With a resolute heart/С решительным сердцем

      Риддл не донимает Гарри, пока тот занят тренировками, но стоит ему закончить и начать собираться, как, видимо, по мнению Риддла, можно открывать на него честную охоту. Риддл взял за привычку заводить разговоры, пока Гарри упаковывает вещи, а беседы с Риддлом никогда не бывают легкими и непринужденными — из них не вывернешься просто так. Риддл способен разжечь спор на пустом месте, а Гарри не может просто уйти, позволив ему победить. Этот прием безотказен. В итоге Риддл начинает сопровождать Гарри между занятиями, пока омнинокли любезно отворачиваются в другую сторону.       — Кто-нибудь заметит, если ты станешь делать это слишком часто, — говорит Гарри.       — Прости мое желание улучить момент с тобой — для себя, — взгляд Риддла скользит к его губам, и Гарри отводит глаза, не находя в себе сил встретиться с ним взорами. Язык Риддла нервно мелькает между губ. Гарри ловит себя на том, что повторяет этот жест, гадая, будут ли губы Риддла мягче его собственных.       Гарри встряхивается.       — Опять за свое?       Риддл склоняет голову набок.       — А если я не пытаюсь тебя соблазнить? Не думал, что у меня могут быть к тебе искренние чувства?       — О да, чувств полно, — отвечает Гарри. — Растерянность. Любопытство.       — Досада? — подсказывает Риддл, слегка толкая его плечом.       Гарри прячет ухмылку.       — Не смейся надо мной, — тихо говорит Риддл. — Я не знаю, что делаю. Раньше я такого не чувствовал. Никогда не встречал никого похожего на тебя.       Риддл звучит совершенно искренне. Гарри невероятно льстит внимание столь умелого человека; он чувствует, как это теплое, трепещущее и пугливое ощущение оседает внутри, и невольно выпрямляется, пытаясь взять себя в руки. Как бы ни приятно, впрочем, не было это чувство, оно не заглушает подозрения и страх.       Во второй раз, когда их руки соприкасаются, Гарри понимает: это не случайность.       Ну и черт с ним, думает Гарри. Риддл умеет флиртовать, но умеет ли быть ласковым? В третий раз Гарри ловит руку Риддла, переплетает пальцы. Приподнимает бровь.       Риддл либо принимает это за вызов, либо за поощрение, потому что в следующий миг его рука уже лежит у Гарри на плече приятной тяжестью; он притягивает Гарри поближе к себе, почти под самый бок. И хотя Гарри десятки раз ходил так с Роном и Гермионой, впервые от этого жеста его сердце сходит с ума, сбиваясь с привычного ритма, впервые в ушах гремит кровь и впервые — жаром заливаются щеки.       В движениях Риддла нет привычной уверенности — ему самому это в новинку. Его нерешительность приземляет. Она позволяет Гарри чувствовать себя менее сбитым с толку, дает достаточно контроля, чтобы усмирить предательский румянец. Дыхание его учащается, компенсируя остальное. Ему нравится держать Риддла в напряжении. Усмешка Риддла говорит Гарри, что тот прекрасно понимает, куда уносятся его мысли.       В течение одного особенно настойчивого дня Гарри, просто демонстрируя свою готовность, поощряет Риддла пробовать разные подходы к соблазнению. В разнообразии постепенно проявляются шаблоны, и Гарри начинает улавливать узор: Риддл следует за Гарри, откликается на его сигналы. Наклоняется ближе, когда Гарри этого хочет, шепчет слова, которые тот жаждет услышать, бросает вызов, когда Гарри в настроении. Он не перестает быть слегка заносчивым, потому что, как выясняется, Гарри это нравится. Именно так он и манипулирует людьми, ведя их за желаниями, как ослов — за морковкой на палке. Гарри давно разгадал, как работает Риддл, и этого ему было достаточно. Следовало бы остановиться, но рядом с Риддлом не неприятно, и теперь Гарри слишком уж любопытно, как далеко тот зайдет.       Гарри собирает волю в кулак, чтобы сохранить невозмутимость, успокаивая разум. Окклюменция тут очень кстати — и, к слову, именно поэтому у Снейпа нет чувства юмора. Лоб Риддла морщится; он странновато щурится. Не сдаваясь, Гарри начинает жаловаться на осень и весну как на времена года, которым вообще не следовало бы существовать, и Риддл тут же бросается их защищать. Особенно жестко Гарри проходится по весне; он рассчитывает вытянуть из Риддла хотя бы цветы. Увы…       — Ты надо мной издеваешься, — осознает Риддл.       