With a resolute heart/С решительным сердцем

      — Дезиллюминационное заклинание на арене будет важнее некуда, — разносится по классу голос Муди. Деревянная нога его глухо стучит через шаг. — К концу занятия вы должны усвоить две вещи. Первая — как это заклинание накладывать. Вторая — как распознавать людей и предметы под его действием.       Риддл наклоняется к Гарри и произносит почти беззвучно:       — Я почти уверен, что тебе этот урок ни к чему.       Он не ошибается. Гарри сам преподавал дезиллюминацию в Отряде Дамблдора.       Гарри склоняет голову, делая вид, что слушает, но взгляд его прикован к Муди — только бы не навлечь на себя его гнев, а заодно и пару случайных заклинаний.       — Тебе ли говорить.       Он видел, на что способен Риддл с дезиллюминацией, даже без палочки при себе. Именно поэтому они и устроились на последней парте — понаблюдать за остальными. Гарри следовало бы уйти сразу, как только Риддл подсел. Вот только ему не хочется.       — Заклятие подстраивает внешность цели под окружение, делая ее практически прозрачной, — продолжает Муди. — Дезиллюминация пригодится для засад, чтобы прятаться от хищников или врагов, а также чтобы скрывать важные припасы.       Гарри слушает лекцию вполуха — куда больше его занимает мальчик рядом. А точнее — какие именно тайны Риддл уже выудил из его сознания. Вопросы есть. Но риск велик: о некоторых секретах Риддл может и не знать, и тогда сами вопросы станут ответами на серебряном блюде, — либо формулировкой, либо одним тем, что вынесут нужные мысли на поверхность, где они беззащитны. Окклюменция Гарри становится крепче. Все равно рисковать, прыгая с обрыва в бездну не стоит. Хотя общие вопросы задать можно. Риддл ведь любит хвастаться своими планами.       Едва заметная усмешка, которую Гарри ловит краем глаза, подсказывает: Риддл сейчас с удовольствием следит за ходом его мыслей. Спрашивать, по сути, незачем, но он все равно это делает:       — У меня еще остались от тебя секреты?       — Возможно. Хочешь, проведу полную инвентаризацию твоего разума, чтобы дать точный ответ?       Значит, Риддл знает не так много, как ему хотелось бы.       — А может быть, ты лжешь. Пытаешься вынудить меня задавать более конкретные вопросы.       Губы Риддла изгибаются в улыбке.       — Может быть.       Гарри обдумывает варианты, заодно проверяя свои окклюменционные щиты. Они по-прежнему довольно крепки. Поверхностные мысли он скрывает все лучше, хотя перераспределение сил для защиты самого важного оставляет средний слой воспоминаний чуть более уязвимым. Они все еще личные, но если Риддл мельком на них и наткнется конец света не наступит. Гарри почувствует, если тот полезет глубже, и успеет выстроить защиту. Опасны именно поверхностные мысли: в них таятся ответы на вопросы, которые тебе задали, но которые ты решил не озвучивать. Он укрепляет щиты еще сильнее.       Муди все бубнит:       — Заклинание недолговечно. Чем точнее наложите, тем лучше иллюзия выглядит и тем дольше держится. Дезиллюминация быстрее распадается на чем-то большом, движущемся или магическом. С практикой срок действия можно увеличить. На немагических предметах придется обновлять ежедневно, на себе — примерно каждые шесть часов.       Настроение Риддла вдруг портится. В складках на его лбу можно спрятать маленького дракона.       — Не позволяйте дезиллюминации вскружить вам голову. Она не делает вас невидимыми. Постоянная бдительность! Слишком медленно, Трелони, вы вызваны добровольцем. Смотрите. Там, где свет падает под нужным углом, ее силуэт мерцает, как мыльный пузырь.       Эту часть урока Гарри слушает внимательно. Он наблюдает, как Муди показывает исчезновение Трелони в тенях, как зачарованная парта ловит свет по краям, как два предмета под дезиллюминацией, установленные друг на друга, становятся мутными и заметными. И все это время Риддл непривычно беспокоен: ерзает, будто не может устроиться, то и дело поглядывает на Гарри, словно проверяя, на месте ли тот.       — Ты в порядке, Риддл?       — В полном.       — Ну, как скажешь.       — Дезиллюминацию можно разрушить обычным Фините Инкантатем. Она не делает вас неуязвимыми для заклинаний обнаружения. Не помешает зверю учуять или услышать вас. И не спасет от омниноклей — каждый звук все равно запишется. Учтите это, если решите устроить эффектный выход. Все чемпионы, их матери и прабабки будут знать, что и с кем вы делаете.       Если Гарри не ошибается, бешено вращающийся голубой глаз Муди на миг задерживается на них с Риддлом. Это унизительно. Риддл, как ни странно, не смеется. Может, окклюменция Гарри все-таки закрыла ту брешь.       — Заклинание накладывается двумя способами. Первый! Если колдуете на кого-то или что-то — коснитесь палочкой самой высокой точки. Если на себя — проще описать лассо вокруг центра тяжести. Начнем с первого метода.       Гарри снова отвлекается. С мрачным интересом наблюдает, как Риддл дергается.       — Что-то не так.       — Я в порядке, — продолжает настаивать Риддл.       — Ты уже несколько дней раздражен.       С тех самых пор, как Гарри начал продвигаться в занятиях со Снейпом. Может, это действительно мешает Риддлу. А может, он просто хочет, чтобы Гарри так думал.       Эксперимента ради, Гарри выпускает поток сознания из-под щитов. Поза Риддла чуть расслабляется. Но тот наверняка понимает, что его проверяют — наблюдательности у него хоть отбавляй. Гермиона сказала бы, что тест нерепрезентативен.       Однако это не первый раз, когда окклюменция Гарри выбивает Риддла из равновесия. Возможно, все началось еще на первой неделе. Повторяющийся паттерн убедительнее.       — Тебе не нравится окклюменция.       Риддл фыркает.       — Ты бы тоже чувствовал себя не в своей тарелке, если б тебе перекрыли один из органов чувств.       — Органов, которым тебе не следовало бы пользоваться.       — Не слышал, чтобы ты призывал всех носить повязки из-за того, что некоторые люди имеют привычку грубо пялится. Или из-за того, что это несправедливо, потому что некоторые не видят вовсе. — Риддл приподнимает бровь и отворачивается. — Я родился с этим.       — Что не дает тебе права пользоваться своим даром как вздумается. Это вторжение. Не стоит рыться в чужих мыслях.       — Возможно. Но к тому времени, как я понял, что могу это отключать, я уже слишком привык.       Гарри требуется минута, чтобы осознать.       — Ты сам не знал, что творишь?       — Как я должен был узнать? По картинкам в приютских книжках? Легилименция едва упоминается даже в величайшей библиотеке Британии.       — Справедливо.       Книги дают лишь определение и поверхностное описание.       — У меня не было причин думать, что я воспринимаю мир иначе. Мы все говорим о том, что видим, слышим, чувствуем запахом. Мы все знали, когда матрона сердится или дети завидуют, и избегали аврора-надзирателя, потому что знали — он прогнил насквозь. Просто я осознавал это раньше, чем они начинали кричать.       — Когда ты понял окончательно?       — Поздно.       К ним направляется наставница. Риддл демонстрирует дезиллюминацию на стуле, даже не касаясь его, пока Гарри накладывает заклинание на один из предметов. Они отделываются быстро, и она идет помогать Роджеру.       — Хогвартс познакомил меня с множеством новых идей и разных людей. Он расширяет твой мир.       Гарри согласно мычит.       — Первая подсказка — Дамблдор и Снейп. Оба выдающиеся окклюменты, хотя я тогда этого не знал. Я лишь ощущал нечто пугающе иное, почти нереальное.       — Наверное, когда привыкаешь к чему-то как к норме, именно отсутствие этого бросается в глаза.       — О, они бросались в глаза. Представь: ты видишь и слышишь человека, знаешь, что он здесь, но не можешь его коснуться. Как призрак, скрытый среди нас. Только никто больше не замечает, что с ним что-то не так.       — Поэтому тебе не нравится Дамблдор?       Риддл фыркает.       — Со Снейпом я лажу не хуже других, а он еще осторожнее директора.       Гарри понимает намек и прекращает расспросы.       — А вторая подсказка?       — Наткнулся на нужную книгу — после нескольких тупиковых поисков о болезнях мозга, полу-людях и нежити, с долгой задержкой на вампирах.       — Мы все хотя бы раз так думали о Снейпе, — усмехается Гарри. Усмешка становится хитрой, когда он вспоминает, где лежат полезные книги. — Сколько ты продержался, прежде чем пробрался в Запретную секцию?       — Продержался? — с наигранным недоумением переспрашивает Риддл. — О чем это ты?       Гарри прикусывает губу, чтобы не навлечь гнев Муди. Муди по-прежнему подозрительно косится в их сторону. Риддл откидывается на руки, лениво, почти вызывающе — пусть старый мракоборец попробует кинуть заклинание. Но инстинкт самосохранения у Муди слишком развит.       — Стандартные заклинания обнаружения работают против дезиллюминации. Я бы на вашем месте применял Хоменум Ревелио. Это лишь параноидальная мера предосторожности, но и она способна спасти вам жизнь. В слабом свете есть варианты поэффективнее. Покажу.       Риддл шире разводит руки, наклоняется — и вдруг, скользнув одним плавным, быстрым движением, оказывается за спиной Гарри, почти обнимая его. Ближе некуда — только если отрабатывать заклинание в паре. У Гарри волосы встают дыбом от шороха движения, которого он не видит, но чувствует: Риддл склоняется к его уху. Сердце предательски ускоряется.       И жар мгновенно сменяется ледяной водой вдоль позвоночника.       — Я знаю, что ты анимаг.       Гарри замирает. Он не паникует — именно этого Риддл и добивается? Он проверяет щиты и понимает: маленькое окно, которое он приоткрыл, протекает. Он аккуратно заделывает трещины — не торопясь, потому что спешка создает новые. Лишь после этого делает вывод: Риддл ловит информацию.       — Ты не знаешь, кем я становлюсь.       — Хм. — Риддл не звучит обеспокоенно. — Что-то маленькое и быстрое. Воробей?       Ассоциации — опасная игра. Да или нет будет легко уловить при малейшей утечке. Адреналин мчится по венам. Гарри скалится — наполовину угрожающе, наполовину весело — и отворачивается, показывая лишь профиль.       — Пчела? Подходит. Трудолюбивая. Яростно защищает свое. Ядовитая, ко всеобщей неожиданности.       Гарри не реагирует.       — Может, колибри? У них пропорционально самое большое сердце.       Тишина.       — Или стрекоза? — Риддл склоняется ближе. — Знаешь, они одни из самых прожорливых хищников?       Гарри держится. Он даже не позволяет себе подумать, близок ли Риддл к истине. К концу урока Гарри спокоен. Уверен. Он может — он способен держать Риддла снаружи.       Гарри больше не избегает Риддла. Хотя, конечно, следовало бы. Но если бы он всегда делал лишь то, что следует, у него были бы только союзники, а не друзья. Он хвалил бы Министерство и целовал бы дряхлую задницу престарелого Гриндевальда. Спасибо, не надо. Некоторые вещи стоят, возможно, не смерти, но повышенного риска. Верность. Честность. Квиддич.       Жизнь — это баланс риска и награды, а Риддл — чертовски соблазнительная награда. Поэтому Гарри перестает прятать взгляд и отсиживаться в спальне. Он возвращается в свое кресло у камина с книгами и конспектами; обычно он садится рядом с Седриком и Роджером, и Гермионой, если она не в библиотеке, и Амелией, если она еще не спит.       Если появляется Риддл, он читает, заглядывая через плечо Гарри, неизбежно комментирует его занятия, и разговор путается, бредет в совершенно неожиданном направлении, пока они наконец не остаются вдвоем.       