With a resolute heart/С решительным сердцем

      Гарри знал, что Амбридж разозлила многих, но он даже не представлял, насколько многих. Болото стало костью в горле у наставников и министерских чиновников, и Гарри почти уверен: МакГонагалл могла бы убрать его в одиночку за пару минут. То, что оно стоит уже несколько дней, говорит о многом. Оказывается, взрослые, прошедшие через ад и выжившие, плохо переносят покровительственный тон.       Сболтнуть, что болото — случайность, уже не выйдет. Министерство наконец-то уяснило: в Хогвартсе зреет крамола. И пока Амбридж пытается натянуть вожжи, Министерство изо всех сил сохраняет невозмутимое лицо — дескать, ничего особенного не происходит. Смеяться над розыгрышами никому не позволено. Даже намекать на них, и то нельзя.       Наутро Амбридж берется за Гермиону и Риддла. Каждый проводит у нее больше часа, но Гарри не слишком тревожится: они оба владеют окклюменцией лучше него, а с парой подсказок Тома о том, как временно зачищать воспоминания, Гермиона больше не привязана к стратегии «правды с определенной точки зрения». Сам Снейп гонял ее до тех пор, пока ее попытки изобразить действие веритасерума «не перестали позорить само понятие актерской игры». В чем грешен был Гарри, который, видимо, выглядел недостаточно ошалевшим, а потом и вовсе забыл, что надо играть, как только они двинулись к болоту. Он насобирал столько «красных флажков», что авроры теперь сомневаются в его словах, — и наверняка заметят то, что проморгали тогда: он выдал себя, назвав имя, и дал понять, что может отделываться полуправдой.       Остальным чемпионам везет меньше. Едва очнувшись от зелья, Гердер заливается слезами. Амелия успокаивает ее целый час. Трелони получает сутки взыскания за то, что обронила, что дни Амбридж, мол, сочтены. Роджер сдает родную бабушку — оказывается, это она стоит за самыми язвительными колонками в Пророке. Делакур вылетает из кабинета в бешенстве, и в этот миг она еще больше похожа на взъерошенную птицу. Природная защита от ментальных вторжений у нее неплохая — хватило, чтобы не выдать наставницу-полувеликаншу, — но после допроса в походке Амбридж появляется зловещая легкость, и она строчит указ, дающий ей право увольнять «неподходящих» наставников.       Возможно, указ отчасти спровоцирован Снейпом. Амбридж допрашивает и наставников, и ей, должно быть, хватило ума взглянуть на мастера зелий и окклюменции и понять, что против такого нужен другой рычаг. Но первой под удар попадает мадам Максим — ее вышвыривают из замка под скандал о полувеликаньем происхождении, и теперь она вынуждена жить прямо на школьных этажах.       Делакур врывается в лазарет в ярости.       — Это ты виноват! — кричит она Гарри.       Она успевает влепить ему оплеуху, прежде чем ошарашенные целители ставят между ними щит и вливают в нее успокоительное. Делакур затихает, но взглядом продолжает злобно прожигать Гарри. Он молчит. В чем-то она права. Это он помог раздуть бешенство Амбридж, и теперь та целится в его союзников. Седрик рассказывал, что большую часть допроса она выуживала из него грязь про Гарри.       Делакур ужинает в одиночестве, а Трелони за обедом нервно переводит взгляд с Гарри на Амбридж.       — Она обратит твою слабость против тебя же, — пророчит она, прежде чем уйти к Флер.       Гарри не знает, вернутся ли они. Иванкову он не видел уже несколько дней. Сначала он не заметил, что ее нет дольше обычного, — а это, оглядываясь назад, верный знак: она отдалялась уже давно.       Он ловит себя на мысли: а не часть ли это плана Риддла — довести Амбридж до такого бешенства, чтобы у Гарри попросту не осталось союзников, кроме самых отчаянных? На арене у Гарри не будет поддержки, никаких шансов в групповом бою, никаких рычагов. Он окажется во власти Риддла. Бывший парень Джинни пробовал нечто похожее — отрезал ее от друзей и семьи. Тот был неуверенным ничтожеством, который хотел стать для нее целым миром. На Риддла это не похоже, и Гарри отбросил бы эту мысль, если бы Риддл и правда не пытался проводить с ним больше времени — пытался и неизменно нарывался на отпор.       Амбридж достали их постоянные исчезновения между уроками. Гарри подозревает, что она тянула так долго лишь затем, чтобы поймать их на нарушении и наказать по всей строгости. Пара слов — и их свободу враз урезают почти до нуля. Авроры сопровождают их до спален и обратно. Задержишься в уборной дольше пяти минут или просто пропадешь из виду — считай, нарушаешь, и наказание последует незамедлительно.       