With a resolute heart/С решительным сердцем

      — Кхм, кхм. — Хоть раз в этом раздражающем кашле есть смысл. Амбридж, должно быть, сорвала голос, крича на громовещатель, потому что даже сейчас, вернувшись из своего добровольного заточения в кабинете, она звучит подобающе хрипло. — Мы, Министерство, проявляли снисходительность. Мы были терпеливы. Но в свете недавних беспорядков стало ясно, что некоторые из вас показали себя недостойными той чести, что вам оказана. Вы думаете, что можете прятаться. Мы найдем смутьянов. Мы найдем всех, кто им помогает. Согласно новому указу, если вы утаиваете информацию о чемпионе, нарушающем указ, и не являетесь с повинной, будь вы чемпион, наставник или тренер, вы будете считаться сообщником и подлежите тому же наказанию.       Гарри бросает взгляд на стол наставников. МакГонагалл сурово смотрит на Амбридж. Снейп игнорирует ее с не меньшей сосредоточенностью. Гарри не думает, что ему стоит беспокоиться насчет того, что они его сдадут.       — Грядут некоторые перемены. Во-первых, я намерена заняться вашей подверженностью негативным влияниям. Вся литература, написанная полукровками и оборотнями, отныне запрещена за пропаганду инакомыслия. Нужна зрелость, чтобы продуктивно перерабатывать нежелательную информацию, — и это тот уровень зрелости, которого, как я нахожу, многим из вас сейчас недостает. С полным списком запрещенных изданий вы можете ознакомиться на доске объявлений. Все авроры отныне имеют право проверять и изымать материалы для чтения. Можете быть свободны.       Книжный запрет крайне непопулярен. Трелони первой попадается, после того как в список добавляют и кентавров.       — Он даже не был автором, — жалуется она, проведя полдня за чисткой тарелок Амбридж. — Или предметом книги. У него брали интервью для одной главы об альтернативных перспективах в астрологии. Это основополагающий текст!       — В том списке сотни книг, как мы должны их все запомнить? — кривится Делакур. У нее собственная стопка книг, и она медленно проводит пальцем по тисненным названиям. — Паулина Хендерсон — имя звучит по-британски, ты не знаешь, она ведьма?       — Думаю, у тебя с этим не возникнет проблем. Хендерсоны в родстве с Яксли, — рассеянно говорит Седрик, перепроверяя свою собственную книгу. — Амбридж следовало бы переместить эти книги в запретную секцию, если она не хочет, чтобы мы их читали.       Гарри фыркает.       — Ее больше заботит поимка людей, нарушающих правила, чем то, было ли нарушение совершенно случайно или целенаправленно.       Спустя мгновение после того, как Гарри возвращается от стеллажей, пытаясь найти более надежный источник, подтверждающий утверждение Г. Дж. Локхарта о том, что инферналов можно убить деревянным колом, аврор возвращается.       — Мистер Поттер, — требует он, протягивая руку. Гарри отдает ему книгу, и аврор пролистывает ее. Он хмыкает и молчит, растягивая процедуру на несколько минут. Гарри барабанит пальцами по столешнице и сдерживает желание указать, что название на обложке снаружи и составляет всего шесть слов.       — Приемлемо. — Аврор возвращает книгу.       Седрик краем глаза наблюдает, как аврор уходит.       — Полагаю, они работают не только с девяти до пяти?       Стол издает коллективный стон.       Гарри заходит в свою комнату и замирает. Ящики выдвинуты, их содержимое вывалено на кровать. Письменный стол и гардероб отодвинуты от стены. Даже ковер сдвинут.       У Гарри так и чешутся пальцы схватить палочку. Он бесшумно накладывает на себя щит. Проверяет ванную и заглядывает под кровать, но там, к счастью, никто не прячется.       Раздается стук, и Гарри резко оборачивается.       — Гарри? — голос, кажется, Седрика. — Кто-то обыскивал твою комнату?       Он быстро пересекает комнату и распахивает дверь. Седрику достаточно лишь заглянуть ему через плечо для подтверждения.       — У тебя тоже?       Седрик кивает.       — Пойду поговорю с аврором, узнаю, не заметил ли он чего.       Они с грохотом спускаются вниз по лестнице, но, оказывается, необходимости в этом нет.       — … плановая проверка на предмет контрабанды.       — Это явное нарушение статута об обеспечении чемпионов безопасным жильем, — говорит Гермиона.       — Квалифицированные авроры проводили обыски. Мы здесь для вашей защиты.       — Вандализм — это акт агрессии. Вы сорвали мои драпировки! Кто вообще додумался бы хранить книги на верхней раме кровати с балдахином?       Седрик направляется прямо к расстроенной Амелии. Убедившись, что девочка в надежных руках, а Гермиона улаживает допрос, Гарри идет к последней фигуре, опирающейся на спинку кресла.       — У тебя тоже, да?       — У всех, — кивает Том.       Без сомнения, они ищут одну конкретную книгу. Ее они не найдут, Гарри знает. Риддл слишком педантичен, чтобы позволить чему-то связать его с громовещателем.       — Меня обманывают глаза или Беллатрикс здесь нет?       — М-хм. Они тщательно осмотрели, без сомнения, все, что только смогли увидеть, из ее дверного проема.       Гарри закатывает глаза. По ту сторону комнаты Гермиона не сильно преуспевает в попытках добиться извинений, и если уж Риддл даже не пытается, то рассчитывать на ее успех смысла нет. Риддл определенно сдерживается не из-за безразличия. В его позе есть что-то неприятное — скованное, нарастающее раздражение сквозит в каждой черточке его лица, и от этого у Гарри волосы встают дыбом.       