With a resolute heart/С решительным сердцем

      Красное проклятие проносится у самого виска Гарри, оставляя за собой запах паленых волос. Где-то позади вскрикивает Гермиона — Снейп едва не попадает в нее дважды подряд. Хотя Гермиона вообще-то не должна участвовать в дуэли: она занята трансфигурацией и, судя по всему, не забывает и о ситуационной осведомленности.       Гарри бросается вперед, обрушивая на Снейпа стремительную лавину заклинаний. Если подобраться достаточно близко, чтобы перегрузить его защиту, можно перехватить инициативу. Но на таком расстоянии металлический щит Гарри формируется слишком медленно. Он уклоняется от того, от чего может успеть, призывает парту, чтобы встретить основной удар ею, но на этом парты в кабинете заканчиваются — приходится отступать. В грудь прилетает отбрасывающее заклятие. Не лучший способ начать бой.       Гарри перекатывается на ноги и создает льва, хотя грудину будто пробили насквозь, а легкие, кажется, уже никогда не наполнятся воздухом. Но для невербального колдовства дыхание и не нужно. Можно перетерпеть шок и продолжать двигаться. Пусть другие считают его тренировки с боевым посохом примитивными, именно они научили его принимать удар и подниматься снова. А любой бой, если свести к грубой сути, это грязная потасовка за право остаться последним стоящим на ногах.       Снейп превращает льва в рой крыс. Гарри отступает дальше, расшвыривая мелких тварей, прежде чем они успевают превратить его в фарш. Возможно, Снейп все еще не смирился с той историей с дружбой с Риддлом, что делает его первоклассным лицемером… но нет, Гарри об этом не думает. Он ныряет под проклятие, отвечает оглушающим, и Снейп фыркает. Поднимает руку, давая знак, что дуэль окончена.       Гарри палочку не опускает — на всякий случай, если Снейп задумал подлый трюк. Но тот с неизменным презрением на лице начинает восстанавливать класс. Спустя мгновение Гарри начинает помогать ему.       — Вы почерпнули весь свой репертуар из книги под названием «Сто один стандартный дуэльный прием»?       Гарри не удостаивает его ответом. Ему не нужно одобрение Снейпа. Он знает, что на самом деле довольно изобретательный дуэлянт: его арсенал, может, и не безграничен, но он владеет самыми разными заклинаниями и умеет применять их с умом.       — Это недопустимо, — продолжает Снейп. Он рубит палочкой знакомым движением, и в сторону Гарри вспыхивает белый свет. Гарри вскидывает металлический щит — крепкий. Что бы это ни было, заклятие явно темное — оно уже разбивало его медный щит на прошлых дуэлях. — Это Сектумсемпра. Режущее проклятие. Такие раны особенно трудно поддаются исцелению. Ну? Произнесите его.       Гарри создает подушку и целится.       — Сектумсемпра.       Ткань рассекается от угла до угла, и белые перья вываливаются наружу.       — Небрежно. Движение должно быть рубящим, а не дрожащей кляксой.       — Сектумсемпра.       Новая подушка аккуратно разваливается надвое.       — Хмф. — Снейп взмахом палочки заставляет останки исчезнуть. — Следующее — сглаз, приклеивающий язык к небу. Ланглок.       Рука Гарри с палочкой опускается.       — Заклятие тишины.       — Недостаточно эффектно для вас, Поттер?       — Я знаю несколько заклятий тишины. Чем это отличается?       — Вы, надо полагать, имеете в виду «силенцио» и «куайетус», если не брать в расчет еще более очевидные варианты. Неужели вы не способны понять, что преимущество может быть в неожиданности? В малоизвестных заклинаниях, которые враг не сумеет парировать?       Если отфильтровать яд, Гарри мог бы заключить:       — Вы хотите сказать, его нельзя снять «фините».       Подумаешь. Но тишина бы не помешала, так что Гарри наставляет палочку на Снейпа.       — И что он ожидал, я подушку заколдую? — ворчит Гарри. — У подушек языков нет.       — А, вот почему он снова начал швыряться проклятиями, — понимает Гермиона.       Они замолкают, когда мимо их стола проходит Грюм; черная шкатулка на их парте дребезжит и шипит.       — Тебе не показалось, что это похоже на змеиное шипение? — Гермиона постукивает себя по подбородку. — Может, если у него есть жало…       Гарри совать руку внутрь не собирается. В ящике на прошлом столе оказался огненный краб.       — Я не буду угадывать вид по одному шипению — особенно после звуков, которые издавали твои гуси.       Гермиона морщится.       — Я не хотела, чтобы они на тебя налетели. Прости.       — Зато они на Снейпа накинулись. День удался.       — Профессор МакГонагалл это не впечатлило.       — Она дала тебе задание изменить заклинание. Такое в первый раз неизбежно идет не так.       — Я не предусмотрела, что проявится их естественный характер. Думала, они будут такими же послушными, как обычные канарейки.       Таинственное существо в ящике фыркает и царапает деревянную стенку.       — Когти, — одновременно замечают они.       — Может быть, очень злой книззл или очень маленький вампус, — предполагает Гарри.       — Слишком мелкий для вампуса.       — Мы так и про огненного краба думали.       Гермиона создает немного чеснока, но существо не реагирует.       — Не вампус.       Ящик подозрительно затихает, и это напоминает Гарри:       — И вообще, какой толк от необратимого заклятия тишины? Ланглок накладывается куда медленнее, чем «силенцио».       — Зато чезвычайно эффективнее, я бы сказал, — раздается глубокий голос у них за спиной.       