Риддл, который следует правилам лишь тогда, когда они совпадают с его замыслами, решает, что авроры — это тоже «сопровождение», а значит, они с Гарри могут преспокойно встречаться между занятиями. Приходится следить за языком при посторонних — неприятно, но все-таки терпимо. Ровно до того момента, как Амбридж в одностороннем порядке не пресекает и это.       И вот тогда Том переходит от холодной вражды к открытой войне.       Однажды утром Амбридж просыпается запертой в чулане для метел — возрастная линия не пропускает даже самых дряхлых волшебников. Любая еда, что приносят домовики, превращается в дымящиеся черепа и змей. Авроры разбирают стену, пытаясь вызволить ее, и только тогда понимают, что возрастная линия замкнута в круг. С голоду она, к сожалению, не умрет. На то, чтобы взломать линии у спален, аврорам понадобилась неделя. Том ставит новые барьеры к закату того же дня.       Но Гарри знает, что это были последние флаконы с зельем. Новые линии не продержатся и недели — не теперь, когда авроры знают, как от них избавляться. Риддл дает им от силы четыре дня.       Но возможность иметь хоть жалкий, крохотный островок безопасности того стоит. Должно стоить, потому что расплата будет страшной. Если Риддл будет спать еще меньше, он и правда может кого-нибудь убить. Огромные тени под его глазами выдают бессонные ночи и титаническую работу. Гарри подумал бы, что до Тома наконец дошел масштаб Турнира, но тот по-прежнему прогуливает все важные занятия. На рассвете он уже бродит где-то в замке, а возвращается в спальню перед самым отбоем и в половине случаев вообще засыпает, уткнувшись в книгу. Это, в конце концов, начинает сказывается на нем: Риддл становится раздражительным, в его обаянии проступает металл, а на тех, кто путается под ногами, терпения не остается вовсе. Когда Беллатрикс в очередной раз начинает ныть, чтобы он проводил ее на трансфигурацию, он просто отказывает. На вторую просьбу она получает сглазом в упор.       Беллатрикс не отвечает, хотя могла бы. Амбридж разрешила своим любимчикам-чемпионам носить палочки вне тренировочных залов без кобуры — якобы для защиты от опасных розыгрышей. Но Беллатрикс даже не потянулась за палочкой против Риддла. А она не из тех, кто упустит преимущество, — значит, его у нее просто нет. Какая бы власть ни была у Тома над слизеринцами, она держится даже тогда, когда она при палочке, а он безоружен. Это похоже на подсказку, но остальные кусочки мозаики в голове Гарри никак не складываются.       Вскоре после того, как Амбридж возвращает палочки чистокровным, она грозится отобрать их у всех остальных. Указ №14 пришпилен поверх остальных жирным шрифтом: Верховный Инквизитор имеет право изымать палочки у чемпионов за неподобающее поведение.       — А что считается «неподобающим поведением»? — спрашивает Седрик.       Роджер вскидывает руки.       — Убийство? Дерзость? Рубашка не так застегнута? Да что угодно. — Амбридж швыряется этим словом направо и налево.       Учитывая, что по дороге сюда Гарри едва уклонился от проклятия Беллатрикс, а его аврорская охрана годится разве что на роль живого щита, — указ метит не в поведение, а в людей.       — Меня больше бесит, что там не сказано, на сколько она может их забрать. И вернет ли вообще. А если она вышвырнет нас на арену без палочек? — продолжает Роджер.       — Она не может! Правда ведь? — возражает Седрик.       — Она может все, что захочет. А хочет она нас убить, — Роджер в упор смотрит на Гарри.       — Я не ставил возрастные линии, не ломал ее перья, не создавал болото и все остальное, на что она там взбесилась на этой неделе.       — Ну да, — тянет Роджер. По его тону становится ясно, что не верит он ни на грош. — Но ты что-то знаешь.       Гарри старается не смотреть в сторону Сторонников превосходства, где сидит Риддл. Он закатывает глаза.       — Если б я знал, кто это, думаешь, я бы не сдал его Амбридж, чтоб она от меня отстала?       Вопрос риторический, но Роджер отвечает вполне определенно:       — Нет. Ты же такой ужасный пуффендуец до мозга костей.       — Эй!       — Прости, Сед. Но ты же знаешь: пуффендуйцы верны до потери пульса, до полного отсутствия инстинкта самосохранения.       — Иногда вместе держаться — лучший вариант из возможных, — говорит Седрик. — Вместе мы сильнее.       — Ага, — соглашается Гарри. — Именно поэтому они и хотят нас рассорить.       