В течение следующих нескольких дней это раздражение быстро обрастает зубами.       Амбридж по-прежнему полна решимости выяснить, что Том замышляет со своим наставником. Поэтому он просто выжидает, пока она занята где-нибудь в другом месте, и исчезает на несколько часов кряду. Это лишь подогревает ее желание совать нос в его дела. А поскольку он теперь еще и проводит больше времени в библиотеке, возможностей для слежки хоть отбавляй.       То, что вампиров внесли в список нежелательных авторов — единоличная заслуга Риддла. А также сирен, гоблинов — участников четырех отдельных восстаний, и первую ведьму, избранную министром, Артемизию Лафкин. Последнюю Амбридж находит основание не одобрять потому что та на законных основаниях дважды выиграла народное голосование, а вот Гриндевальд таким похвастаться не может.       Пока Амбридж размышляет, стоит ли ей оскорбиться тем, что Риддл читает «Искусство войны» Сунь-цзы — седьмую книгу за сегодня, — он теряет терпение.       — Как пожелаете. Я почитаю что-нибудь более подходящее.       Он переходит из раздела Защиты в отдел Генеалогии.       — Что-нибудь, написанное лучшими о лучших.       Он возвращается с книгой о разветвленных ветвях Священных Двадцати Восьми и раскрывает ее примерно посередине.       — Хм, Селвин. Известно, что это очень обширное семейство, породнившееся с большинством других чистокровных линий. Хорошо, что издание свежее, — продолжает Том непринужденно, пока улыбка Амбридж становится все натянутее. — Многие из дальних ветвей семьи Селвин утратили связь в Темные века после того, как их семейные записи погибли в злополучном инциденте с адским пламенем. Многие из них восстановили родство и прежнюю фамилию лишь недавно, знаете ли.       — Отработка, мистер Риддл! За шум в библиотеке.       Риддл замирает и настораживается, точно хищник, учуявший слабину в жертве.       — Вы правы. Эта книга и впрямь оказалась весьма познавательной.       Гарри ничего не желает знать и прячется за тревожно толстым томом о разновидностях драконов.       Если Риддл что-то и осознал на своей отработке, так это то, что величайшее желание жизни — избежать еще одной, попутно доводя Амбридж до белого каления.       Том демонстративно показывает (выделывается) Гарри руническую вязь; в тот самый миг, когда один конец измерительной ленты едва не залезает Гарри в нос, их головы склонены совсем близко друг к другу.       Беллатрикс с ожиданием смотрит на Амбридж. Похоже, она свято верит, будто Риддл пытается втянуть Гарри в неприятности, — вероятно, единственная причина, по которой она терпит, что он уделяет Поттеру больше внимания, чем ей.       — Шесть с половиной дюймов, — возвещает измерительная лента уже в пятый раз за последний час. Либо у Риддла невероятно развито пространственное чутье, либо здесь не обошлось без магии. Кулаки Амбридж сжимаются, на миг превращая ее в застывшую, яростную статую. Гарри склоняется ниже над рунами, пряча ухмылку.       — Так, — чеканит Амбридж, яростно строча. Она тут же правит Декрет и подписывает его в трех экземплярах.       — Вот! — объявляет она. — Теперь чемпионы обязаны держаться на расстоянии трех футов!       Риддл делает один точный шаг назад. Измерительная лента снова выстреливает.       — Тридцать шесть и три четырнадцатых дюйма, — пищит голосок. Амбридж прорывает дыру в пергаменте, перо дрожит в побелевших пальцах.       — Семьдесят семь сотых длины «Ночного рыцаря», — сообщает Риддл Гарри с выражением святой невинности. — Или сто восемь ячменных зерен и два маковых зернышка.       Гарри и не объяснить, как он рад видеть того человека, которого узнал в разделенные наедине часы, прорывающимся наружу. Показной лоск покорного чемпиона спадает, и нет никого, кто заслуживал бы полной силы раздраженного Тома Риддла больше, чем Амбридж. Гарри делает глубокий вдох, пока не убеждается, что способен изобразить хоть что-то мягче откровенного ликования.       — Последние несколько маковых зернышек делают это… хм, чуть больше трех футов, пожалуй.       — Ну, если ты предпочитаешь пользоваться менее точными единицами, — замечает Риддл.       — Я полагаю, изобретение десятичных дробей решило проблему точности.       — Не говори глупостей. Цивилизованные волшебники не используют доли дюйма, если только они не выражены в меньших зернах. Ячменных зерен вполне достаточно в большинстве случаев, да и ячменное зерно можно разделить на четыре маковых, если потребуется, но я совершенно уверен, что мне никогда не доводилось измерять что-либо с большей точностью.       Гарри серьезно кивает.       — Возвышенная традиция. Наши предки делали так сотни лет и уж наверняка к этому времени знали, что творят.       — И ни в коем случае нельзя было бы признать, что французы, возможно, в чем-то были правы.       Амбридж решает, что они перешли черту и дошли до открытого неповиновения, и собирается назначить им отработку на весь остаток дня. По крайней мере, пытается. Запыхавшийся аврор перехватывает их по пути в новую комнату для наказаний.       — Госпожа Инквизитор! Рунеспур каким-то образом перебрался из своего портрета к вам на тарелки!       Амбридж на мгновение хлопает глазами, затем осознание озаряет ее:       — Мои котята!       Ее кабинет, насколько Гарри может видеть из дверного проема за возрастной линией, в полном хаосе. Кошки носятся врассыпную, и им удалось сбить несколько тарелок со стен, — что в принципе невозможно, но кошки ведь живут по своим законам. Команда авроров бессильна; они годны разве что тарелки ловить.       Змея заметить нетрудно: половина тарелок теперь показывает одну лишь чешую. Три чешуйчатые головы исследуют две разные тарелки и фоторамку на столе Амбридж. Амбридж хватает фотографию и трясет ее, пока последняя голова не выскальзывает из кадра, но та просто устраивается на другой тарелке. Змея слишком увлечена кошкой, чтобы заметить. Головы немного спорят, когда одна хочет повернуть налево, а другая направо, чтобы погнаться за толстой черепаховой кошкой.       — Уберите ее! — визжит Амбридж.       Один аврор пробует несколько заклинаний.       — Я не могу ее запереть, она слишком крупная.       Его более сообразительный напарник замечает, какого цвета делается Амбридж, и спешит к двери, на ходу обещая:       — Я найду портрет магозоолога.       Риддл аккуратно отступает в сторону, пропуская аврора. Мягко он спрашивает:       — Время неподходящее? Возможно, нам стоит…       — Никуда вы не пойдете! — Амбридж резко разворачивается к ним с безумными глазами. Она подходит к столу и достает черное перо. — Прочь с дороги.       Она отталкивает одного из более расторопных авроров, и голова змеи, которую тот до этого момента старательно отвлекал, мгновенно хватает пробегающую мимо кошку.       — Если эта тварь не будет убрана и все мои кошки не окажутся по местам к чаю, головы с вас полетят!       Затем она хлопает дверью, оставляя их троих в звонкой тишине коридора.       — Так. Вы думали, что выкрутитесь. Вы думали, что вам это сойдет с рук.       Амбридж бросает поистине ядовитый взгляд. Ее пальцы побелели и дрожат вокруг палочки, и ей требуется две попытки, чтобы наколдовать стол и стул.       — Садитесь, мистер Поттер.       Она наколдовывает второй, более удобный стул.       — Но не вы, мистер Риддл. Встаньте у противоположной стены. Это, да будет вам известно на будущее, более подходящая дистанция между двумя юными волшебниками.       Она кладет черное перо и пергамент на стол перед Гарри.       — А теперь вы будете писать для меня строки, мистер Поттер.       Гарри замечает, как глаза Риддла сужаются. Затем тот смотрит вниз и произносит:       — Вы не дали мне чернил.       — О, они вам не понадобятся.       — Это кровавое перо, — ровно говорит Риддл.       Гарри замирает с протянутой рукой. Он слышал о таких. Он знает, что Сириус заплатил большие деньги, чтобы Гарри не пришлось пользоваться таким, став его наследником, потому что Сириус не вынес бы мысли подвергнуть Гарри даже краткой боли.       Написание одной строки может занять часы.       — Я полагал, что предписания запрещают наносить увечья, дабы чемпионы выходили на арену без следов постоянных повреждений от тренировок, — замечает Риддл.       — Предписания будут таковы, какими я захочу их видеть. Их трактуют так, как я решу их трактовать. Я — Верховный Инквизитор. Я говорю от имени Министерства.       Когда она отворачивается, Гарри хватает свою ведущую руку левой под столом.       Лениенс, — беззвучно накладывает он. Он слегка царапает кожу ногтями, но все равно чувствует боль.       — Вы, мистер Риддл, ни за кого не говорите. У вас нет ни семьи, ни власти здесь.       Лениенс, — пробует он снова, но ничего не выходит. Проклятье, должно быть, из разряда сложных. Многие заклинания для левой руки требуют других жестов, без всякой видимой логики, как он обнаружил после недели раздражения и путаницы: он мог призывать левой, но не мог отталкивать назад, хотя делал и то и другое без палочки правой.       — Если вы продолжите вести себя так же плохо, можете рассчитывать, что следующим писать строки будете вы. Да, думаю, вам нужно усвоить тот же урок, что и мистеру Поттеру.       Лениенс.       У Оглушающего нет четких движений палочкой; он надеется, что сможет прийти к понимаю, как сотворить его и левой рукой с небольшим отклонением от изначальной версии. Будет гораздо сложнее, когда он начнет писать: боль, многозадачность и потеря физического контакта собьют концентрацию.       — Мистер Поттер, вы будете писать «Я должен уважать стоящих выше меня», — произносит Амбридж.       — Сколько раз?       — Столько, сколько потребуется, чтобы смысл дошел.       Она хочет, чтобы остался шрам.       Гарри представляет ее на дуэльной арене. Он знает, как она движется, как колдует. Он подсознательно уже знает комбинацию из двух заклинаний, которая уложит ее навсегда. Одно — ради удовольствия Гарри, одно — от имени всех остальных.       — Встаньте прямо, мистер Риддл! Не прислоняйтесь к стенам.       Лениенс.       — Начинайте.       