Гарри не подпрыгивает. Пусть это зафиксируют. Вздрагивание — это не прыжок.       — Сэр?       Волшебный глаз Грюма прикован к ящику, а обычный впивается в Гарри.       — Думай, Поттер. Как одни заклинания можно накладывать только безмолвно, так и другие нужно произносить вслух. Даю три попытки.       — Непростительные.       — Именно.       — О. — Это же средство против Непростительных. Почему Снейп просто не сказал об этом? Может, потому что ему и в голову не приходит, что их уроки могут научить Гарри чему-то полезному. Любая польза, которую Гарри из них извлекает, кажется случайной. Хотя приказ Снейпа до сих пор звучит в ушах: «Вы выживете». Он был непреклонен. Снейп вполне может — и Гарри допускает здесь лишь самую робкую, едва заметную долю вероятности — Снейп может быть на его стороне. Хотя бы чисто назло Амбридж.       — Ну, — говорит Грюм. — Если вы двое закончили болтать, не хотите сказать, что у вас в ящике?       — Э-э… м-м…       Мягкие шаги пересекают гостиную. Гарри чуть поворачивает голову и щурится, чтобы убедиться: это не Беллатрикс явилась, желая, воспользовавшись моментом, наброситься на его слабость. Огонь болезненно обжигает мозг даже сквозь плотно закрытые веки и прикрывающую глаза руку, но сил подняться и погасить его нет.       Шаги останавливаются у изголовья. Пальцы на мгновение приглаживают его волосы.       — Я знаю, что ты не спишь, — говорит Риддл. — Так что эта драматическая картина напоминает не столько измученного студента, сколько полуобморочную девицу.       — Хм, — выдает Гарри. Остроумного ответа не находится.       — Ты сегодня медленный. Что случилось?       Гарри бурчит:       — Голова болит.       — Не упрямься. Просто сходи к мадам Помфри за зельем.       — Не могу. Недельный лимит исчерпан.       — Сегодня понедельник. — Риддл встает перед камином. В его тени достаточно темно, и Гарри рискует приоткрыть глаза.       — Она снизила дозу. Говорит, будут побочные эффекты от длительного применения.       — Что ж, побочные эффекты хуже, чем просто зависимость. Хотя с ломкой на арене тоже не хотелось бы оказаться.       — Смейся-смейся. Все это твоя чертова вина.       — А, Снейп доводит твою окклюменцию до того уровня, который помог бы тебе выживать рядом со мной, — ухмыляется Риддл.       — Как раз наоборот. Этот гад не перестает меня допрашивать с тех пор, как понял, что я что-то скрываю.       — И что именно ты ему не сказал?       — Само собой, ничего. Он бы меня придушил.       — Маловероятно, — рассеянно бросает Риддл. — Но он не смог это выудить у тебя из головы?       Гарри не уверен, но ему кажется, что в голосе Риддла звучит нотка восхищения.       — Он не знал, что искать. Всю прошлую неделю он был твердо уверен, что меня шантажирует Амбридж.       — И как он к такому выводу пришел?       — Я мог ему немного помочь, — небрежно признается Гарри.       Риддл коротко усмехается, но тут же на его лице появляется озадаченное выражение.       — Ладно, Снейпу ты не сказал, даже чтобы прекратить неделю легких пыток. Но Дамблдору ты доверяешь. Ты должен был рассказать ему.       — С чего бы мне рассказывать Дамблдору? — Гарри трет виски. Его вялые мысли не поспевают за обычными резкими поворотами логики.       — С чего бы… Мерлин, ты невыносим в таком состоянии. Дай помогу.       — Ты не сможешь. Я пробовал снимать воспаление и притуплять боль. Ничего не помогает.       — Симптомы психосоматические, не физические. Как от Круциатуса. Заклинания, лечащие симптомы, не убирают причину. А я могу это исправить.       Гарри щурится на Риддла.       — Каким образом?       — Тем же способом, каким был нанесен вред — легилименцией.       — Я не собираюсь давать тебе свободный доступ к своей голове.       — Он мне и не нужен. Мне нужна лишь трещина, чтобы заглянуть в твои щиты — именно там сосредоточено напряжение. Я увижу какие-то поверхностные мысли, не больше.       Гарри прищуривается сильнее. В прошлый раз, когда щиты ослабли, Риддл пытался выведать его секреты. Это риск без награды, если, конечно, не считать того, что боль не отпускает уже несколько часов. Если так и продолжится, он не уснет, завтра будет бесполезен на тренировке, и Снейп снова набросится на него с истязаниями. Цикл замкнется, но станет хуже — от усталости.       — Валяй.       Без лишних слов Риддл садится так близко, что оказывается почти у Гарри на коленях, и рывком приподнимает его. Голова Гарри словно отделяется от тела, и приходится зажмуриться, пока бешено вращающаяся комната не замирает.       — Смотри на меня, — велит Риддл.       Гарри глубоко вдыхает, готовясь к боли. Когда Снейп атакует в таком состоянии, ощущение такое, будто в глазницу вгоняют ржавый гвоздь.       Но боль не приходит. Вместо нее — мягкое прикосновение, прохладная вода на ожоге. Гарри стонет и обмякает. Риддл усмехается и придерживает его за затылок теплыми пальцами, возвращая в вертикальное положение.       — Зрительный контакт, Гарри.       Гарри беспомощно смотрит в карие глаза, пока Риддл делает то, что обещал: скользит по стенам, не пытаясь их пробить, и гасит боль на своем пути.       — Ты кому-нибудь рассказывал о моей легилименции?       Мысль вспыхивает на переднем плане сознания Гарри.       Риддл моргает.       — Ты не рассказывал. Ты действительно говоришь правду.       — А ты все такой же хитрец, — бормочет Гарри, испытывая слишком большое облегчение, чтобы по-настоящему раздражаться. Это ведь не был важный секрет, даже и не секрет вовсе. Просто Риддл ему не верил.       — Ты никому не сказал, — повторяет Риддл.       Высшие мыслительные процессы Гарри начинают возвращаться. Теперь он видит: Риддл шокирован куда сильнее, чем, кажется, должен бы быть.       — А нужно было?       — Я ожидал, что ты расскажешь, — огрызается Риддл. — Люди так поступают. — Он роняет Гарри, будто тот протухшая тряпка. Гарри плюхается обратно на диван, и к тому времени, как он выбирается из черной дыры между подушками, Риддл уже на ногах и меряет шагами комнату; раздражение и замешательство в нем доходят до точки кипения. — Почему ты не рассказал? Я не брал с тебя клятвы, не угрожал, не требовал молчать. Я почти и не просил сохранить это в тайне. Я даже сказал тебе, что Дамблдор — окклюмент, тебе должно было прийти в голову… — Риддл резко останавливается и разворачивается. — Дамблдор сохранил бы твою оплошность в тайне от меня. Ты это понял, да?       — Я… да, такая мысль была.       — Значит, тебя не мог удержать страх перед последствиями.       Гарри беспомощно пожимает плечами.       — Я думал, ты не хочешь, чтобы я рассказывал.       Риддл рубит рукой воздух.       — Так не работает. Людям нельзя доверять. — Он изгибает брови, молча требуя объяснений.       Гарри нечего сказать. Мысли снова набирают скорость, но такое чувство, будто Риддл собрал его заново по кускам, упустив при этом какие-то важные детальки. Он слишком запутался. Риддл хотел, чтобы он распустил слух? Если да, то почему не сделал этого сам? И почему тогда называет это предательством? Гарри не знает, за что ухватиться, чтобы распутать этот клубок.       Риддл мерит шагами комнату так долго, что Гарри начинает бояться, как бы он не протер в полу борозду. Он то и дело бросает взгляды на Гарри, и каждый такой взгляд, кажется, заново разжигает в нем возмущение самим фактом существования Гарри.       Когда по прошествии пяти минут Риддл, кажется, и не думает останавливаться, Гарри зовет Добби, просит чаю и устраивается ждать.       Проходит полчаса, прежде чем Риддл успокаивается. Или решает свою проблему. Гарри не уверен, что слово «успокаивается» хорошо подходит для того, который опускается в кресло напротив.       — Что ж, — говорит Том. — Переходим к плану Б.       — Просветишь?       — Нет. — Риддл смотрит зло. — Ты полностью разрушил мою схему. Надеюсь, ты доволен.              — Я запутался. Скажи хотя бы это: ты хочешь, чтобы я распускал слух или нет?       — Никому не говори.       — Ладно. Ради своего душевного спокойствия буду считать, что это не трюк из реверсивной психологии.       — А я просто поверю, что ты держишь слово, — парирует Риддл, и в голосе его проскальзывает неверие.       Брови Гарри сходятся к переносице, но прежде чем он успевает спросить, Риддл тяжко вздыхает. Потом встает, вздыхает снова и топает к портретной нише.       — Ты уходишь так поздно?       — У меня дела. План Б сам себя не реализует. На такие вещи нужно время и силы, и их можно разрушить в один миг... — портрет захлопывается за ним. Вероятно, можно считать, что он все еще глубоко возмущен.       Поведение Риддла переключается словно по щелчку.       Флирт прекращается. В первый день Гарри решил, что Риддл все еще злится. Терпение у Тома и правда на пределе — он получил дурацкое взыскание от Амбридж за дерзость. Гарри почти не видел его весь день и подозревал, что Риддл его избегает, но после выговора тот задержался в гостиной и вел себя не более по-свински, чем обычно. Риддл зол, но не на Гарри, или, по крайней мере, не настолько, чтобы срываться на нем.       На второй день Гарри предполагает, что Риддл слишком занят для показного флирта. Том явно чем-то поглощен. Никто не видит его ни на уроках, ни в зале — ходят слухи, что он целый день провел со своим наставником Барти Краучем. Но с Гарри он не рассеян. Когда Риддл рядом с Гарри, его внимание принадлежит ему без остатка.       Когда проходит три дня без попыток Риддла вызвать его на дуэль, Гарри знает: что-то происходит. И начинает подозревать, что настойчивые выклянчивания дуэлей были частью плана А. Именно настойчивость — Гарри уверен, что Риддл по-прежнему хочет дуэли, но просто почему-то перестал просить прямо. То же с флиртом. Риддл по-прежнему ищет его общества, по-прежнему заинтересован, но ясно: игра кончилась. Либо потому что Риддл потерял интерес, либо потому что это больше не игра — так опасно и коварно шепчет голос в груди Гарри в последние минуты перед сном, маскируясь под глупую надежду, что они все выживут в Играх. От этого помогает отвлечься попытка разгадать планы Риддла. Что бы он ни задумал, вряд ли это к добру.       Гарри не уверен, что сможет это понять. Если план А каким-то образом включал в себя притворный флирт, бесконечные вызовы на дуэль и зависел от того, что Гарри раскроет секрет, который не должен был раскрывать… то Гарри жутко интересно, что же такое план Б. Он внимательно наблюдает за Риддлом, но тот не дает новых подсказок. Риддл по-прежнему водится со Сторонниками превосходства, Беллатрикс по-прежнему висит у него на руке, со всеми он по-прежнему безукоризненно вежлив.       