Гарри выдает себя ухмылкой, которую слишком поздно, спохватившись, пытается скрыть.       — Абсолютно.       Гарри, вероятно, должен был признаться раньше — не тогда, когда Риддл стоит в паре дюймов от него на балконе, нависающем над головокружительной высотой. Часть Гарри пребывает в твердой уверенности, что Риддл воспользуется моментом и столкнет его вниз. Но вместо этого он с досадой роняет голову на плечо Гарри и издает негромкое рычание. Звук, вибрация заставляют Гарри вздрогнуть всем телом. Он похлопывает Риддла по макушке, нарочито покровительственно, и получает в ответ поистине восхитительный взгляд.       — Обмен честен, — говорит Гарри с ухмылкой.       Как выясняется, Гарри тоже умеет вести себя, как полный ублюдок.       — У меня могли бы быть к тебе чувства, — настаивает Риддл, уткнувшись Гарри в плечо.       — Могли бы, но их нет.       — Ты уверен? — бормочет Риддл, опаляя дыханием его шею; его рука почти непроизвольно сильнее сжимается на талии Гарри.       — Да, — фыркает Гарри.       — Проклятье, — Риддл отпускает его, отступает на шаг и сутулится, опираясь о стену. Требовательно спрашивает: — Как ты это определяешь?       Гарри прислоняется к противоположной стене. Забавляясь, говорит:       — Я не собираюсь выдавать подробную инструкцию, как в следующий раз сделать лучше.       Гарри знает, как Риддл на него смотрит — как на головоломку. На нечто непостижимое, интригующее, но все же на объект, из которого нужно извлечь секреты. Это льстит, но это не привязанность. Это даже не влечение, а именно его Гарри счел бы минимально необходимым в партнере для легкой связи без обязательств, будь у него вообще тяга к такому. Возможно, тяга бы и была, открой он эту сторону себя где угодно, только не на Играх. Игры меняют все. Никакое удовольствие сейчас не стоит того, чтобы потом за него умирать.       — Ладно. Я не испытываю к тебе влечения, — признает Риддл. Он расслабился, выйдя из соблазнительной позы. Сутулый и хмурый, он все равно до неприличия красив. Затем, с любопытством, он все-таки уточняет: — Тебя это не задевает?       — Немного, — говорит Гарри. Трудно не чувствовать себя чуть ущербным, когда человек, которого он считает невероятно привлекательным, не думает о нем так же. — Но мое влечение к кому-то не дает мне права требовать ответных чувств.       Этому его научил отец — сказал, что хотел бы усвоить этот урок намного раньше, когда объяснял, какую кашу заварил, добиваясь Лили.       Гарри знает, что это рискованно, но все же говорит:       — Если подумать, сама идея поцеловать тебя, если честно, немного отвратительна. Тебя задевает это?       Риддл прищуривается.       — Я бы признал, что это задевает мою профессиональную гордость, но я тебе не верю. Ты испытываешь ко мне влечение. Тебе нравилось каждое мгновение пребывания в моем обществе. Ты не можешь сказать, что не фантазировал о том, чтобы поцеловать меня.       Гарри заливается густым румянцем.       — Фантазии — это другое.       — Фантазии — зеркало сокровенных желаний.       — И все же в них нет настоящего человека с его истинными мыслями и чувствами. В фантазиях предмет воздыханий непременно желает тебя в ответ, — Гарри прикусывает губу, жалея, что не остановился раньше.       Риддл замирает. Моргает.       — Тебе придется объяснить, чем я… тебя оскорбил, — он кривится на этом слове, будто понимает, что оно не совсем точное, но не может подобрать другое.       — Идея поцеловать кого-то, кто не хочет меня целовать, но чувствует, что должен, по какой бы то ни было причине, — Гарри пристально смотрит на Риддла, — даже если эта причина — манипулировать мной, — кажется мерзкой. Будто я каким-то образом его принуждаю. Поэтому — отвратительно.       Какое бы влечение Гарри ни испытывал, этот факт более чем его перевешивает.       Риддл скрещивает руки на груди.       — Я сам делаю свой выбор. Мне решать, какие поступки входят в мою зону комфорта, в какие — нет.       — Конечно, но и я делаю такой же выбор. Можешь обнимать меня в коридорах сколько угодно, но я провожу черту на поцелуях с тем, кто не хочет меня целовать.       Риддл надолго замолкает. Проходят минуты. Гарри уже подумывает вернуться внутрь погреться, когда Риддл произносит:       — Лгать легче, опираясь на правду, — медленно говорит он.       