Амбридж наблюдает, как он вырезает первые несколько строк на собственной руке, с довольной улыбкой. Он не вздрагивает. Боль сильнее, чем он ожидал, — не тупая ссадина, которая остается после тяжелого падения на гравий, а резкая, четкая боль бумажного пореза. Края прорываются дальше, когда кожа натягивается, пока он ведет перо вокруг следующей буквы. Он пишет — оно заживает, он пишет снова. Кожа розовеет и воспаляется между порезами. Он использует самый небрежный почерк. Вместо четкой линии расплывается розовое пятно. Он отказывается носить этот шрам. Не важно, если будет больнее. Он уходит за щиты окклюменции, все глубже и глубже, за пределы физических и эмоциональных ощущений, намеренно отстраняясь от реальности.       Гарри едва замечает, когда Амбридж наскучивает наблюдать и она возвращается к своему стулу и планшетке.       На его пергаменте появляется черная точка. Он моргает и думает, не идет ли у него кровь носом. Он бы не удивился; окклюменцию не предполагается использовать таким образом.       Точка движется вправо, растягиваясь в линию с легким изгибом. Секунду спустя она исчезает. Где-то на краю сознания Гарри понимает, что в этом коридоре не так уж много людей, способных на такое, и Амбридж не в их числе.       Гарри снова пишет: «Я должен уважать стоящих выше меня».       Точка движется влево, извивается синусоидой. Исчезает, появляется снова и повторяет движение.       Его разум работает странно. Он минует стадию осознания, действуя автоматически по какому-то глубинному инстинкту; Гарри шевелит пальцами, повторяя тот же узор.       Лениенс.       Кровавое перо едва не выскальзывает из внезапно онемевших пальцев.       Наверное, стоило бы вернуться в чертоги своего разума сейчас, но поднять окклюменционные щиты до достойного уровня куда сложнее, чем опустить, потому что у него больше не осталось никаких сил что-либо делать. Он сосредотачивается на бугристом деревянном сиденье, запахе крови, который словно прилипает к небу, просачивается в горло и опускается на дно легких, вспышках омниноклей, аврорах, что то и дело проходят мимо с портретами и тарелками, тихом дыхании Риддла. Он возвращается в реальность понимает, что рука совсем не болит, но помнит, как сильно болела, — и этого достаточно, чтобы представить, через что Амбридж заставила пройти Гердер на второй неделе.       Холодная ярость оседает в костях, и он продолжает рассеянно строчить, выстраивая план. Нельзя допустить, чтобы это повторилось. Он раздумывает о том, чтобы заставить перо самопроизвольно вспыхнуть у нее в руках, но оно наверняка сильно зачаровано, так что простое Инсендио не подойдет. Придется выманить его из ее кабинета, чтобы применить более мощную магию, что может оказаться сложным, если на него наложены анти-призывные чары. Или, наоборот, эти чары могут стать решением: он сможет вытащить его из кабинета и швырнуть в озеро или закопать в куче драконьего навоза за теплицей номер пять. Понадобится, чтобы кто-то остался внутри замка, чтобы отключить сигналку на ее кабинете — он привлечет Гермиону и сделает это сегодня же ночью. Ему все равно, если по времени это будет выглядеть подозрительно; он не позволит Амбридж воспользоваться им снова. И, насколько ей известно, возрастная линия не даст ему войти в кабинет.       «Я должен уважать стоящих выше меня», — пишет Гарри снова и снова. Порез не становится глубже — не повреждает сухожилия или кости, — но кожа с каждым разом воспаляется все сильнее. Уроки целительства у Гарри сосредоточены на более животрепещущих угрозах, чем шрамы, но шрамы могут ограничить движение или оказать влияние похуже, в зависимости от места нанесения, поэтому Гарри знает: воспаление — плохой знак. Он знает, что проклятые шрамы не заживают.       Он делает несколько орфографических ошибок и зачеркивает их. Если уж шрам неизбежно появится, он отказывается делать его разборчивым.       — Не ерзайте, мистер Риддл.       Гарри поднимает взгляд. Риддл, должно быть, стоит уже несколько часов, и ему нечем заняться, кроме как разглядывать макушку Гарри. Наверное, ему ужасно неудобно и скучно.       — Не сутультесь. Руки по швам.       Риддл возвращается к безупречно-ленивой осанке. Его пальцы беззвучно постукивают по ноге — не заклинание, думает Гарри, но жест напоминает то, как начинает подергиваться хвост Живоглота, когда тот теряет терпение.       Гарри не уверен, что у него самого хватило бы такого самообладания. Если бы он мог заставить стул Амбридж исчезнуть и притвориться, что ее чары сами развеялись, он бы уже так и сделал. Риддл вот мог бы. Или сотворить любую другую тысячу вещей. Он вполне мог бы наложить на Гарри Оглушающее — Гарри бы именно так и поступил, поменяйся они местами. Идея найти способ научить кого-то помочь себе самостоятельно даже не пришла бы Гарри в голову, имей он возможность решить проблему напрямую. Но Риддлу пришла. Хотя это было куда менее прямолинейно. Хотя Гарри и не стал бы укорять его, если бы он вообще не помог. Пусть и была вероятность, что Гарри будет менее благодарен из-за сложности приведения в действие заклинания, даже при наличии инструкций, или обвинит его в боли из-за промедления, или в том, что вообще влип в отработку. Хотя наложение заклинания дало бы Риддлу отличный рычаг — то, чем можно угрожать, лишая помощи. Вместо этого он обучил Гарри навыку, который сделает того менее зависимым от Риддла в будущем.       — Сосредоточьтесь на работе, мистер Поттер, — одергивает Амбридж.       Гарри опускает голову и переворачивает еще одну страницу.       Отработка длится до ужина, что по меркам Амбридж довольно коротко, но у ведьмы явно есть заботы поважнее. Судя по обрывкам разговоров, которые Гарри слышит, когда ее дверь открывается, Рунеспур привел с собой парочку скользких друзей.       — Ваша рука, мистер Поттер, — требует Амбридж, властно вытягивая свою.       Гарри неохотно обходит ее стол и протягивает руку. Его передергивает, когда она принимается ее осматривать, и он подавляет инстинктивное желание отдернуть руку или сжать пальцы и переломать ей их — сделать что угодно, лишь бы она перестала к нему прикасаться.       Розовые следы остались, но блеска рубцовой ткани пока нет.       — Хм, очевидно, посланию нужно больше времени, чтобы оставить должное впечатление. Продолжим завтра.       Ага, это мы еще посмотрим.       Гарри отправляет Добби к Гермионе в ту же секунду, как возвращается в спальню, и, не теряя ни мгновения, выбирается наружу тайком. Правое крыло ноет; он делает несколько кругов вокруг башни, чтобы размяться и стрясти скованность, затем влетает в открытое окно на седьмом этаже и оборачивается человеком за гобеленом.       Тень пересекает коридор и присоединяется к нему. На беглый взгляд могло бы показаться, что это просто крупная рыжая кошка с пушистым хвостом, но на деле это не так. Лиса превращается в Гермиону.       — Ты должен был взять кольцо невидимости! — шипит она, суя его ему. — Если она снова поймает тебя так скоро…       Гарри возвращает кольцо.       — Фред сделал его для тебя.       — Я и без него отлично умею прокрадываться, — возражает Гермиона, но осторожно сжимает кольцо в пальцах.       — О да? И как же ты прошла мимо аврора в гостиной?       Гермиона фыркает.       — Я могла бы воспользоваться лазом для домашних питомцев, если бы у меня хватило терпения дождаться, пока он отвернется. Что вообще сделала Амбридж? За ужином ты был сам не свой.       — Заставила писать строки кровавым пером, — говорит он. Гермиона издает яростный звук и хватает его за руку. Ее ночное зрение, должно быть, сильно улучшилось, если, конечно, она вообще что-то сейчас видит, а не действует на инстинктах. Гарри мягко высвобождается из ее хватки.       — Не кровоточит и ладно. Ты уже вызвала комнату? — он высовывает голову, чтобы посмотреть.       Гермиона дергает его назад.       — Это не я. Кто-то уже внутри. Надеюсь, это просто Виктор опять. Превращайся, я открою дверь.       — Мне это не нравится.       — Я надену кольцо.       Гарри морщится, но спорить бесполезно. Это лучший план. Он влетает в спутанные волосы Гермионы, и когда она становится невидимой, он тоже.       Гермиона приоткрывает дверь и проскальзывает внутрь.       Это не Крам.       — Наконец-то, — произносит Риддл тоном человека, который устал ждать. Его взгляд безошибочно останавливается на них. Он разложил оставшиеся флаконы с зельем возрастной линии. — Что у вас осталось в мешке с фокусами?       Гермиона снимает кольцо, и обзор Гарри тут же заслоняет ее затылок и буйная грива волос. Он протискивается сквозь них и оборачивается у нее за спиной. Риддл ничуть не удивляется, увидев его.       — Несколько крупных розыгрышей, несколько мелочей. Их полезность полностью зависит от того, чего ты хочешь добиться, — отвечает Гермиона.       — Мы крадем кровавое перо, разумеется, — Том смотрит на воспаленную тыльную сторону руки Гарри. — Если она попробует применить его на мне, я за себя не ручаюсь.       — Значит, выбор у нас такой: либо помочь тебе совершить кражу и уничтожение магического артефакта сейчас, либо договориться скрыть убийство позже, — усмехается Гарри.       — Мило, — тянет Риддл, — что ты думаешь, будто мне нужна помощь, чтобы избавиться от трупа.       Его губы изгибаются, но Гарри не уверен, что он шутит, — скорее наоборот. Поэтому он просто вытаскивает пакет «заботы» от Уизли.       — Где-то в замке, наверное, есть еще один такой же, на случай, если этого не хватит, — говорит Гарри и начинает доставать содержимое. Коробка стала гораздо легче без фейерверков. — Переносное болото, торнадо в банке, удлинители ушей и еще немного порошка мгновенной тьмы. И вот это, — Гарри вытряхивает горсть фальшивых палочек, — хотя не уверен, насколько они пригодятся.       Том берет самую короткую фальшивку и задумчиво хмыкает.       — Добби.       Эльф появляется, едва не приземляясь прямо в пустую коробку.       — Чего вы хотеть, мистер Риддлс? Здравствуйте, сэр Гарри Поттер!       — Привет, Добби.       — Можешь положить это во внутренний левый карман мантии Амбридж так, чтобы тебя никто не увидел? Третий комплект в ее гардеробе подойдет.       — Эльфам нельзя трогать волшебную палочку волшебника, — говорит Добби.       — Это не настоящая палочка, — поясняет Риддл. — Посмотри внимательнее. Это зачарованная палка.       Добби привстает на цыпочки, затем кивает.       — Добби видит. И Добби не будет трогать вещи госпожи, потому что палка не ее. Добби может это сделать!       Он берет палочку и исчезает прежде, чем Гермиона успевает сказать:       — О, будь осторожен! — Она сердито смотрит сквозь уже пустое место на Тома. — Не следует заставлять его рисковать собой.       — Я не заставлял, я попросил. Он хочет помочь.       — С ним все будет в порядке, — успокаивает ее Гарри. — Но нам это сейчас не поможет.       Он переворачивает банку. Торнадо ему особенно нравится. На упаковке написано: «Только для использования в помещении» и «Вырастет, заполняя доступное пространство». Гарри прикидывает, что Большая лестница прекрасно подойдет, чтобы проверить пределы этого утверждения. Что касается болота — есть узкий проход к апартаментам преподавателей и башне Когтеврана: к несчастью, не только Амбридж придется через него идти, чтобы лечь спать, но также и всем наставникам с тренерами, и Гарри не уверен, что болото продержится долго.       — Думаю, не стоит затевать еще один большой розыгрыш, — говорит Гермиона. — Это только разозлит ее сильнее.       — Нужно действовать быстро. Нам нужно отвлечение, — настаивает Гарри.       — Необязательно, если мы просто проявим терпение и подождем, пока она уйдет.       — Авроров не переждешь, — вставляет Риддл.       Он тоже с любопытством разглядывает торнадо.       Гермиона смотрит на Гарри. Он слегка кивает и говорит Риддлу:       — Я могу пробраться к ней через окно, если вы двое отключите защиту так, чтобы авроры не заметили. Я мог бы принести перо сюда.       — Не сюда. На маленькие ценные предметы часто накладывают поисковые чары, — замечает Риддл. — Отнеси его в Астрономическую башню.       — Но вы справитесь с защитой?       — Хм, да, справимся, — отвечает Риддл. — Но подумай: если мы будем держать ее достаточно занятой, она может не заметить пропажу пера несколько дней. Иначе хватится, как только попытается снова использовать его на тебе завтра.       Гермиона морщится.       — И только Мерлин знает, как она тогда на тебе отыграется. — Она теребит прядь волос. — Ладно. Один розыгрыш, потом мы несколько дней ведем себя тихо, чтобы она остыла. И я имею в виду действительно тихо, а не так, как вы двое себя ведете. Но возрастные линии, думаю, стоит приберечь. Мы, возможно, не не сумеем сварить новую партию теперь, раз больше не можем попасть в теплицы, а авроры присутствуют на уроках Слизнорта и охраняют кладовую с зельями.       Гарри хмурится. У кладовой, к сожалению, нет окна.       — Хм, да, — задумчиво тянет Риддл, — я бы хотел оставить себе хоть одну, чтобы запереть ее в комнате.       Гарри фыркает, и укоризненный взгляд Гермионы заставляет его рассмеяться.       — Расслабься, я установлю возраст достаточно низко, чтобы кто-нибудь мог ее кормить, — произносит Том, даже не пытаясь звучать убедительно. — Сколько лет Дамблдору? Сто шестнадцать?       — Сто пятнадцать.       — А, легко ошибиться, — отзывается Риддл. — Прекрасно.       Гермиона фыркает.       — Так, ладно.       Все трое смотрят на торнадо.       — Мы можем добыть перо сегодня ночью, а это запустить завтра, — предлагает Гарри.       — Темпус, — Риддл щелкает пальцами. Почти девять. — Амбридж скоро уйдет. У нее больше нет отработок, и авроры к этому времени уже выдворили змей.       — Откуда ты знаешь? — удивляется Гарри.       Том игнорирует вопрос.       — Нам хватит получаса после следующего колокола. Могу я предложить тебе заклинание дезиллюминации?       Он протягивает руку, и Гарри автоматически берет ее.       — Да, спасибо.       Риддл не принимается колдовать сразу. Он переворачивает руку Гарри, и его большой палец проводит по тыльной стороне, проверяя гладкость кожи. По руке пробегает легкое покалывание, но это не имеет ничего общего с кровавым пером.       — Если только ты не хочешь наложить его сам. Как далеко ты продвинулся в беспалочковой магии?       — Уверен, я даже собственные шнурки не смогу завязать, — отвечает Гарри.       — Теперь я знаю, что это неправда, — замечает Риддл, и его глаза вспыхивают новым интересом. Гарри вздрагивает от чувства, похожего на страх. Ему следует отдернуть руку. Было ли обезболивающее заклинание проверкой навыков — поэтому ли Риддл помог именно таким образом?       Риддл сжимает пальцы Гарри в кулак, и красная кожа натягивается, белея, обнажая свежее повреждение. Его глаза опасно сужаются. Гарри перестает дышать, когда Риддл подносит его костяшки к губам. Он замирает так надолго, что у Гарри начинает кружиться голова, и Гермиона деликатно откашливается. Еще через долгий миг Том наконец опускает взгляд, и Гарри наконец может отвернуться. И замечает, что его рука — да и он сам — невидимы.       Гарри не понимает, что происходит. Это первый раз за неделю, когда Риддл сделал что-то откровенно флиртующее, только сейчас это не ощущается как флирт. Он кажется искренне разъяренным. Или он понял, что Гарри догадался о его притворстве, и научился притворяться лучше. А значит, Гарри больше не сможет отличить искренность от фальши.       Это… очень плохо.       Сердце все еще колотится о ребра, надеясь, что это правда, и ноет, потому что это может быть просто очередная итерация трюков Риддла. Гарри знает: даже если он не клюет на трюки Риддла, он все равно клюет на самого Риддла.       