувствует смирение. Риддл может подорвать его уверенность, посеять сомнения и подозрения, и Гарри придется выбросить это из головы, потому что если он покажет недоверие союзникам, те тут же перестанут доверять ему. Если они поверят, что он их предаст, они точно ударят первыми — потому что Гарри этого сделать не сможет. Если на него нападут, он будет защищаться, но ударить в спину он не сможет — с этим он бы не смог жить.       — Возможность общения не меняет исход дилеммы заключенного, потому что люди могут лгать, — продолжает Риддл, беспощадно полосуя его суровой правдой, подперев голову кулаком и полуприкрыв глаза. — Важно то, сколько раз вы играете. Люди более склонны к продолжительному сотрудничеству, если знают, что им еще понадобится твоя помощь или они боятся мести. При повторяющихся взаимодействиях ты понимаешь, кому можно доверять, а кому нет. Но все это летит к чертям, когда ты знаешь, что играешь последний раунд и стоишь на пути к максимальной награде. Возможно, твой альянс продержится первое и второе задания, но третье и последнее? Ни за что.       Риддл допивает остатки горячего шоколада, с интересом наблюдая, как на лице Гарри сменяются выражения. Он бросает пустую кружку на стол, и та плавно движется и опускается совсем беззвучно. Гарри приходится наклониться вперед, чтобы поставить свою кружку, как нормальный человек, и он пользуется моментом, чтобы локтем вытолкнуть ноги Риддла из-за спины.       Риддл принимает толчок с показной покорностью, укладывая ноги прямо Гарри на колени. Из-за того, как огонь подчеркивает его профиль — и особенно самодовольную ухмылку, — у Гарри в голове все белеет, и к тому моменту, как сознание возвращается, протестовать уже кажется поздно (и слишком красноречиво).       — Дамблдор упоминал Орден Феникса? — спрашивает Риддл.       Хлыст. Вот что это. Словесный хлыст. Гарри пытается выдать шок за растерянность, но боится, что лишь подтвердил подозрения Риддла. Что, вероятно, и было целью Риддла.       Мысли Гарри лихорадочно догоняют происходящее. Упоминание Ордена у Дамблдора действительно возникло будто из ниоткуда, но если Риддл ожидал, что директор об этом заговорит, — значит, Риддл что-то знает. Вопросы, которые Гарри крутил в голове бесконечно долго, могут иметь ответы.       — Почему ты думаешь, что он мог бы его упомянуть?       — Он их лидер.       — Допустим. Но зачем ему было говорить об этом мне?       — У Дамблдора всегда есть причины, хотя он редко считает нужным ими делиться. — Риддл постукивает пальцами по спинке дивана, задумчиво глядя в пустоту. После долгого молчания он приходит к выводу: — Ты не знаешь ничего полезного. Он не посвятил тебя в свои планы. Хм, я правда думал, что посвятит.       — Почему? — требовательно спрашивает Гарри.       Риддл ухмыляется.       — Сразись со мной на дуэли — и я скажу.       Гарри запрокидывает голову и мученически стонет.       — Я прошу не потому, что хочу оценить тебя — я уже это сделал. Я знаю, насколько ты хорош.       Противный раздражающий голосок в голове Гарри оживляется: если ему нечего скрывать, то нет причин для сдержанности, а дуэль без ограничений могла бы быть веселой. Он безжалостно вбивает этот голос обратно в тишину.       — Я также знаю, что ты был бы куда большей угрозой, если бы ослабил свои моральные ограничения. Думаю, именно это больше всего раздражает меня во вмешательстве Дамблдора, — говорит Риддл. — Какова бы ни была его главная мотивация, побочный эффект в том, что он лишает меня хорошей драки. Если только тебя сдерживает не сострадание — возможно, это страх. Ты узнаешь себя во мне, не так ли? Ты боишься того, во что Игры могут тебя превратить.       — А ты отверг сострадание. Ты достигнешь своего полного потенциала любыми средствами, потому что нет ничего хуже, чем умереть никем, — отвечает Гарри, встает и стряхивает ноги Риддла. — Спокойной ночи, Риддл.       — Сладких снов, — говорит Риддл.       — Пошел ты нахуй, — мило желает Гарри, потому что благодаря Риддлу он теперь точно будет пялиться в потолок всю оставшуюся ночь. Ни о каких снах — сладких или нет — речи быть не может.