Гарри склоняет голову — это едва ли великое открытие.       — Тогда ты должен понимать, почему меня так ошеломляет провал в случае с тобой. Обычно мне это дается куда проще, — откровенно признается Риддл. — Мне никогда не удавалось соблазнить кого-то, оставаясь при этом честным с самим собой.       Гарри все еще пытается это осмыслить, когда Риддл добавляет:       — Ты был прав — я нахожу тебя запутанным и сложным. Ты быстр — ты продолжаешь меня удивлять. Ты очень интересный человек. И правда, я раньше так себя не чувствовал. Большинство людей безнадежно скучны, и мне не доставляет никакого удовольствия притворяться, будто меня интересуют их мелкие стремления и увлечения. Это, — он жестом очерчивает крохотное пространство, разделяющее их, — мне вовсе не неприятно. Думаю, появление влечения было лишь вопросом времени.       Гарри поднимает брови. Поздними, бессонными ночами он допускал такую возможность, но уж точно никак не ожидал услышать подобное от Риддла.       — Даже если бы ты испытывал ко мне влечение, это не имеет значения. Мы не союзники. Я не собираюсь привязываться к своим врагам.       Это почти делает все хуже. Быть отвергнутым из-за безответных чувств — одно, но быть лишенным того, чего они оба хотят, исключительно из-за паршивых обстоятельств — вот что по-настоящему бесит.       — Если бы я испытывал к тебе влечение, разумеется, все бы изменилось, — Риддл закатывает глаза. — Мы могли бы стать союзниками.       — Да что ты, — ровно произносит Гарри.       — Меня привлекает компетентность, Гарри, — говорит Риддл. — И если ты сражаешься так же хорошо, как я подозреваю, мне не понадобятся Сторонники превосходства. Если бы ты впечатлил меня больше, чем Беллатрикс…       — А, — понимает Гарри, — значит, твоя следующая тактика — убедить меня соблазнить тебя, просто показавшись во всей красе.       Издав звук, который более подошел бы бешеному быку, оказавшемуся в лавке с фарфором, Риддл вскидывает руки.       — Ты невыносим.       Он смотрит на Гарри взглядом, полным яростного огня. И, о Мерлин, это куда честнее тех тлеющих, пустых взглядов, что Гарри видел весь день. В животе у Гарри происходит что-то акробатическое и слегка пугающее.       Риддл делает шаг вперед. Гарри отступает, но упирается в камень. Риддл щелкает пальцами, и тут же, появившись из ниоткуда, вспыхивает размытое цветное пятно, и он порывисто вталкивает его прямо Гарри в грудь.       — Вот!       Гарри смотрит вниз. Это цветок. Хрупкий и совершенный, несмотря на недавнее грубое обращение.       — Это за что? — машинально спрашивает Гарри. В его голове — звенящая пустота.       Пальцы Риддла все еще прижаты к бешено колотящемуся сердцу Гарри. Он задерживается на мгновение, замирая статуей — явно собирает остатки рассыпающегося самоконтроля. Успокоившись, Риддл продолжает:       — Это то, чего ты хотел.       По спине Гарри пробегает холодок. Откуда Риддл знает? В итоге он озвучивает менее откровенное подозрение:       — Он меня укусит?       — Нет, — фыркает Риддл. Его губы слегка кривятся, и он добавляет: — Считай это комплиментом.       И он исчезает. Гарри автоматически ловит цветок, прежде чем тот падает на землю.       Гарри сразу направляется к Гермионе. Она там, где он и стал искать в первую очередь — в библиотеке, разумеется. Он без предисловий машет цветком у нее перед лицом.       — Риддл подарил мне цветок и сказал, что это комплимент. О чем это вообще?       Гермиона, к счастью, не задает обычных вопросов, которые последовали бы за таким заявлением.       — Тебе не стоило дрыхнуть на Истории.       — Наверное, — соглашается Гарри. — Но я не понимаю, какое это имеет отношение к делу. Ну, если только цветы становились причиной гоблинской войны?       — Вообще-то да.       — Погоди, серьезно?       — Высший свет раньше использовал цветы как тайный язык. Министр полагал, что посылает лестные извинения, которые гоблины оценят, ведь фиолетовый — самый благородный из цветов, а фиолетовые цветы обычно означают восхищение. Но для гоблинов цветы имеют совсем иное значение — они ценят то, что долговечно.       — Хм, — говорит Гарри. Он касается фиолетового лепестка. Тот бархатистый и очень нежный.       