Несмотря на рассеянность Гарри, ограбление проходит безупречно. Ему удается обернуться человеком на подоконнике только с третьей попытки, не свалившись вниз, а открыть окно после этого — дело нескольких секунд. Он вытаскивает перо, хватает его когтями и улетает. Возвращаться приходится лишь однажды, но он усваивает урок и продолжает гораздо более спокойным темпом. Главное — авроры не врываются, и он не забывает наложить несколько очищающих заклинаний, чтобы стереть любые следы. Безупречно.       Том и Гермиона появляются вскоре после него.       — Ты здесь? — доносится бесплотный голос Гермионы.       — За телескопами, — отзывается Гарри и щелкает пальцами, чтобы скрыть то, что наверняка станет компрометирующим разговором для любого, кто вздумает подслушивать. — Муффлиато.       Перо исчезает, когда она его поднимает. Кольцо — действительно блестящая магия.       — Поисковые руны, — подтверждает она.       Значит, куча навоза для него слишком хороша.       — Как нам от него избавиться? — спрашивает Гермиона.       Гарри пожимает плечами.       — Загнать прямо в защитные чары замка? Оно достаточно темное, чтобы его просто испарило.       — Позвольте мне, — просит Риддл, но, против ожиданий, не отправляет его тут же в полет вниз. — Положите на пол. И отойдите.       Гарри делает не один, а целых два шага назад.       — Клянусь Мерлином, Риддл, если ты попробуешь сотворить беспалочковый адский огонь…       — Оно не настолько сильно зачаровано, — перебивает Риддл. — Протего Диаболика.       Черное пламя вырывается из воздуха, почти невидимое и обжигающе-ледяное в темноте. Его эффект гораздо заметнее: перо скручивается само в себя под треск яростно уничтожаемых чар. Том останавливается, не успев превратить его в пепел. Он поднимает остатки и крутит между пальцами.       — Думаю, я подержу это у себя несколько дней.       — Улики? Серьезно, Том, только представь, что начнется, если авроры найдут их в твоей комнате, — упрекает Гермиона.       — Что ты собираешься с ним делать? — Гарри считает это более важным вопросом.       — Можно подбросить в чью-нибудь комнату, — задумчиво произносит Риддл, и прежняя веселая легкомысленность Гарри от мысли позволить ему сохранить пепел улетучивается. — Или я могу оставить его острием вверх где-нибудь, чтобы Амбридж на него села. После того, как она начнет его искать, разумеется.       Кстати об этом.       — Встретимся в комнате завтра около шести, чтобы запустить следующую фазу? Так мы сможем тихо вернуться в постели и получить приличное алиби.       — Ладно, — соглашается Гермиона. — Если встаем так рано, нам лучше идти.       — Иди. Я полечу обратно, — говорит Гарри.       Гермиона вздыхает.       — Не засиживайтесь долго.       Ее шаги затихают вниз по лестнице. Гарри подходит к перилам и смотрит в ночь. Воздух сегодня неподвижен, даже на такой высоте. И совсем не кажется таким холодным, как есть на самом деле. Он, пожалуй, и правда просто полетит обратно сейчас, несмотря на скепсис Гермионы. Все зависит от того, раздадутся ли внизу вторые шаги. Но он думает, что нет.       Риддлу требуется некоторое время, чтобы приблизиться к длинной нише, но в конце концов рядом с Гарри опускается парящее перо — изодранная, хрустящая палка, отчетливо пахнущая жженым сахаром. Гарри будет спать спокойнее сегодня, зная, что оно уничтожено, но не сможет уснуть совсем, пока не получит ответ на вопрос:       — Почему ты выступаешь против Министерства, Риддл?       — Ты не назовешь меня Томом? Мы, должно быть, уже дошли до этапа, когда можем обращаться друг к другу по имени.       — Нет.       Гарри нужна дистанция. Его и так безнадежно сильно тянет к нему. Если Гарри поверит, что может получить больше, то может начать верить, что может получить все. Ему нужно напоминание.       — Хорошо, — вздыхает Риддл, но продолжает не сразу. От его дыхания в холодном воздухе возникают завораживающие облачка. Гарри вздрагивает, когда ровный ритм его дыхания сбивается. — Я выступаю против Амбридж потому, что хочу и потому, что могу себе это позволить.       — Тебя могут не поймать на открытом бунте, — замечает Гарри, потому что Риддл достаточно хитер, — но ты явно ее провоцируешь. Министерству не понравится твое отношение.       — Ах, но провокации дают определенное пространство для маневра. Амбридж полезна нескольким очень влиятельным людям, поэтому все остальные вынуждены ее терпеть. Никто ее не любит. Ни коллеги, ни тем более подчиненные. Зрители тоже. Она откровенно несправедлива, а людям не нравится это видеть, и поэтому большинство может посочувствовать моей…       — Вендетте?       — Размолвке.       Гарри фыркает.       — Преуменьшение.       — Неважно, — Том отмахивается от семантики; Гарри чувствует это по движению воздуха, коснувшемуся щеки. — Людям нравится верить, что соревнования честны. Потому это и называется Играми, разве ты не знал? В самом слове заложено — спорт должен быть спортивным.       — Все знают, что все подстроено.       — О, все хуже, чем ты — или они — думаете, — все прописано заранее, — говорит Риддл. — Победители не зарабатывают спонсоров; спонсоры выбирают победителя.       Гарри закрывает глаза. Да, теперь он это видит. Это становится очевидным только после нескольких недель внутри системы, но именно так и работает пропаганда.       — Создатели игр обрекают чемпионов под провал. Спонсоры снабжают своих фаворитов припасами.       Зелья исцеления, магические артефакты, замена сломанных палочек. Все, что магия способна исправить, передается по старым семейным связям.       — Да. Создатели игр сужают круг до приемлемого набора чистокровных, а спонсоры выбирают из оставшихся, голосуя деньгами. Прямо-таки демократично для нашей олигархии, — резюмирует Риддл.       — Тогда почему ты рискуешь, вызывая их злость? Те немногие, кому нравится Амбридж, — это люди, которые и поставили ее у власти. Они должны быть спонсорами, создателями игр, людьми из кабинета Гриндевальда, а, возможно, и самим министром.       — Привлечь их на свою сторону никогда не было вариантом, — говорит он. — Их любимица — Белла.       Гарри улавливает кислую нотку и молча корректирует свою трактовку. Он знал, что Риддл не может быть доволен тем, что Беллатрикс заняла его место на вершине иерархии, но было невозможно понять, сколько обиды он прячет. Но сейчас он не скрывает ее от Гарри, и, Мерлин, Риддл зол. Должно быть, ужасно работать над чем-то годами и достичь всего собственными силами, только чтобы потом это отдали другому из-за влиятельности его семьи.       Гарри наклоняется, пока не утыкается в теплое плечо. Риддл прижимается в ответ.       — Хочешь услышать их сценарий? Я должен был стать боевым псом Беллатрикс, вырезая всех соперников по ее приказу. А затем мы с ней устроили бы эпическую дуэль в финале, где она доказала бы превосходство своего происхождения. Трогательная параллель, чтобы напомнить людям их место в нашем обществе.       — Но они же должны понимать, что Беллатрикс не сможет победить тебя в честной дуэли.       — Возможно, — соглашается Риддл. — В таком случае со мной произошел бы несчастный случай с ужасным зверем где-нибудь в середине соревнования. Мне не положено убивать ее. Я сильно расстрою некоторых людей, если сделаю это. Твоего дядю Регулуса, например.       Гарри может это понять. Регулус больше похож на брата, чем на кузена, для Андромеды, Нарциссы и Беллатрикс. Во всяком случае, он гораздо ближе к ним, чем Гарри. Для Сириуса семья — это выбор, а для Регулуса кровь — это долг.       — Он не совсем мой дядя, — неловко вырывается у Гарри. Они вроде как дважды троюродные кузены, что по меркам старых семей почти равносильно отсутствию родства.       — Разве он не твой опекун?       — Эм, — технически Сириус никогда не отказывался от опеки, хотя он беглый преступник, и Ремус теперь выполняет бóльшую часть родительских обязанностей, но оборотни не имеют права на усыновление, и Гарри действительно провел несколько месяцев в приюте, прежде чем Регулус уладил бумаги. — Все сложно.       — Я удивился, когда он не пришел проводить тебя на поезд.       Разговор становится слишком безобидным.       — Регулус был на Йольском балу. Мы там поговорили.       — Да, но готов поспорить, что в тот вечер я провел с ним больше времени, чем ты, — замечает Риддл.       Гарри щурится.       — Правда?       — Разумеется. Он исполняющий обязанности главы одного из древнейших и благороднейших семейств.       — Пока Сириуса не оправдают.       — Так говорят все. Но все ли уверены, что Сириус захочет вернуть мантию лорда, отведав свободы?       Гарри думает, что наконец уловил нить этого допроса и уже собирается направить Риддла в другую сторону, не желая давать никакой информации о своем крестном, но разговор внезапно сворачивает в другую сторону:       — Но ты, конечно, знаешь его лучше всех. Ты наверняка знаешь Сириуса лучше, чем его младшего брата. У вас с Регулусом, должно быть, не самые простые отношения, раз уж он внезапно оказался обязан заботиться о тебе — прошло и всего ничего с того дня, как Сириус обошел его, назвав тебя своим наследником.       Мягко сказано. Эта обида легла поверх гор застарелых ран. Это был не первый раз, когда Сириус действовал не подумав и оставлял Регулусу расхлебывать последствия. И не первый раз, когда он заставлял Регулуса выбирать между верностью и долгом, играя роль посредника с разъяренными родственниками, и снова втягиваться в конфликт между Беллатрикс и Сириусом, от которого тот давно поклялся держаться подальше. Но Гарри не собирается обсуждать это с Риддлом.       — Не самые простые, нет.       — И все же Регулус был бы так же зол на меня, если бы я убил тебя, как если бы я убил Беллатрикс.       — С чего ты это взял?       — Он сам сказал.       Брови Гарри взлетают к линии волос.       — В переполненном бальном зале? Регулус обсуждал что-то личное?       — Разумеется, не в бальном зале, нет.       Самодовольная, понимающая нотка в его голосе выводит из себя. Невидимая рука ложится на столь же невидимое плечо Гарри, и Риддл выпрямляется.       — Сладких снов, Гарри.       Гарри хочется дернуть его обратно, потребовать объяснений, узнать, какие вообще дела могут связывать Регулуса и Риддла, — но это ощущается как очередная ловушка, и, видит Мерлин, он предпочел бы вообще не думать об этом. Но он не может. Он пытается, но знает, что слишком любопытен для собственного же блага, и, похоже, Риддл тоже это знает. Гарри опускает голову на холодные перила балюстрады и сидит так еще долго после ухода Тома.