Люди замечают. Сначала чемпионы, потом наставники, потом мадам Помфри — потому что Снейп в ярости.       Кожа головы у Гарри все еще чешется там, где выросли ослиные уши, когда Дамблдор внезапно появляется у гриффиндорского стола:       — Ах, рад тебя видеть, мой мальчик. Прогуляешься со мной?       — Сэр? — удивляется Гарри.       С той их первой прогулки они едва ли обменялись парой слов. Дамблдор, похоже, намеренно не выделяет никого, кроме Трелони, что входит в рамки вполне ожидаемого отношения к своему собственному чемпиону, и это хорошо – Министерство, безусловно, обратило бы на иное внимание, а Гарри не нужно, чтобы Амбридж постоянно дышала ему в затылок по еще одной причине.       Дамблдор не стал бы искать его без причины. Но Гарри и Риддл уже договорились встретиться на третьем этаже. Он точно опоздает. Оставить Риддла без предупреждения — крайне невежливо. Гарри, однако, решает, что лучше потом объяснит и извинится.       Они идут молча. Дождь льет косыми, ледяными струями, но Дамблдор смело выходит наружу. С каждым шагом Гарри все дальше от места встречи. Омнинокли едва поспевают за ними, но вокруг директора будто образуется пузырь спокойствия, и Гарри держится ближе.       — Я знаю тайны этого замка лучше Министерства. Их гордыня ослепляет их, — говорит Дамблдор. — Я заметил, что ты проводишь время с мистером Риддлом.       У Гарри вспыхивает, разносясь по венам адреналин— его поймали на нарушении правил. Но это не правила Дамблдора, и маловероятно, что директор после побежит сдавать его Амбридж.       С этим Гарри справиться способен. Он выпрямляется.       — Нет необходимости говорить об этом так траурно. Мы просто разговариваем между занятиями. Так веселее идти.       Дамблдор не ругает его. Он, отчего-то, будто бы вправду обеспокоен:       — Интерес мистера Риддла к тебе очевиден. Гарри, он заставляет тебя делать что-то, что тебе неприятно?       — Нет, сэр. — Говорит Гарри, потому что это, по сути, правда.       Риддл никогда не заставлял его чувствовать себя неловко — по крайней мере, не в смысле, который подразумевает Дамблдор. В худшем случае Риддл раздражает или пугает. Он не жуткий, и точно не какой-то там извращенец. Что само по себе раздражает, потому что Гарри, возможно, не очень-то и привлекает всякая жуткость.       Дамблдор слегка расслабляется.       — Если это изменится, поговори со мной. Или с мисс Грейнджер, Сириусом, мадам Помфри.       — Эм. Да, конечно.       В его голосе нет тревоги. Дамблдор бросает на него цепкий взгляд, и Гарри неловко ведет плечом:       — Я тревожусь о том, что он может убить меня, а не о том, что ему взбредет в голову попытаться меня изнасиловать.       — Мистер Поттер, я предупреждаю не забавы ради.       Ветер свистит сквозь деревянные планки шаткого моста над долиной. Гарри упирается коленями в перекладины, перенося свой вес, когда вся конструкция сотрясается от особенно сильного порыва ветра. Он опирается локтями на промокшие перила и смотрит вдаль, так далеко, как только может, а это — примерно на десять футов, которые, как только показываются омнинокли, ограничиваются и вовсе тремя. Гарри сердито смотрит на них.       — Если это вас успокоит, профессор, то, поверьте, никто из нас не относится к флирту серьезно. Он никуда не ведет. — Риддл не из числа робких и стеснительных, и то, чего он хочет от Гарри, вполне очевидно — он хочет сразиться. Словами или волшебными палочками — значения не имеет, он готов согласиться на все, что сможет заполучить в данной ситуации. Если Гарри посмотрит на это со стороны, возможно, он поймет, откуда корни опасений Дамблдора. Риддлу нравится борьба, и если добавить к этому флирт, ситуация может очень быстро выйти из-под контроля. Немногие поймут, что флирт – это игра, или что Риддла не интересует то, что обычно следует за этим. Подобное проявляется между ними только тогда, когда Риддл использует желания Гарри в своих целях. — Я не собираюсь связываться с врагом, и не уверен, что Риддлу это вообще интересно.       Гарри перебирает воспоминания всех их прошлых взаимодействий, тщательно разглядывая на свет, потому что, видит Мерлин, он никогда не был в числе экспертов по части распознавании плотского влечения (Рон будет безжалостно высмеивать его, как только Фред открыто начнет встречаться с Гермионой, Гарри это знает), а затем снова проверяет, не окрашены ли эти образы тенями его самообмана. Он по-прежнему считает, что фальшивый флирт был определенно фальшивым. Гарри заметил, что Риддл смотрит на его губы, но, похоже, больше всего его привлекают слова, которые он произносит. Риддл, конечно, заинтересован, но идеями Гарри, его умом, а не телом. По крайней мере, не так, как Гарри заинтересован самим Риддлом.       — Значит, ты уже знаешь, что мистер Риддл лжет о своих чувствах, — говорит Дамблдор. — Он притворяется, что ему не все равно.       — Ага, да, — Гарри неловко переступает с ноги на ногу. Ему не терпится сменить тему, но он отчего-то чувствует себя оскорбленным за Риддла. Некоторые подозрения Дамблдора необоснованны, и Гарри не может оставить это просто так. — Сэр, даже если бы Риддл кем-то заинтересовался, я не думаю, что он стал бы… брать желаемое силой.       — Гарри, он очарователен, но смотри глубже. — Дамблдор обеспокоенно хмурит брови.       — Подумайте сами. Тот, кто способен на такое, ставит свои желания выше чужих. Разве он ограничился бы этим только в постели? Конечно нет. Это проявляется и во всех остальных аспектах жизни: скажем, если он захотел бы, чтобы его партнер проводил время с ним, а не с друзьями, и он стал бы ныть, уговаривать и угрожать, чтобы добиться своего, потому что для него важно только то, чего хочет он сам, — хмурится Гарри. Он вспоминает одного из первых парней Джинни, того, с которым близнецы немного поговорили после того, как Джинни наложила ему на лицо проклятье летучемышиного сглаза.       