Разумеется, на эту тему есть книги, и Гарри с Гермионой по счастливой случайности уже находятся в самом подходящем месте, чтобы их найти.       — Вот, — Гермиона стаскивает с полки неожиданно тяжелый, пыльный том. Корешок жалобно скрипит, когда она раскрывает его.       — А… Б… В… Г… георгины. Боже, тут целый список, — бормочет Гермиона. — У нас не красные; они символизируют силу и власть. И не белые — сосредоточенность, невинность. И не синие — новое начало, позитивные перемены. Вот: букет розовых или фиолетовых георгинов дарят в знак признательности за доброту, женственную красоту и изящество.       Гарри давится воздухом.       — Женственную красоту?       Гермиона оглядывает его с головы до ног.       — Нет, не вижу. Наверное, все зависит от точки зрения?       — Ты издеваешься, — обвиняет он. — Дай посмотреть.       Гермиона самодовольно разворачивает книгу. Она не шутит. Он перечитывает еще два раза, чтобы убедиться. Категорий слишком много, и они ужасно часто повторяются. Он не может поверить, что люди вообще утруждали себя запоминанием всего этого. Слишком много категорий, поправляет он себя, перелистывая страницу. Почти в самом низу он видит: «Одну георгину дарят, чтобы выразить, что у получателя хороший вкус».       Гарри моргает.       А затем его почти сражает приступ смеха.       — Что? — требует Гермиона.       Гарри, давясь хриплым смешком, тычет пальцем в строчку.       — Гарри, я не понимаю.       — Он говорит, что у меня хороший вкус. Имея в виду то, что я в него влюбился! «Считай это комплиментом», сказал он, делая комплимент самому себе!       — Это… очень на него похоже, — вздыхает Гермиона.       Гарри несколько раз прокручивает цветок между пальцами, широко ухмыляясь. В конце концов он прячет георгин под рубашку, а не, как хотел изначально, в волосы. Как бы смешно ни было прийти с ним на ужин, Амбридж наверняка конфискует его. Гарри решает, что, пожалуй, оставит его себе.       Министерство транслирует Игры по часу каждый вечер. Омнинокли, следящие за каждым чемпионом круглые сутки, запечатляют сотни часов тренировок, подростковых ссор и редких нервных срывов, которые нужно уместить в передачу для плененной аудитории, так что скучные, якобы уединенные моменты между занятиями для операторов — не в приоритете. Это объясняет, почему проходит несколько дней, прежде чем кто-то замечает пробелы в круглосуточном наблюдении за Гарри и Риддлом. Но все-таки замечают.       — Вообще-то происхождение мантикор до сих пор обсуждается, — говорит Гарри, и как они вообще пришли к этой теме после своего обычного излияния злости на Амбридж, он уже не совсем помнит. — На Крите нашли останки клыков, которые на тысячу лет старше самых ранних находок на материковой Греции. Самое любопытное то, как они вообще туда попали. Мантикоры не особенно хорошие пловцы.       — Старше греческих мифов, получается?       — Ага. Кажется, Фоулсон писал об этом в «Мистических тварях».       — Фоулсон! Только не говори, что ты доверяешь его работам. Этот человек — полный кретин, — возражает Риддл. Он открывает рот, чтобы продолжить, но замирает. — Гарри, а как ты играешь в прятки?       Гарри соображает быстро. Несколько недель назад он мог бы предположить, что староста — из тех, кто свято чтит правила, но он больше не является жертвой подобного заблуждения. Личная философия Риддла рассматривает правила как то, с чем соглашаются обычные люди, которым кишок не хватает быть исключительными.       — За статуей в следующем коридоре есть проход в стене, — говорит Гарри.       — Успеем, — кивает Риддл с кривой ухмылкой, от которой у Гарри учащается пульс. Риддл сначала касается пальцем своего лба, потом — лба Гарри, и они сливаются с фоном.       Широко улыбаясь в пустоту, Гарри хватает Риддла за руку и бежит так быстро, как только может. Это, возможно, не самый скрытный способ сбежать, но зато определенно веселый. Риддл, должно быть, с этим согласен, потому что издает возмущенное ворчание, — чисто показное, если судить по тому, как легко он держится рядом.       Шум привлекает преследователей — как выясняется, авроров. Риск сладок невыносимо: Гарри почти хочет, чтобы их поймали. Он хочет, чтобы Министерство знало, что они ушли; что чемпионы их перехитрили.       