Что бы ни происходило, это происходит за закрытыми дверями тренировочной комнаты его наставника. Если бы у Гарри был плащ-невидимка… Он бы спрятался в углу в своей анимагической форме, будь риск быть обнаруженным был хоть просто небольшим, но провал почти наверняка гарантирован, если только он не сможет помешать Риддлу почувствовать его разум или щиты. У Гарри кожа так и зудит от желания пробраться туда, и в этой жажде он не одинок. Амбридж пытается устроить очередную инспекцию наставников у Крауча, и ее не удается отвлечь даже очередной — и как нельзя своевременной — фейерверковой чрезвычайной ситуацией.       На следующий день ее настигает громовещатель. Он зачитывает текст медленным механическим голосом диктующего пера:       — «Межвидовые отношения между людьми и другими существами: табу или реальность? Глава первая: что такое существо? Ведьма, волшебник и оборотень. Великан, гоблин и призрак…»       Медленная улыбка расползается по лицу Гарри. Он узнает название. Это обстоятельный трактат по биологии разумных видов и гибридов. Он противопоставляет предрассудки реальным случаям, не обходит стороной реалистичные риски, но объясняет, как люди успешно с ними справлялись. Сириус однажды подарил его Ремусу на Рождество, а потом купил второй экземпляр и повесил в рамку, когда Ремус наконец расслабился настолько, чтобы согласиться начать встречаться.       Гарри не может не восхититься точностью удара. Консервативные чиновники Министерства и чемпионы лишь хмурятся и перешептываются, не одобряя тему, но книга слишком суха, чтобы по-настоящему кого-то взбудоражить. А вот Амбридж? Она закипает уже к концу первой главы.       Пытаться заставить громовещатель замолчать бесполезно. Они практически бессмертны и неуязвимы, пока не дочитают письмо до конца. Любое заклинание, причиняющее им вред, искажает послание и делает только хуже — обычно это означает, что они злятся сильнее, но этот начал не со зла, так что Гарри не уверен, что произойдет. Ей остается только перетерпеть.       Громовещатель продолжает бубнить много после того отрезка времени, за которое любой разумный человек давно бросил бы переписывать эту книжицу от руки. Гарри не думает, что это дело рук разумного человека. Он думает, что изобретательный и мстительный человек, чье имя не следует произносить вслух, нашел способ заставить диктующее перо строчить всю ночь, переписывая книгу целиком. Книга очень длинная; громовещателю может потребоваться несколько дней, чтобы добраться до конца в этом монотонном темпе.       Амбридж держится дольше, чем Гарри ожидал. Она краснеет, потом багровеет, но наконец вопит:       — Силенцио!       Все разговоры обрываются, и люди пытаются угадать, чем обернется катастрофа.       Громовещатель произносит:       — «Когда человек и оборотень очень сильно любят друг друга…»       Испуганный смешок на миг заглушает его.       — Инсендио! — визжит Амбридж.       — О, это не сработает. Тут нужно хотя бы Адское пламя, — бормочет Том и подпирает щеку кулаком, наслаждаясь зрелищем.       Тлеющий конверт выплевывает горстку углей вместе со следующими словами, и Амбридж едва не падает со стула. Она вскакивает, отмахивается от него, но куда бы она ни пошла, громовещатель следует за ней.       И тут Гарри замечает на ее стуле вырезанный символ — череп со змеей. Волна чистого жара пронзает его насквозь. Это искусство уровня вронского финта, и просто смотреть, как кто-то выполняет маневр, который для любого другого был бы самоубийством — уже захватывает дух. Какая дерзость. Мерлин, до чего же хочется его поцеловать. Но еще больше — спровоцировать. Гарри наклоняется и шепчет:       — Довольно смело. Почти по-гриффиндорски.       — За этим могли стоять те несносные близнецы Уизли, — замечает Риддл с едва заметной усмешкой. — Может, они нашли способ обойти защиту от сов… Это ведь один из их символов бунта, не так ли?       Зрителей это, возможно, обманет, но Гарри — нет. Скандальная известность не повредит их бизнесу, а если Министерство попытается предъявить обвинения за нарушение порядка, расследование провалится, хотя бы потому что виновник сидит прямо здесь.       Четыре заклинания спустя боггарт окончательно сменяет жанр. Разборы прецедентов теперь звучат как любовные письма, приукрашенные самой вычурной пурпурной прозой.       Плечи Гарри трясутся, и он даже не пытается это скрыть. Ему и не нужно — смеется он далеко не один.       А Риддл — нет. От него исходит волна неодобрения. Гарри бы на это купился, если бы не знал его лучше.       — Почему авроры ничего не делают? — спрашивает Риддл.       Гарри щурится. Риддл должен знать. Если это очевидно Гарри, то более политически подкованные люди улавливают такие вещи во сне. Чиновники хотят вмешаться, но могут лишь наблюдать, как образный поезд набирает скорость. Все знают, что Амбридж пожалеет, даже она, должно быть, это понимает — просто она слишком взбешена, чтобы сейчас остановиться. Но ни у кого нет полномочий заставить ее прекратить. Она не принимает приказы и даже советы от подчиненных, так что авроры не осмеливаются что-либо предлагать. Риддл это знает. Он все еще играет. Зачем? Взгляд Гарри скользит к омниноклям. Понадобится нечто большее, чем этот инцидент, чтобы потопить репутацию Амбридж. Тем не менее, похоже, именно к этому Риддл и стремится.       — Крайне непрофессиональное поведение, — говорит Том.       