Гарри украдкой оглядывается на него. Дамблдор внимательно слушает.       — Ты приводишь интересный аргумент.       Воодушевленный этой верой, Гарри выпрямляется.       — Риддл хочет сразиться со мной на дуэли. Очень хочет. Он пытался уговорить меня десятком различных способов, но при этом ни разу не заставил чувствовать себя некомфортно.       Риддл, безусловно, бросает вызов Гарри, — в той манере, как это сделал бы хороший спарринг-партнер. Он не давит на него. На самом деле, это довольно жутковато. Даже с учетом окклюменции как препятствия, Риддл настолько хорошо читает людей, что отступает еще до того, как Гарри успевает понять, что ему становится некомфортно. Гарри не сомневается, что Риддл мог бы быть и пряником, и кнутом, в зависимости от ситуации, но он явно предпочитает быть пряником. Он понимает, чего хотят люди, и заманивает, размахивая пряником прямо перед их лицом. Иначе ему было бы не так уж чертовски трудно сопротивляться.       — Надеюсь, ты прав. Но осторожность не помешает. Одержимость может быть опасной.       — Опаснее, чем подростковый турнир убийств?       Дамблдор не улыбается.       — Обе эти угрозы могут сложиться, я полагаю; особенно с учетом того, как люди часто используют чувства как оружие.       — Угу. — Гарри вздыхает и в который раз проклинает Игры.       — Страсть — не то же самое, что любовь. — Дамблдор смотрит в серую мглу. На мгновение, он выглядит ужасно старым. — Для некоторых любовь — это обладание, право, контроль. А если они и способны на более истинное чувство, оно все равно уступает власти, деньгам или славе.       Гарри молчит, не уверенный, что теперь речь только о Риддле.       — Он хочет выиграть Игры. Я знаю.       Не нужно быть гением уровня Дамблдора, чтобы заметить очевидное. Риддл прямо заявил, что стремится к статусу победителя, и его поступки этому не противоречат. И да, Риддл не чурается манипуляций — возможно, это способно со временем перерасти в контролирующее поведение, но жестокое собственничество?       Дамблдор, кажется, улавливает его сомнение. Он хмурится, долго смотрит на замок, словно борется с собой, а затем принимает решение; жестом он указывает на путь вниз по мосту, и они идут дальше, пока омнинокли не остаются позади.       — Мне не следовало бы тебе этого говорить. Я обязан сохранять конфиденциальность ученика, но считаю, что существует серьезная угроза твоей безопасности, и ты должен о ней знать.       Интерес Гарри вспыхивает, и угрызений совести он испытывает куда меньше директора, получая критически важную информацию — вне зависимости от ее этичности. Это все-таки Игры.       — На первом курсе мистера Риддла произошли дисциплинарные инциденты, — объясняет Дамблдор. — Серия краж в спальне Слизерина, которая нарастала, пока мистер Риддл не собрал целую сокровищницу драгоценных фамильных реликвий. Не для продажи, заметь; ими шантажировали законных владельцев или хранили как трофеи, доказывающие его превосходство. До Совета попечителей слухи дошли раньше, чем мои преподаватели вообще узнали о проблеме. Слизеринцы и их родители настаивали на исключении, и Совет согласился. Но уже на следующий день, когда пришло время давать показания, факультет Слизерина взял вину на себя, и каждый до единого просил о снисхождении к мистеру Риддлу. Они так и не сказали, чем он их убедил, — поклялись хранить молчание. Но, Гарри, мистер Риддл начал изучать темную магию не после того, как его имя выпало из Кубка, — мрачно завершает Дамблдор.       Брови Гарри взлетают вверх.       — Вы думаете, он их околдовал? В одиннадцать лет. Целый факультет.       Вряд ли кто-то настолько силен.       — Нет. Он их запугал. Несколько месяцев каждый слизеринец ходил вокруг него на цыпочках, точно боясь разбудить спящего дракона. И ему не нужно было проклинать всех — достаточно было серьезно навредить одному, чтобы остальные устрашились.       — Мадам Помфри что-нибудь сообщала?       — Мадам Помфри?       — Я ожидал бы, что кто-то заметит такие повреждения. Травмы или хотя бы просьбу выдать зелье сна без сновидений.       Дамблдор хмурится.       — Возможно, тебе хочется видеть его в лучшем свете, но он не гнушается причинять ближним боль, если считает это необходимым.       Значит, госпитализаций не было. Гарри задается вопросом, знает ли Дамблдор, что Риддл — легилимент. Это многое объяснило бы.       — Дело не в вере в его высокие моральные принципы, — говорит Гарри. Их у него нет. — Я просто пытаюсь понять. Что-то не сходится.       Он знает, каково быть мишенью банды слизеринцев. Толпа — своеобразный усилитель: чем большим насилием ты отвечаешь, тем больше жестокости получаешь в ответ. Гарри думает, что если бы один только страх мог их усмирить, никто из слизеринцев бы не побежал жаловаться «дражайшим маме и папе» о краже.       — Как бы то ни было, Гарри, когда Том Риддл объявляет что-то своей собственностью, он получает это любой ценой.       — Ему позволили оставить украденное? — Гарри резко выпрямляется, потому что это совсем не вписывается в ту картину, которую он столь тщательно выстраивал.       — Нет, мистер Риддл вернул все предметы. Иначе последовали бы уголовные обвинения, — помедлив, отвечает Дамблдор.       Гарри не замечает вслух, что, по меньшей мере, уголовное дело — та цена, которую Риддл за свои трофеи платить не собирался. Он считает более вероятным, что Риддла никто не сумел запугать, и он сам отказался от них в рамках сделки, заключенной с его факультетом. Гарри может догадаться, что произошло дальше.       — Значит, Риддл вернул реликвии, и инциденты прекратились.       — Насколько нам известно.       — Насколько вам известно, — соглашается Гарри.       Возможно, Риддл продолжил бы свою деятельность. Какие бы карты он ни прятал в своих рукавах, его влияние было достаточно велико, чтобы заставить их замолчать. Гарри не совсем понимает, что такое собственническое накопительство, и он не чувствует себя трофеем, как явно считает Дамблдор, но он осознает, что может быть слишком предвзят по отношению к Риддлу и также не лишен определенных предрассудков относительно остальных членов его факультета.       — Слизеринцы сказали, что начали первыми — в это я верю. Риддл ответил сторицей — это на него похоже.       Вполне себе ожидаемая реакция, но этого Гарри не говорит.       — Будь это просто склонность к клептомании, я бы меньше беспокоился. Но его кражи были злонамеренными. Он предпочел месть обращению к преподавателю.       — Самый быстрый путь к достижению желаемого. Логично, — понимает Гарри и, заметив выражение ужаса на лице Дамблдора, добавляет: — В рамках его логики.       Дамблдор не выглядит успокоенным.       — Профессор, сколько времени понадобилось вам и профессору Флитвику, чтобы остановить тех девочек, которые воровали вещи Полумны? И сколько баллов она потеряла за то, что ходила босиком, прежде чем проблему вообще признали?       А Риддл доказал, что умеет давать отпор, и более того, делает это куда лучше.       Дамблдор молчит.       — Надеюсь, ты не утверждаешь, что его методы эффективнее.       — Не совсем. — Гарри не мог свести столь сложную вещь к чему-то однозначно хорошему или абсолютно дурному. Слишком много критериев успеха: скорость, постоянство, способность к исправлению хулиганов или просто их подавление, — и это еще до рассуждений на тему того, оправдывает ли цель средства. Гарри пожимает плечами. — Я лишь говорю, что Риддл знает, как думают люди. Он знает, чего хочет, и знает кратчайший путь к цели.       — Не задумываясь о тех, по чьим головам он идет, — продолжает Дамблдор. — Он обращается с людьми как с предметами. Ты и я легко дарим любовь. Друзьям, семье, партнерам. За все годы я ни разу не видел, чтобы мистер Риддл кого-то любил. Ему не хватает безусловной любви семьи, и он слишком легко отстраняется от своих друзей, таких как ваша мисс Грейнджер. Боюсь, он не способен на любовь по природе своей.       Гарри не знает, что на это ответить, кроме того, что Дамблдору очень хочется услышать.       — Я не доверяю Риддлу. Я не забываю, что мы на Играх, — отвечает Гарри. Затем, мужественно сдерживая румянец, он добавляет: — И не забуду. Что бы ни случилось.       Дамблдор внимательно смотрит на него, прежде чем слегка выдохнуть:       — Он очарователен и одарен редким талантом скрывать свое истинное лицо. Я рад, что ты это понимаешь.       — Где ты был? Авроры тебя спугнули? Или ты просто забыл обо мне? — спрашивает Риддл с легкостью, но под веселым тоном проскальзывает тенью напряжение.       Гарри жестом просит его понизить голос:       — Возникло дело.       Риддл решает начать с точно умеренного разражения.       — Пока ты нашел себе занятие получше и сбежал, я лишь ждал, как и обещал, — произносит Риддл. — Я не ценю, когда мое время тратят впустую.       — Меня поставили перед фактом в последний момент. — Объясняет Гарри. Боюсь, это правда было важно.       Риддл смеряет его взглядом.       — На немного вежливости у тебя времени наверняка хватило бы.       — Я не мог отправить записку.       Его гнев начинает нарастать. Гарри не оставил его ждать тут в подвешенном состоянии специально. Он не должен был докладывать о каждом своем шаге. Предупреждения Дамблдора эхом звучат в его голове: собственничество, контроль.       — Мог отправить Добби.       Гарри осекается. Он действительно мог.       — Надо было. Прости. В следующий раз предупрежу.       Гарри уже готовится к очередному язвительному замечанию о том, что он снова планирует бросить Риддла, но Риддл, успокоившись, лишь кивает:       — Конечно, предупредишь. Итак, что было интереснее меня?       Гарри наклоняет голову набок. Похоже, Риддл говорит это всерьез: даже напряженный тон исчез. Он звучит любопытно, словно ожидает, что то, что заинтересовало Гарри, безусловно, заинтересует и его.       — Дамблдор хотел поговорить.       Риддл морщит нос от отвращения, но любопытство не ослабевает и не омрачается гневом.       — И чего он хотел на этот раз?       Гарри медлит, задумавшись. Он хочет знать, что Риддл сделал, чтобы напугать слизеринцев, действительно ли это была легилименция, и почему он не сделал того же со Сторонниками превосходства. Но он не должен быть в курсе, что этот инцидент вообще произошел, и в любом случае, нет ни малейшего чертового шанса, что Риддл добровольно признается. Поэтому об этом он не будет говорить, хотя они все равно могут посмеяться. Гарри жеманно хлопает ресницами.       — Убедить меня, что весь этот флирт ни к чему не приведет, ты не поступишь со мной благородно, не возьмешь ответственность и не сделаешь из меня честного мужчину, и вообще тебе нужна только моя добродетель.       Риддл не протягивает руку для целомудренного поцелуя. Он не заверяет Гарри в своей искренней и глубокой любви. Он вообще не продолжает их обычную шутку. Гарри резко выпрямляется, забывая враз о веселье, и понимает, что наткнулся на нечто совсем не смешное.       — Вот как? — спрашивает Риддл, сдерживая гнев. — Полагаю, он рассказал тебе все свои теории. Он прибегал к эвфемизмам, вроде «задержка эмоционального развития», или прямо заявил, что я не способен любить?       Гарри морщится, и этого ответа достаточно.       — Как будто это его чертово дело, — шипит Риддл. — Он тебе говорил, что пытался заставить меня пойти к психотерапевту? И он не стал слушать, когда я раз за разом повторял ему, что не заинтересован в том, чтобы меня «исправляли», и вообще не думаю, что со мной что-то не так — быть другим не значит быть сломанным. Но нет, я не знаю, что для меня хорошо, как будто я какой-то бесчувственный тупой младенец.       — Хей, тише, — Гарри нервно оглядывается по сторонам. В таком громком режиме им не место для разговора — в этих коридорах любой шепот эхом расходится. — Пойдем-ка, — он хватает Риддла за руку и затаскивает его в нишу между окном и шторами, которые должны скрыть их от посторонних глаз, и накладывает поверх всего этого заглушающее заклинание. Гарри садится на подоконник и притягивает Риддла к себе. — Это подойдет? Если тебе действительно нужно выговориться, нам следует пойти в Комнату.       — Я не настолько зол, — говорит Риддл, звуча именно настолько взбешенным.       Гарри сжимает его руку. Он более осторожен в выборе слов, чем в выборе силы:       — Мне кажется, я понимаю. Ты асексуален?       Риддл замирает.       — Ты знаешь это слово. Многие люди его даже не слышали.       — Знаю одного человека. Ты напоминаешь мне его временами.       — Какого типа он?       — Что? — пусто спрашивает Гарри.       Риддл испускает тихий смешок.       — Возможно, мы не совсем понимаем друг друга. Асексуальность — это спектр. Существует множество вариантов. Некоторые не испытывают сексуального или романтического влечения к людям, некоторые испытывают отвращение к сексу, а некоторые — нет.       — Оу, я этого не знал. — Гарри говорит. — Оглядываясь назад, я понимаю, что Чарли интересуется своей асексуальностью не больше, чем сексом. Он об этом почти не говорит.       Правда, миссис Уизли постоянно сетует на отсутствие внуков. Она уверена, что дело в прическе, и у него, и у Билла.       — Похоже, он находится на одном конце спектра. А я на другом, рядом с демисексуалами, у которых сексуальное влечение возникает только после установления глубокой связи.       Тогда Гарри не стоит делать слишком много выводов, основываясь на Чарли.       — Объясни-ка подробнее.       Риддл задумчиво хмыкает.       — А ты у нас кто?       — Кто я? А, в смысле к кому я... И то, и другое. Мужчины и женщины.       — Представь богатое меню, которое может предложить человечество. Существует несколько больших категорий, и ты бы не стал отвергать ни одну из них сходу. Конечно, у тебя все еще есть предпочтения. Может быть, вы любите острую еду? — предлагает Риддл с хитрым взглядом.       Гарри снова моргает, успокоенный тем, что они вернулись на знакомую территорию.       — Что ж, продлим метафору... Дамблдор гей.Он просматривал меню и видел только то, что ему нравится, скажем, на одной половине пиццы. Возможно, Баварские колбаски ему нравятся больше, чем пепперони, но паста его точно не интересует, — говорит Риддл немного злобно, и Гарри давится воздухом.       Риддл, получив возможность по-настоящему поиздеваться, хлопает его по спине, но уже явно пребывает в гораздо более приподнятом настроении:       — Дыши, Гарри.       Гарри давится смехом.       — Черт тебя дери. — Он не хочет думать о том, что Дамблдор предпочитает немецкие колбаски.       — Я к этому и веду. — Риддл отвечает, и Гарри снова чуть не задыхается. — Что ж, асексуал, как Чарли, можно сказать, привередлив в еде и мало что ему нравится. А я, в принципе, не привередлив, но смотрю на меню, и пока не чувствую голода. После достаточного количества блюд у меня может появиться желание их попробовать. Если в них достаточно специй, чтобы сделать их интересными.       Гарри понимает, что рука Риддла все еще лежит у него на спине, когда тот принимается поглаживать его шею большим пальцем. Мурашки бегут по коже, вызывая волну жгучей дрожи. Он скрещивает ноги в целях самозащиты. Гарри уже не в первый раз думает, что их постоянная шутка не совсем приличная. В большинстве случаев это игривая игра в «ножки» — чтобы замаскировать случайные удары ногами, которые они наносят, пытаясь заставить другого визжать.       Риддл снова сжимает его шею, а затем милосердно отпускает. Дрожь возвращается, пока пальцы Гарри не начинают покалывать. Риддл откидывается на подоконник и сердито смотрит на дождь.       — Это не гормональный дисбаланс, не депрессия, не травма, не аутизм, не психопатия и не нарциссизм — и я это знаю, потому что меня обследовали. При этом они улыбались и желали мне добра, будто это не они сами упорно настаивали на том, что у меня что-то не в порядке с головой — что я не могу жить полноценной жизнью, будучи таким, какой я есть.       — Это глупо. Конечно, можешь.       Он опирается на противоположную сторону окна и пытается поймать взгляд Риддла, но его глаза расфокусированы или прикованы к горькому воспоминанию из прошлого. Гарри не хочет, чтобы тот там терялся. Он подтягивает ноги на подоконник и перебрасывает их через колени Риддла. Риддл моргает и рефлекторно хватает Гарри за колено.       — Удовлетворенность — это не то, что можно получить от других людей. Она внутри. Она исходит от тебя самого. От того, уверен ли ты в себе и доволен ли своими поступками и направлением, которое осознанно выбираешь в жизни.       Риддл снова полностью здесь и взгляд его прикован к Гарри. Как всегда, он ловит каждое его слово, лишь краем сознания замечая тело, к которому они принадлежат. Он рассеянно обводит пальцами контур колена Гарри сквозь ткань. В отличие от Риддла, Гарри едва может сосредоточиться из-за прикосновения.       — Я могу идти этим путем один. Мне не нужен кто-то, чтобы дополнить меня. Я не половина человека, — говорит Риддл, и в его голосе звучат сталь и опасность. — Я знаю себе цену и не нуждаюсь в партнере, чтобы достичь какого-то чрезмерно романтизированного идеала удовлетворенности.       — Мы ведь и правда чересчур превозносим романтику, да? — говорит Гарри. Раньше он об этом особо не задумывался. — По сравнению с другими источниками удовлетворения. Профессиональными или личными.       — Ставить карьеру выше отношений? Как бессердечно с твоей стороны вообще предполагать подобное.       Гарри тихо фыркает от смеха.       — Знаешь, я не могу сосчитать, сколько раз люди говорили, что моим родителям повезло. У них был тот самый волшебный роман прямиком из сказки, к которому все в мире стремятся. Это не была показуха — они действительно были счастливо влюблены. Но они не проводили каждую свободную минуту, обвившись друг вокруг друга. Они могли поставить отношения выше работы, могли жить на отцовское наследство, но не стали. — Он прислоняется к стеклу. Прижавшись лбом к витражу, он отрешенно подмечает, как, ледяной холод резко контрастирует с теплом чужого колена. — Отец занимался тем, что любил — придумывал товары-вредилки, шалил с друзьями. Свободное время он тратил на организацию регулярных матчей по квиддичу для своего курса и тренировал детскую лигу, чтобы и дети могли наслаждаться игрой. Мама — ха, она была еще хуже — приносила работу домой, и ее приходилось каждый вечер буквально оттаскивать от нее. Она обожала свою благотворительность.       — Мы с Гермионой выросли в куда лучшем месте, чем она сама в свое время. Я бы поблагодарил ее за это, если бы мог, — произносит Риддл.       — Ей бы это понравилось, — печально улыбается Гарри. — Она всегда говорила, что нет ничего лучше того, чтобы заниматься тем, что действительно важно. Ничего. Люди твердили, что отец был для нее всем миром, и наоборот — но это неправда, разве нет? Люди завидовали тому, какими счастливыми они были вместе, но они были счастливы не только потому, что были вместе.       — И, возможно, они не были бы счастливы, будь у них только они сами, — говорит Риддл.       — Возможно. Возможно, счастье — это баланс. А может, это попытка впихнуть в свои дни как можно больше разнообразия.       — Счастье как отсутствие скуки и апатии. Это звучит для меня логичнее, чем банальности, которыми разбрасывается Дамблдор.       — Возможно, оно должно иметь смысл только для тебя. Может, универсальной формулы счастья для всех не существует, и если ты нашел свою — этого достаточно. Разное счастье для разных людей. — Гарри беспечно пожимает плечами.       — У тебя интересный взгляд на мир, — Риддл наклоняет голову набок, глядя на него из-под полуприкрытых ресниц. — Каково твое мнение о противоречащих желаниях — когда два человека хотят несовместимого, или когда один человек хочет двух взаимоисключающих вещей?       Гарри бросает на него косой взгляд.       — Например, если один человек хочет, чтобы все выжили в смертельном турнире, а другой хочет убить их всех ради власти и выгоды?       Риддл ухмыляется.       — Гипотетически.       — Ну, гипотетически, если бы мы не говорили гипотетически, — говорит Гарри, не желая ходить вокруг да около именно в этом случае. Риддл тихо посмеивается над тем, как он решил идти напролом. — Я бы не стал ненавидеть тебя за то, что ты хочешь власть больше, чем меня. — Хотя это делает их абсолютно несовместимыми, учитывая, что, по такому сценарию, Гарри для него мертв, и все в этом духе. — Ты знаешь, чего хочешь, и у тебя хватает смелости идти за этим. Ты не выбрал легкую дорогу, добровольно оказавшись здесь. Я это уважаю.       — Правда? — с любопытством спрашивает Риддл. — У тебя строгий моральный кодекс, а стремление к личной власти за счет других объективно эгоистично. Где ты проводишь границу, где, по-твоему, мораль должна сдерживать стремление к желаемому? Считаешь ли ты, что эгоистам следует отступить ради общего блага — поставить желания большинства выше желаний меньшинства?       Гарри приподнимает бровь. Если Риддл думает, что достаточно вбросить утилитарную риторику Гриндевальда, чтобы Гарри отшатнулся от собственного мнения, то он сильно ошибается.       — Я считаю, что людям естественно стремиться к тому, чего они хотят, и что человек не выбирает, чего ему желать. Раз он не властен над своими желаниями, я не стану винить его за то, что он хочет того, с чем я не согласен. Если действия, которые он предпринимает, стремясь к желаемому, причиняют вред другим, и это вступит в конфликт с желаниями этих самых других, те могут захотеть его наказать. Так что, думаю, я верю в последствия.       — Если люди не выбирают свои желания, как ты говоришь, но желания ведут к действиям, а действия — к последствиям, то разве последствия тоже не являются неизбежным результатом того, что они не выбирали — и, следовательно, тоже не их вина?       — О, а теперь ты начинаешь хитрить. — Гарри улыбается, пытаясь найти выход из этого рассуждения.       На следующий день Крам так напряжен, что мышцы бугрятся на его мощных руках.       — Ты видел новый указ? — спрашивает он.       — Пока нет, — отвечает Гарри. Обычно он проверяет доску объявлений после завтрака. Это, как правило, портит ему аппетит.       — Территория запрещена для посещения.       Гарри выпрямляется.       — Что? Вся? Всегда?       — Да, — хмурится Крам. Он беспокойно переминается, еще раз бросая взгляд на окна. Большой зал — самое светлое помещение в замке, и все равно иногда кажется, будто слабый ноябрьский свет едва дотягивается до столов.       В Шотландии и без того темно и сыро в конце ноября — Гарри не нужно проводить весь день в помещении в довесок к этому.       Их разговор не остается неуслышанным. Амбридж останавливается по пути к преподавательскому столу.       — Ну-ну, не дуйтесь, — щебечет она с лучезарной улыбкой. — Вам нет нужды находиться на улице. Все тренировки проходят в помещении. Если вы относитесь к турниру серьезно, у вас должно быть полно дел. И это ради вашего же блага — там снаружи отвратительно, и мы совсем не хотим, чтобы вы простудились или умерли, даже не добравшись до арены.       Она хихикает. Хихикает.       Гарри и Крам сверлят взглядом ее удаляющуюся спину.       — Хотел бы я встретиться с ней на арене, — мрачно бормочет Крам.       За выходные Краму становится хуже. Гарри видит это по его плечам, по резким, сдержанным движениям. У Гарри все еще есть зал как отдушина, но, похоже, Краму этого недостаточно. Раньше Крам почти каждый день спускался на квиддичное поле, и, в дождь, и в солнце. Даже без метлы он, казалось, находил успокоение в том, чтобы просто находиться под открытым небом, на траве. Запертый в помещении, он начинает проходить полосу препятствий все небрежнее.       Гарри стоит рядом с ним у стойки с напитками, когда его осеняет идея.       — Мне полет всегда помогает почувствовать себя лучше. Неважно, в чем проблема. Он просто очищает голову. У тебя так же?       Крам моргает, не ожидая такой смены темы.       — Да.       Гарри кивает.       — Ну, нам теперь самим приходится придумывать себе развлечения, — говорит он. Он косится на омнинокли. Крам улавливает этот жест, и его внимание обостряется. — Увидимся за обедом чуть позже.       Прошло уже несколько недель с тех пор, как Гарри садился на метлу. Пару недель назад он пытался что-то организовать с Седриком и Роджером, но они слишком увлеклись тренировками. Однако сегодня воскресенье. Их наставники все равно хотят, чтобы они отдохнули.       Когда спустя несколько часов он видит Крама по дороге в Большой зал, тот все еще выглядит мрачным. Гарри трусцой догоняет его, и коротко улыбается, когда Крам кивает в знак приветствия. Они идут к своему месту.       — Доброе утро, Поттер, Крам, — машет Роджер.       Гарри отсалютовывает двумя пальцами, затем протягивает руку и убирает ее в карман. Семь пальцев — седьмой этаж.       Роджер ухмыляется и в ответ показывает ему средний палец. Седрик, как всегда чрезмерно вежливый, лишь слегка кивает.       — Есть какие-нибудь интересные планы на остаток дня? — спрашивает Роджер, но он имеет в виду Во сколько?       — Ничего особенного, — отвечает Гарри, что означает: Сейчас. — Тренеры не запланировали ничего, что бы меня особо интересовало. Может, вздремну или что-нибудь такое, я кошмарно выдохся.       — Хм. Воскресенье. Профессор Флитвик тоже не хочет, чтобы я себя изматывал, — соглашается Седрик.       И если начальство не сможет засечь их омниноклям в ближайшие несколько часов, никто не будет слишком уж обеспокоен.       Они болтают, пока едят. Роджер и Седрик заканчивают первыми и уходят в разные стороны.       — Ты уже успел исследовать замок? — спрашивает Гарри у Крама.       — Не целенаправленно. Но в первые дни, когда искал кабинеты…       Гарри смеется.       — Понимаю. Я в первый год неделями терялся, а тайные коридоры до сих пор не укладываются в голове. Клянусь, некоторые из них — порталы: невозможно, чтобы обычный проход вел со второго этажа на шестой без лестниц.       — Это странно.       — Ага. Пойдем, покажу.       Гарри ведет Крама к тайному входу и отодвигает тяжелый гобелен. Омнинокли так сделать не могут, хотя, возможно, все еще слушают.       Гарри ведет их извилистым путем, показывая Краму еще несколько тайных ходов на будущее, и они добираются до седьмого этажа.       Гарри прикладывает палец к губам, затем быстро проходит туда-сюда перед гобеленом с танцующими балет троллями. На противоположной стене появляется ручка, и Гарри быстро заталкивает Крама внутрь, прежде чем их кто-нибудь успевает заметить.       Крам ахает.       Гарри, наблюдая за ним, улыбается.       — Просто пройди перед стеной три раза, думая об этом месте, и сможешь приходить сюда, когда захочешь. Но держи это в секрете, ладно? Уверен, Амбридж с радостью отберет у нас и это.       — Конечно, — тихо говорит Крам. Комната больше замка. Ну, она и должна быть больше, чтобы вместить целое квиддичное поле. — Спасибо, Гарри.       — Где вас носило! Мы начали без вас, — кричит Роджер.       — Пошли живописным маршрутом, — отвечает Гарри. Как бы ни было забавно превратиться перед Крамом в анимагическую форму, секрет стоит немного дороже шутки, так что летать будут только на метлах.       — Вверх! — любимая Гарри Серебряная стрела срывается со стойки прямо ему в руку. Это не гоночная метла, но они стареют лучше, чем Кометы, и у этой хороший характер. Она всегда готова к гонке и лишь изредка пытается сбросить его. — Вы уже начали считать очки? Если вы уже на пару десятков впереди, в этот раз, может, и выиграете.       — О-о, какие громкие слова. Это ты у Малфоя нахватался? — Седрик подлетает к Роджеру. Почти. Он предан Чистомету, поэтому упорно пользуется тем, у которого половина прутьев отсутствует. Непредсказуемое управление делает эти матчи куда интереснее.       Гарри приглаживает волосы и задирает нос.       Седрик фыркает и швыряет в него квоффл.       Гарри ловит его, делает бочку и бросает обратно.       Крам перехватывает, взмывая снизу на старой Комете. Это жалкая замена его гоночной Молнии, но в руках Крама она движется как настоящая мечта. Крам сияет, и да, пожалуй, сегодня Гарри больше на никакие тренировки не пойдет.       — Два на два? — предлагает Гарри. Их тут собралось достаточно для хорошей игры, и при этом не так много, чтобы вызвать подозрения у Амбридж. Надо было сделать это раньше. — Я знаю одного домового эльфа, который делает просто убойные бладжеры.