Тяжелый топот за спиной усиливается, вскоре следуют крики:       — Стоять!       — Кто там?!       — Где они?!       Но Гарри и Риддл уже протискиваются в тайный ход. Они толкаются. Риддл прижимает Гарри к стене, и Гарри в ответ подставляет ему подножку. Они вываливаются, хихикая, этажом ниже и пробегают мимо библиотеки и нескольких кладовок для метел. Ужасные места для укрытия. Один Гоменум ревелио — и им конец. Министерство, конечно, может методом исключения понять, что единственные отсутствующие чемпионы — это он и Риддл, но если у них возможности постоянно следить за каждым тренером, наставником и обслуживающим персоналом, они не докажут ни черта, пока не поймают их с поличным.       К тому же эти авроры доложат о паре следов. Гарри вышел из кабинета трансфигурации, а Риддл только что был на зельях. Через несколько минут Риддл окажется на дуэльной площадке, а Гарри будет отрабатывать защиту. Их пути могли пересечься, только если бы они оба специально сильно отклонились от маршрута, а с учетом всех правил — когда бы они вообще успели это устроить?       — В общем, — говорит Риддл, ныряя в очередной короткий путь. Он понижает голос, отчасти, Гарри уверен, чтобы иметь повод шептать ему на ухо. Гарри не ожидает этого, и неожиданность усиливает ощущение. Риддл не упускает случая пофлиртовать, но всегда понимает, когда стратегия заведомо провальна, и не тратит время на тупики — так что его постоянный флирт больше похож на их внутреннюю шуточку. Гарри наклоняется ближе, и его волосы щекочут щеку Риддла, вызывая короткий, удивленный вдох. Гарри ухмыляется. Куда реже ему удается выбить Риддла из равновесия, но каждый раз это того стоит. Он отстраняется прежде, чем они успевают стукнуться лбами — не самый веселый побочный эффект невидимости.       Риддл прочищает горло.       — Ты разве не слышал о теории Фоулсона о путешествиях во времени?       — Нет. Полагаю, ты с ней не согласен?       — Это полнейшая чушь.       — Ну, тогда я не буду обращаться к его работам, если вдруг захочу разобраться с маховиками времени. Это не значит, что он ошибается во всем, в частности — о мантикорах. Он был магозоологом, а не хронологом.       — Не стоит считать его правым только потому, что он был чуть менее невежественен в вопросах тварей, — огрызается Риддл. — Это многое говорит о его характере — с какой уверенностью он утверждал свое мнение по темам, в которых ничего не смыслил.       Риддл заводится. Гарри смотрит на него, мгновенно переосмысливая сказанное и находя новые оттенки в его тоне.       — Насколько все плохо?       Риддл дергает Гарри, останавливая его прежде, чем тот успевает перепрыгнуть ступеньку-обманку.       — Нет. Вниз.       — Ты первый, — говорит Гарри. Он не настолько доверчивый, чтобы застрять здесь, давая Риддлу возможность смыться и оставить его одного разбираться с аврорами.       — Мало веры в тебе, — откликается Риддл. Он садится на ступеньку над ловушкой и осторожно продвигается вперед. Ступенька с радостью заглатывает его ноги, а затем и все тело, пока не остаются только цепляющиеся пальцы рук, да и те тоже исчезают. Гарри следует за ним и падает в очередной тайный ход. Ему кажется, что он узнает этот путь — вероятнее всего, они на дороге с четвертого этажа на второй; он будет знать наверняка, если дальше будет горка.       — Все плохо, — продолжает Риддл, словно скрытное передвижение — сущий пустяк. — Фоулсон считает, что парадоксы доказывают существование некой восстанавливающей силы во Вселенной, которая действует, чтобы сохранить временную линию.       — И существование одной временной линии, а не ветвящихся возможностей или мультивселенной, должно это доказывать? — уточняет Гарри.       — Да, — состроив брезгливую гримасу, подтверждает Риддл.       Нет, Гарри решительно не понимает.       — Как?       — О, не ищи тут логики. Самое интересное — он считает, что Вселенная схлопнется или что-то вроде того, если ты создашь парадокс.       — Но парадокс нельзя создать, — говорит Гарри, потому что именно так он всегда понимал само определение. Хотя, возможно, он ошибается. — В этом же и смысл?       — Да, именно! Парадокс убитого дедушки, например — если ты хочешь вернуться назад и убить кого-то до оригинального момента его смерти, ты уже знаешь исход — он выжил, тебе это не удалось. Потерпел ли ты неудачу потому что споткнулся и сломал себе шею, или потому что смог поразить цель только медленно действующим ядом, ты можешь объяснить конечную причину смерти своей жертвы, но все равно не изменишь исходное время. В лучшем случае путешествия во времени просто дают тебе больше информации о прошлых событиях. В худшем — это бессмысленно.       — Интересная мысль, — говорит Гарри. Немного разбежавшись, он съезжает по горке на два этажа вниз, потому что в конце есть маленький трамплин, и если разогнаться достаточно, он приземлится на ноги. Чуть быстрее — и он впечается лицом в каменную кладку, но что это была бы за жизнь без небольшого риска? В темноте трудно оценить приземление, и он спотыкается, но удерживает равновесие, потому что проделывал это уже тысячу раз. — Мы можем путешествовать во времени, но не можем на самом деле изменить прошлое. Значит, наше будущее зависит от решений, которые мы принимаем сейчас — ладно, это нормально — но существование путешествий во времени подразумевает, что на какие-то наши нынешние действия влияют решения, которые мы примем в будущем. Это безумие.       — Вот именно этого Фоулсон и не понимает — сохранение причинности. Время нелинейно, оно может замыкаться само на себя, и время неизменно сходится, то есть ветвящихся путей не существует, но причина и следствие сохраняются. И рассматривать интересные следствия путешествий во времени можно только после понимания этой базовой логики, — добавляет Риддл с таким выражением, что Фоулсон перевернулся бы в гробу.       — Судьба? — предполагает Гарри.       — Да, — говорит Риддл, и его глаза сверкают. — Очевидно, существует некий уровень предопределенной судьбы, но в какой степени? Предопределено ли каждое движение Вселенной от начала до конца времени? Некоторые ученые так считают.       — Ты — нет, — замечает Гарри.       — М-м. Вечная судьба кажется самым простым объяснением на первый взгляд, но она начинает разваливаться, когда пытаешься объяснить теорию хаоса и прорицание.       — Должен быть какой-то уровень       детерминизма.       — Да, но, возможно, он лишь локален. Видишь ли, Вселенная находится в определенном состоянии в настоящий момент, что ограничивает возможные состояния в ближайшем будущем, но чем дальше ты проецируешь ветку развитий от настоящего, тем больше возникает возможностей. Скажем, если мяч оставить на вершине холма, в ближайшее время все, что он будет делать — это катиться вниз, и точный путь довольно предсказуем. Он не взлетит и не превратится в бигля. Но если появится волшебник, внезапно вариантов становится гораздо больше, и ты уже не можешь угадать, что будет дальше.       — Тогда, полагаю, ты считаешь, что предсказание будущего возможно лишь до определенного момента.       — Скорее, полезно лишь до определенного момента. Я думаю, что ошибка или неопределенность растет с увеличением времени между предсказанием и событием, пока предсказания не становятся не точнее случайного угадывания.       — Если это так, ты должен уметь предсказывать предсказательную силу пророчеств, — легко говорит Гарри, рассчитывая заработать ухмылку своей формулировкой, но Риддл впечатляется самим ходом мысли:       — Да, именно это я и обнаружил! Я изучил исследования, сравнивающие методы прорицания, объединил их данные, и время оказалось самым сильным предиктором. Выяснилось, что у пророчеств есть некий срок годности; максимум — они полезны лишь пару десятилетий после того, как сделаны. К сожалению, большинство пророчеств не содержит конкретных указаний на даты, так что ты редко знаешь рамки действия с самого начала, но если события не происходят в течение нескольких лет, их можно смело игнорировать.       Брови Гарри ползут вверх.       — Прошу, скажи мне, что ты это опубликовал.       — В процессе. У меня небольшая перепалка с рецензентами. Один хочет, чтобы я развил незначительное ответвление, чтобы сослаться на несколько его работ, другой не может смириться с моей фамилией и отсутствием регалий. Эти Игры должны заткнуть второго, но я ожидаю, что с первым дело станет только хуже, — вздыхает Риддл с обидой. — Я попрошу Барти передать письмо редактору с объяснением задержки. Но если она до сих пор не поняла, что журнал может использовать мою статью, чтобы оседлать волну шумихи и увеличить продажи, я не питаю на нее особых надежд как на деловую женщину.       