Гарри резко втягивает воздух. Это замечание — самое опасное, что он сделал на сегодняшний день. Том критикует Верховного Инквизитора. Само по себе это не ново, но Риддл всегда особенно тщательно следил, чтобы омнинокли были подальше, когда они с Гарри жаловались на нее, заботясь о своих рейтингах одобрения, спонсорах и жизни, потому что в Хогвартсе Амбридж — это Министерство. Риддл буквально в шаге от критики самого режима.       Сердце Гарри ускоряется еще сильнее. Он не уверен, что Риддл вытянет это. Возможно, статус Сторонника превосходства даст ему достаточную свободу. Возможно, он рассчитывает на двусмысленность — его слова могут относиться к аврорам, к руководству Амбридж или к самой Амбридж. Сторонники превосходства не падают со стульев в шоке, услышав его слова, так что если судить фанатиков по этим фанатикам, их больше ужасает то, что Амбридж позорит Министерство, чем желание покарать того, кто это замечает.       Гарри не уверен, что этого достаточно. Риддл наверняка просчитал шансы, но Гарри не может проверить вычисления — такой уровень политических махинаций ему не по зубам.       — Гарри, тебе, возможно, стоит вывести Боунс и Гердер, пока Амбридж не сменила жанр с романтики. Если только не хочешь поставить на то, что будет дальше — поэзия или эротика, — бормочет Риддл сквозь гул.       — Черт, — ругается Гарри. — Да, идемте, вы, двое. И не смотрите на меня так — мне плевать, если ваши родители считают, что вы уже достаточно взрослые, чтобы убить человека, для порнографии вы все еще малы.       Амбридж запирается у себя на два дня. Если судить по разочарованию Риддла, боггарт не раскрыл весь свой потенциал, но найдется с дюжину прежних победителей из сторонников Чистоты Крови, которые не отказались бы от капельки адского пламени. Преступления не незаконны, если их одобряет государство.       Но в течение этих двух дней Риддл продолжает строить свои загадочные планы в тишине. Гарри хочет знать, что происходит, но не хочет навлекать на себя возмездие Риддла. Он расспрашивает призраков, портреты и домовых эльфов, чтобы выяснить, какие комнаты используют Риддл и Крауч, а пока они завтракают, осматривает помещения снаружи через окна. Комнаты безобидны — никакого специального оборудования, никаких удобно разбросанных планов на видных местах, никаких безумных красных нитей.       Гарри нужен способ скрыть свой разум от легилимента. Остаток дня он проводит в исследованиях, в основном в библиотеке, но кое-что носит откровенно экспериментальный характер. Снейп прямо спрашивает, какого черта Гарри делает со своими щитами. Гарри отвечает, что пытается сделать свой разум невидимым, чтобы Снейп вообще не мог на него напасть. Снейп называет его идиотом, что, вероятно, означает, что он считает это невозможным — либо для Гарри, либо вообще, — но Гарри не собирается уточнять, потому что следующие вопросы станут куда более подозрительными.       Если решение и существует, Гарри его не находит. Гермиона тоже ничего не находит, а это куда более весомый приговор. Три ночи, проведенные за библиотечными столами при свечах, ни к чему не приводят, и в четверг Риддл возвращается на занятия. Сначала — просто на тренировочное поле заклинаний, что может означать лишь поддержание формы, но когда он небрежно входит на семинар Муди по проклятому огню — занятие, которое Риддл мог бы вести сам, — Гарри понимает: возможность упущена. Срочное планирование завершено.       — Империус может длиться бесконечно, но заглушающее заклинание нужно накладывать каждый час. Почему? — рявкает Муди.       Гарри хмурится. Бесконечно? Серьезно? Это не имеет смысла. Заклинаниям нужна энергия, чтобы действовать.       — Риддл! — вызывает Муди.       — Империус — темное заклинание, — отвечает Риддл таким тоном, будто предпочел бы вопрос посложнее.       — И почему разница между светлой и темной магией имеет значение? — Муди достигает стены, и его плащ взвивается, когда он резко разворачивается и начинает расхаживать туда-обратно.       Риддл лениво отслеживает его движения, и эта задача тоже стоит ему лишь минимальных усилий.       — Светлая магия излучает энергию в окружающую среду. Темная магия потребляет энергию из окружающей среды. После первоначального вложения для запуска заклинания темная магия становится самоподдерживающейся.       — Верно! Вы все знакомы с эффектами. Приведите примеры.       Гермиона поднимает руку.       — Сэр, вы хотите сказать, что все руны и зачарованные предметы технически темные?       — Не все — только те, которые работают без регулярной подзарядки или активации. Зачарованный чайник, к которому нужно прикоснуться палочкой, чтобы он закипел, — нет, это не темная магия, но кольцо, зачарованное пассивно определять яды, — да.       — Эм, но я думала, темные заклинания созданы, чтобы причинять вред, — вставляет Амелия.       — Любое заклинание вредоносно, если проявить достаточно изобретательности, так что намерение — не самый надежный критерий различия, не так ли?       — Все проклятия — темная магия, — говорит Гарри. Муди резко поворачивается к нему. Гарри вскидывает подбородок. Возможно, часть темной магии можно использовать во благо, но Гарри не глуп. Он знает, что раньше темная магия была куда более стигматизирована, до того как настоящий Темный Лорд стал Министром. Особенно показательно, что, несмотря на полный контроль правительства над образованием и СМИ, у темной магии все еще плохая репутация.       — Потому что они причиняют вред? — спрашивает Муди, не уверенный, дерзит ли Гарри или отвечает всерьез.       Гарри может и то и другое.       — Потому что проклятия нужно снимать. Они могут существовать без подкрепления со стороны заклинателя и не ослабевают со временем, так что соответствуют вашему определению. А то, что их применение почти всегда вредоносно, уверен, всего лишь совпадение.       Губы Муди дергаются. Если это и улыбка, то на его лице она выглядит пугающе.       — Все проклятия — темные заклинания, но не все темные заклинания — проклятия, — раздается с другой стороны.       — Продолжай, Риддл, — говорит Муди. — Назови темное заклинание, которое регулярно и безобидно используется.       — Постоянное приклеивающее заклинание, — сообщает Риддл, обращаясь к Гарри.       — О, вот опять, начинается, — бормочет Роджер.       — Не уверен, — говорит Гарри. — Я знаю несколько случаев, где это заклинание питалось исключительно злобой, и никакая фоновая магия не помогала.       — Хочешь более полезный пример? Заклинание удвоения. Впервые его использовали для публикации книг. Оно децентрализовало знания, и распространило образование среди всех классов. Затем оно революционизировало производство. Заклинание стало основой авторского права, поскольку сами копии нельзя копировать, а прототип остается более ценным. Это значит, что авторы и изобретатели все еще получают оплату, а наша экономика не рушится под наплывом обесцененных товаров. Более того, необходимо наложить заклинание удвоения на каком-то этапе процесса. Если магазин создает и продает предмет, который не является копией, покупателям не придется возвращаться туда снова.       Гарри открывает рот, но Риддл еще не закончил:       — И да, заклинание можно наложить на предмет как проклятие, срабатывающее при прикосновении, как защиту прототипа или как странную попытку убийства, но есть более прямые способы отпугнуть воров или убить человека. Думаю, вы согласитесь, что основное применение заклинания не вредоносно.       — Возможно, не по своей сути, — все-таки не соглашается Гарри. — Но темная магия гораздо эффективнее в причинении вреда, чем светлая, так что если волшебник хочет навредить эффективно, он выберет темную магию.       — Верно, у проклятия, вскрывающего кишки, ограниченное число развлекательных применений, но, как я уже сказал, не все темные заклинания — проклятия. Все проклятия — темные, потому что те, кто хочет причинить вред, используют постоянство темной магии.       — Именно постоянство делает ее более опасной. Контрзаклинания обычно сложнее самих проклятий, и я знаю многие, которые может снять только сам заклинатель — постоянное приклеивающее, например. Если заклинатель не может или не хочет снять заклинание — все.       — Стойкость темных заклинаний и делает их полезными, — парирует Риддл. — Фините Инкантатем отменяет заклинания, перекрывая энергию, поддерживающую их эффект, душит их. Оно действует на большинство светлых заклинаний, что является невероятным ограничением всей ветви. Представь, если бы каждый раз, накладывая Фините, ты отменял заклинания расширения пространства, портил зачарованное столовое серебро бабушки, оживлял обратно шахматные фигуры и уничтожал всю свою одежду и вещи, потому что они — копии.       — Я никогда не говорил, что они бесполезны. Я сказал, что они опасны. И ты сам это говорил раньше — темная магия самоподдерживающаяся. Можно запустить шар, который потом не сможешь остановить.       — Только если не знаешь, что делаешь.       — Вот именно, так что лучше знать, что делаешь, — произносит Муди.       Гарри вздрагивает, внезапно вспомнив, что они не одни.       — Если можем вернуться к уроку, раз уж вы случайно нащупали суть, — Муди поднимает бровь так высоко, что Гарри боится, как бы глаз не выскочил из орбиты. — Некоторые темные заклинания печально известны своей почти полной неуправляемостью, но всегда найдется кто-то, кто решит рискнуть. Мы научим вас контролю, чтобы вы не сожгли к черту всю арену.       У Гарри волосы встают дыбом. У него плохое предчувствие, куда это ведет.       — Я говорю, разумеется, об Адском Пламени. Мы не будем учить вас его накладывать. — Сторонники превосходства ухмыляются. Муди сверлит их взглядом. — Я в курсе, что многие из вас думают, будто уже умеют это делать. Никто из вас не должен пробовать. Это чертовски глупая идея. Пламя пожирает все — и это когда оно под контролем. В половине случаев первым оно убивает идиота, который его вызвал, но и этого недостаточно, чтобы остановить его. Есть контрзаклинание, которому мы научим после обеда, но для него нужна дюжина человек или больше, в зависимости от масштаба пожара. Это заклинание, если выйдет из-под контроля, теоретически способно уничтожить мир. Так что просто не надо.       Беллатрикс не выглядит устрашенной. Возможно, она безумнее, чем Гарри думал.       — Есть заклинание, которое тоже может выйти из-под контроля, но имеет меньший потенциал уничтожить мир, — говорит Муди, и да, пожалуй, это звучит как его обычная версия тренировочных колес. — Это темная вариация щитового заклинания, Протего Диаболика. Оно призывает пламя, атакующее любых недружелюбно настроенных людей или заклинания, пытающихся пройти сквозь него. Ах, палочки прочь, Блэк! Я не позволю вам всем пытаться одновременно. Встаньте в очередь за барьерами.       