Увеличить продажи журнала — да, потому что это сделает Риддла сенсацией. Гарри прищуривается.       — И как долго ты держишь эту статью в черновиках?       Ухмылка Риддла медленно, лениво расползается.       — Достаточно долго. В год СОВ я работал над ней не спеша. Необходимости торопиться не было.       — Ты играешь в долгую, — говорит Гарри, не удивляясь, что Риддл так далеко планирует свою жизнь, но снова поражаясь глубине и изобретательности деталей. Друзья Гарри едва понимают, какую карьеру хотят выбрать к выпуску.       Гарри выглядывает за угол, прежде чем пересечь открытый атриум. Обходной путь для побега немного сбил их с маршрута, но Гарри будет сложно считать это потраченным впустую временем. Хотя, наверное, следовало бы. Каждая лишняя минута вне потенциально спасающего жизнь занятия словно затягивает тиски вокруг его груди, и навязчивая необходимость тренировок становится слишком громкой, чтобы ее игнорировать. Он давно отказался от вежливости, вырываясь из затянувшихся разговоров. Слагхорн к этому моменту считает Гарри либо довольно грубым, либо травмированным и не желающим говорить о родителях.       Но разговоры с Риддлом всегда интересны, и это просто лучшее использование времени, которое он в любом случае тратит на переходы между уроками. Если на это уходит на несколько минут больше, чем должно… что ж. Гарри не питает иллюзий, что узнает из этих разговоров что-то особенно полезное для арены, разве что когда Риддл начинает рассуждать о том, что именно он хотел бы сделать с Амбридж. (— Змеиный яд, созданный заклинанием, Гарри. Сложно добиться нужных белков вместо какой-нибудь желтоватой жидкости, но правильная смесь нанесет ужасный урон клеткам и органам. А если сделать заклинание слабым, улики исчезнут сами — не отследить. Отлично для убийства, не находишь? — Я нахожу, что ты меня пугаешь.)       Их разговоры ни к чему не приводят, и ему определено следовало бы вместо этого тренироваться, но когда внимание Гарри поглощено Риддлом, он не чувствует этой болезненной необходимости. Их беседы ослабляют тиски вокруг груди, заглушают навязчивый зов. Гарри может забыть, что должен тренироваться, потому что нет ничего, чем бы он предпочел заниматься. Это облегчение — получить пару секунд передышки. Поэтому Гарри не ускоряет шаг. Он прокручивает идеи в голове.       — Прорицание имеет куда больший радиус действия, чем маховики времени. Они ведь могут отматывать максимум, что, неделю?       — Примерно так. Мои исследования поддерживают теорию, что ограничение маховиков — технологическая заминка, а не столкновение с универсальным законом Вселенной. Еще одна захватывающая область. Ты знал, что маховики времени были адаптированы из порталов, которые перемещаются быстрее скорости света? Мастер Мадлен Шиллер создала первый по чистой случайности; она нашла арифмантический трюк, позволяющий сделать портал мгновенного действия, и в итоге оказалась за мгновение до того, как ушла.       — Правда? — спрашивает Гарри, и они сворачивают в очередное ответвление разговора. Гарри давно привык к реальности: Риддл знает понемногу обо всем и очень много о многом.       Гарри влетает в дверь ровно в тот момент, когда звенит последний удар колокола.       — Я не опоздал!       Его не интересует спор о том, первый или последний звонок обозначает начало часа, и комментарии на эту тему он сейчас принимать не будет.       Его заявление не достигает целевой аудитории. В комнате одна Гермиона, ни Макгонагалл, ни Снейпа.       — Они опаздывают? — беспокойно удивляется Гарри. Это на них не похоже. Его руки бессильно опускаются по бокам.       Гермиона опирается на подоконник. Глядя вниз на что-то, она хмуро отвечает:       — Профессор Снейп уж точно будет.       Гарри заглядывает через ее плечо. Почти пылающая множеством огней мантия безошибочно выдает Дамблдора, а темная и мрачная фигура рядом с ним, сначала кажущаяся его тенью — явно профессор зелий. Они слишком далеко, чтобы разглядеть выражения лиц или понять общие настроения, да и Снейп редко бывает каким-то иным, кроме как угрюмым.       — Хм. Интересно, в чем дело, — с любопытством тянет Гарри. Снейп не из тех, кто забывает о встречах или пропускает их по прихоти. Гарри тянется к защелке окна. — Думаю, я мог бы узнать, раз Макгонагалл тоже нет.       — Тридцать секунд без надзора — и я уже вижу, как назревает заговор. Искренне надеюсь, что вы не планируете ничего зловещего, мистер Поттер. — Профессор Макгонагалл стремительно входит в комнату.       Гарри еще раз бросает любопытный взгляд на сцену за окном, а затем одаривает Макгонагалл широкой улыбкой.       — Вы же знаете, как говорят, профессор. Кот из дома…       Гермиона, которая еще не доверяет гипотезе Гарри насчет того, что у Макгонагалл есть чувство юмора, смотрит на него в полном ужасе.       — Вполне. — Каменное лица Макгонагалл не дрогнуло. — Что ж. Тогда не будем терять больше времени, мистер Поттер. Начнем.       Макгонагалл вытаскивает палочку и, за неимением лучшего слова, набрасывается. Даже когда Гарри удается вырваться и заполучить достаточно пространства, чтобы достать палочку из кобуры, он чувствует себя клубком пряжи, который швыряют из стороны в сторону.       Он почти умудряется ее задеть. Макгонагалл, как и все хорошие дуэлянты, следит за палочкой Гарри, ожидая следующего хода. Гарри разыгрывает оглушающее заклинание, и Макгонагалл поднимает Протего, но Гарри дергает левой рукой и беззвучно приказывает:       — Акцио, палочка!       Ее пальцы рефлекторно сжимаются, и она удерживает ее, но резкий рывок сбивает ее импульс. Несколько мгновений преимущество у Гарри — он обрушивает на щит шквал проклятий, но в итоге его загоняют в угол трехголовым мастифом и стеной огня.       — Превосходно, мистер Поттер! Что именно вы сделали? — спрашивает Макгонагалл.       Гарри демонстративно шевелит пальцами и призывает палочку обратно к себе.       — Просто небольшой трюк. Я еще работаю над щитовыми чарами. Пробовал их пару раз в последнем раунде, но в настоящем бою с ними пока тяжеловато.       — Вы знаете, что это значит, не так ли, мистер Поттер? — раздается вкрадчивый голос Снейпа. Он скрывается у дверей, засунув руки в противоположные рукава и выглядя крайне не впечатленным. — Отработка.       Сердце Гарри падает. Он научился бояться этого слова. Гарри делал отработки в ОД веселыми. Отработки Снейпа веселыми не были — они были заражены его особым вкусом к изощренному злу. Снейп фыркнул над тренировкой Гарри с мерцающим щитом, и сказал, что не имеет значения, как быстро он может колдовать, если он научился делать это бездумно, в предсказуемом и легко используемом ритме. Затем Снейп сам стал самым мерзким индикатором непредсказуемого ритма. Гарри должен был накладывать Протего против белых жалящих заклятий, создавать металлический щит против оранжевых проклятий фурункулов, уклоняться от зеленых заклинаний с краской и атаковать, когда палочка Снейпа загоралась синим. Ядовитые комментарии за медленную или неправильную реакцию были меньшей из его проблем. Снейп — большой сторонник карательной стороны оперантного обусловливания. Гарри ждет, с ужасом, что Снейп скажет дальше.       — Чередуйте беспалочковый Протего и любое наступательное заклинание. Повторов я видеть не хочу. Вы продолжите, пока не сможете колдовать со скоростью тридцать заклинаний в минуту, — с наслаждением говорит Снейп.       Гарри кривится. Все его внимание будет поглощено прокручиванием репертуара заклинаний. Он будет удивлен, если сумеет связать хотя бы десяток за отведенное время.       — Хм, и вы будете целиться в мисс Грейнджер, — говорит Снейп, указывая на место, куда Гермиона готовится нанести удар по Макгонагалл. — Нет смысла упускать такую прекрасную цель.       Гермиона стоит к нему спиной. Гарри пытается потянуть время, пока она не повернется.       — Я хотел спросить, сэр, стоит ли нам по-прежнему тратить время на окклюменцию, теперь, когда Делакур перешла на нашу сторону?       Снейп бросает на него взгляд, так и вопящий «Ты болван» и даже не снисходит до того, чтобы ответить оскорблением.       — Начинайте.       Хуже всего в ужасных тренировках Снейпа то, что Гарри заметил улучшение своих рефлексов и скорости реакции. Они, несомненно, эффективны, и поэтому Гарри, скривившись, приступает к делу.