Барьеры больше похожи на прозрачный бункер, и Гарри не жалуется.       — С темной магией нужно работать крайне осторожно. Есть предупреждающие признаки, что все идет наперекосяк, и их лучше замечать как можно раньше, — продолжает Муди. — Вы не должны чувствовать жар от собственного огня. Если начнете поджариваться — попытайтесь обуздать его.       Гермиона не спешит вперед, как обычно, чтобы не оказаться окруженной Беллатрикс и веселой компанией. Она держится между Гарри и Крамом. Крам замечает, как ее пальцы сжимаются в рукавах.       — Ты уже накладывала это?       — Нет, — говорит Гермиона. — Я читала о нем, разумеется. И это отбило у меня всякое желание пробовать.       — Под присмотром оно не может пойти слишком плохо, — говорит Крам. Он не говорит, что все будет в порядке.       Беллатрикс отталкивает Романову, чтобы идти первой. Она подпрыгивает, прочерчивая линию перед собой. Стена пламени взмывает к потолку. Это инверсия огня — синие языки там, где должны быть красные, черное у горячего основания вместо белого. Спустя мгновение они закручиваются, как веревки — нет, как змеи.       Змея бросается на Муди, и к тому времени, как достигает его, превращается в акулу и разбивается о его золотой щит. Скверное заклинание, если для противодействия ему требуется Протего Хоррибилис.       — Хорошо, Блэк. А теперь сведи его к угольку.       — О, еще пять минут! — говорит она, хлопая в ладоши, пока пылающий кабан мчится по комнате. Стоева восторженно свистит.       — Нет, сейчас, Блэк!       — Уф, ладно.       Гарри быстро моргает, привыкая к внезапной темноте. Следующей выходит Стоева.       — Успокой сердце, — бормочет Крам. — Если ты возбуждена, пламя больше и страшнее.       — Что делает тебя еще более напуганной, а пламя — еще больше. Да, именно этот замкнутый круг меня и пугает, — шепотом отвечает Гермиона.       — Не здесь. Если пламя станет больше, тренеры его подавят, — говорит Крам.       Гарри проводит ладонью между ее лопаток — быстро, едва заметно для омниноклей. В этом прикосновении много всего: вера, поддержка, напоминание, что он рядом.       Она делает более ровный вдох.       — Да, — хвалит Крам. — Замедли дыхание, чтобы замедлить сердце. Медленное сердце отправляет меньше сигналов стресса по телу.       Информация помогает. Гермиона никогда не сталкивалась с проблемой, которую нельзя было бы изучить до полной управляемости. Информация делает все управляемым, а ее упорство завершает дело.       После того как все Сторонники превосходства пробуют заклинание, в комнате стоит удушливая жара. Рубашка Гарри прилипает к телу. Нервные ученики лишь усугубляют ситуацию. У Обер пламя выходит из-под контроля, и она уходит в конец очереди на дрожащих ногах, но всего на минуту — затем ее отправляют к Помфри за успокаивающим зельем.       Чемпионы Дурмстранга явно знакомы с подобной магией. Даже Гердер и Иванкова создают небольшой, но контролируемый щит, но им не сравниться с Крамом. Он уверенно управляет небольшим вихрем огненных орлов, ястребов и соколов.       Он ободряюще кивает Гермионе, когда уступает ей место. Она спокойна, и потому умудряется сохранить обе свои брови.       Затем наступает очередь Гарри. Он выходит из бункера и становится в круг тренеров. Муди подает сигнал.       — Протего Диаболика.       Заклинание вырывается из его палочки с нетерпением проклятия, но проклятие длится мгновение — это ощущение не прекращается. Призрачное ощущение рвущегося с поводка пса буквально превращается в собаку секундой позже. Гарри тянет назад, и пес исчезает, превращаясь в послушный костер.       — Почувствовал жар, да? — говорит Муди.       Гарри оценивает состояние. Он действовал инстинктивно, да, но не из-за боли. Просто казалось неправильным позволить магии жить своей жизнью.       — Нет. Оно не выходило из-под контроля.       Муди хмурится.       — Ну, с контролем у тебя порядок. Посмотрим, сможешь ли создать щит побольше, если уверен, что справишься.       Гарри не до конца понимает, как это сделать. Он пробует старое доброе рассечь-и-взмахнуть, очерчивая больший путь для распространения. Заклинание движется медленно, почти угрюмо, и пламя не поднимается выше его голеней.       Смех раздается из бункера. Гарри игнорирует его.       Огонь хочет распространиться, он это чувствует. Он позволяет ему стать больше, велит расти. Пламя неохотно достигает уровня бедер. Ни животных, ни хлыстов.       Муди хмыкает.       — Поднимите руки, кто чувствует жар от огня Поттера?       Никто не двигается. Ну, Беллатрикс хохочет, но это не считается.       Муди закатывает глаза к потолку.       — Ладно. Учебный момент — кто скажет, как заклинание определяет друга и врага?       — Преданность цели заклинателя? — говорит Амелия.       — От Блэк к Гарри? — фыркает Роджер.       Амелия краснеет и возражает:       — Министр Гриндевальд однажды использовал Диаболику как тест на лояльность! И Блэк может врать, что не чувствует жара, чтобы выставить Гарри слабым.       Гарри вмешивается, прежде чем Роджер успевает ответить.       — Если это щитовое заклинание, оно отталкивает угрозы.       — Но что делает человека врагом — субъективный это аспект или объективный? — размышляет Роджер.       Сердце Гарри замирает. Сторонники превосходства слишком далеко, чтобы представлять серьезную угрозу, даже если объединятся, учитывая, как быстро Гарри сможет уйти от атаки при необходимости. Если заклинание оценивает текущий уровень опасности, оно скажет им куда больше о его уровне мастерства, чем ему хотелось бы.       — Субъективное, — говорит Муди, и Гарри с облегчением выдыхает. — Пламя может бросаться на временных противников, таких как партнер по спаррингу, а не только на заклятого врага. — Взгляд Муди говорит, что Гарри очевидный болван. — У тебя есть враги и противники в этом зале, Поттер.       — В классе? Мы не на дуэльной площадке и не на арене. Это совершенно разные ситуации, — Гарри приподнимает бровь с нарочитой глуповатостью, потому что это вторая причина, по которой он не считает их угрозой сейчас, и он не хочет, чтобы они догадывались о первой.       — Ты все время это повторяешь. Это не внушает мне уверенности, — говорит Муди. — Прочь. Диггори!       Гарри завершает заклинание, обрывает странный поток нетерпеливой, но неохотной силы и вздрагивает от утраты. Он возвращается к Краму и Гермионе, но ненадолго остается без компании.       Том становится рядом. Он скрещивает руки, и оба наблюдают, как Седрик неуверенно выполняет заклинание.       — На арене это у тебя не пройдет, — говорит он.       — Я умею разделять. То, что я не считаю всех угрозой здесь, не значит, что я просто лягу и умру там.       Риддл хмыкает.       — Это не единственная причина, по которой огонь не бросался так, как должен был.       Гарри резко поворачивается к нему.       — У тебя исключительный самоконтроль и осознанность. Ты превосходен в аспектах, важных для подавления темной магии, но чтобы дать ей разрастись… Ты обращался с этим как с толкни-потяни, верно? Подтолкнуть выше или оттянуть назад, — заявляет Риддл с понимающим блеском в глазах. — Подталкивая, ты все равно осуществляешь контроль. Хаос нельзя контролировать. Если ты преуспел, значит, это уже не хаос, и оно не может быть по-настоящему самоподдерживающимся.       Гарри щурится. Этот внезапный альтруизм не похож на Риддла. Если это дельный совет, у него должен быть скрытый мотив. Видя подозрение Гарри, Том поднимает бровь в сторону Крама.       Крам кивает.       — Это правда. Ты должен быть уверен, но также… какое слово?       — Дерзок. Тебе нужно ослабить контроль, — заканчивает за него Риддл.       — И тебя вдруг пробило на помощь сегодня утром? — говорит Гарри.       — Возможно, я хочу сделать нашу неизбежную дуэль максимально интересной, — усмехается Риддл. — Ты совершенно несовместим с темными заклинаниями. Но если найдешь баланс, твой поразительный самоконтроль позволит тебе овладеть магией столь мощной, что она поглотит почти любого другого волшебника. Это было бы великолепное зрелище.       Тяжелый взгляд Риддла пригвождает Гарри, как насекомое — булавкой под стекло. Его вера и внимание согревают Гарри до самой глубины, и одновременно обжигают льдом. Гарри не уверен, что хочет оправдывать его ожидания. Он не хочет знать, сможет ли играть с таким огнем.       — Посмотрим, как я справлюсь с разделением? — говорит Риддл.       — А? — только и может выдавить Гарри.       Риддл отходит. Он достает палочку, выходя из бункера, проводит ею по полу, оставляя черную линию. Огонь разливается за ним. Он настолько низкий, что кажется безобидным, словно пролитые чернила. Или казался бы, если бы не рябь и бугры на поверхности, где скрываются крокодилы. В крошечных языках пламени Риддла нет ничего смешного.       — Можно? — спрашивает Риддл, не обращая внимания на пламя, лижущее его пятки.       Заметно напряженный и настороженный Муди разрешает. Тренеры накладывают превентивные щиты.       Гарри готовится к внезапному взрыву света и жара, к какой-нибудь драматичной демонстрации силы. Но этого не происходит.       Взмах руки Риддла — и зыбь на полу растет, сливаясь в извивающийся ковер змей. Они скользят к центру комнаты, сгущаются в веселый костер и рассыпают яркие искры под самый потолок. Искры не гаснут. Они трепещут и кружат, образуя в воздухе десятки крошечных существ.       Одно из них приближается, и Гермиона с Крамом отшатываются от его жара. Оно опускается на прозрачную стену бункера перед Гарри. Если прищуриться, можно разглядеть, что это мотылек.       Ладони Гарри влажные, во рту пересохло, но не от жары. Он чувствует уютное тепло летнего солнца. В приступе мрачного любопытства ему хочется дотронуться — проверить, обожжет ли. Он и сам не знает, что это должно доказать.       Он встречается взглядом с Риддлом.       — Ты знаешь, что темная магия опасна, но признаешь ли, что она может быть и красивой?       — Это красиво, да. Но и взрывы бывают красивыми — смотря для чего. — Гарри пожимает плечами. — Огромная разница, скажем, если взрыв гремит на новогоднем празднике или в вестибюле больницы.       — И как ты думаешь, для чего это?       Вот это Гарри и сам хотел бы знать. Какой-то животный инстинкт заставляет его оглянуться через плечо, но Гермиона оказывается дальше, чем он предполагал. Она прижата к прохладной каменной стене вместе со всеми остальными. В ответ на него смотрит смесь настороженных взглядов.       — Разделение, хм? — Гарри прищуривается. — Ты явно играешь в психологические игры. Думаю, вопрос лучше поставить так: ты издеваешься надо мной или над ними?       Риддл усмехается, и в одно мгновение пламя исчезает.