Он переводит взгляд с Амбридж на Риддла. Он не уверен, относится ли это лишь к одному из них или к обоим сразу, но это чистая правда.       — Мистер Поттер, — окликает Дамблдор.       К ужасу Гарри, тот останавливается и здоровается с аврорами.       — Снейп, — бросает один из авроров с натянуто вежливым кивком.       Гарри захлопывает рот, едва успев не ляпнуть что-то лишнее. Он сам не знает, где выработал этот спасительный рефлекс.       — Идемте, — говорит определенно-не-Снейп.       Гарри тщательно взвешивает слова, прежде чем снова рискнуть открыть рот.       — Чем сегодня займемся?       — Иллюзионной магией. Минерва считает, тебе нужно больше практики, — Дамблдор подмигивает.       Когда они подходят к тренировочной комнате, где обычно занимаются Снейп с МакГонагалл, Дамблдор кладет руку на дверную ручку, а другой лезет в мантию. Магия льется так стремительно, что кажется единым движением. Гарри и Дамблдор оказываются в глубине комнаты, а у входа застывают Гарри, Снейп и авроры.       Гарри вскидывает бровь.       — Они нас не видят и не слышат, — поясняет Дамблдор.       Гарри наблюдает, как он сам получает гневную лекцию, — это словно заглянуть в Омут Памяти.       — Жутковатое зрелище, — признает он.       Фальшивый Гарри создает призрачного тролля, и Снейп взрывается, когда тот начинает мерцать. МакГонагалл расплакалась бы от такого внимания к деталям, но до идеала это далеко. Если авроры попытаются коснуться иллюзий, то сперва опешат, а потом придут в бешенство.       Дамблдор деликатно кашляет, и Гарри нехотя отводит взгляд от представления.       — Твоя стойкость поражает меня, Гарри.       — А?       — Я еще не встречал никого, кто прошел бы через то, что выпало тебе, и сохранил бы столько сострадания.       Гарри фыркает.       — Вы единственный, кому это кажется достоинством.       — Это не самый легкий и не самый безопасный путь, — соглашается Дамблдор. — А в одиночку — тем более. Тебя постоянно вынуждают очерстветь сердцем, но ты не поступаешься своими принципами. Твои родители очень гордились бы тобой.       — Правда? — Гарри водит пальцем по вырезанным на стуле инициалам, лишь бы чем-то занять руки. — Сириус хочет, чтобы я делал что угодно, лишь бы выжить и вернуться домой.       — Никто не скажет, что ты не делаешь все возможное, — мягко возражает Дамблдор. — Твои родители поняли бы. Они были достойными людьми. Твой отец яростно защищал друзей, а твоя мать всегда была голосом тех, кому повезло меньше. Ты унаследовал лучшее от них обоих.       — Спасибо, — Гарри опускает голову. — Вы хорошо их знали?       Дамблдор кивает.       — Я чуть не стал наставником Лили, но профессор Флитвик пригрозил уволиться, если я украду его любимую ученицу. Мы сблизились уже после арены, в конце их пятого курса и на всем шестом и седьмом. Я стараюсь поддерживать студентов, прошедших через такое испытание. Дети выносливы, но, думаю, им невероятно помогает иметь рядом кого-то, кто способен выслушать и понять. Мы часто говорили до самого выпуска, да и после переписывались.       Гарри хмыкает в знак согласия, но сердце у него екает. Он жаждет ответов. Дамблдор знает, что Гарри нельзя допрашивать. Если держаться спокойно и по-взрослому, может, Дамблдор доверит ему тайну.       — Мои родители были в Ордене Феникса, да?       Дамблдор смотрит на него поверх очков. Наконец произносит:       — Да. Вступили незадолго до того, как их убили.       Гарри медлит. Эта загадка преследовала его годами. Ответы могут оказаться страшнее неведения, но он должен узнать сейчас — потому что позже может не быть ни шанса.       Тихим голосом он спрашивает:       — За что их убили?       — Они хотели лучшего будущего, — отвечает Дамблдор. — Но люди у власти предпочитают, чтобы все оставалось по-старому.       — Их убили.       — Да.       Гарри закрывает глаза. Он подозревал это давно, но подтверждение бьет наотмашь. Две яркие жизни оборваны, десятки других искорежены потерей, и все ради того, чтобы политики вроде Амбридж просидели в креслах еще один день.       — Министерство хотело послать сигнал всем, кто разделял их мышление. Всем, кто мечтал о мире, где дети могли бы расти, без этой тени над головой.       Если бы... Гарри смахивает с глаз обжигающую влагу.       — Значит, Орден выступал за это?       — Да. За лучший, более милосердный мир, который возможен, только если Темный Лорд не будет стоять у власти.       Темный Лорд, убивший его родителей. Гарри сжимает челюсти так, что зубы скрипят.       — Я могу чем-то помочь?       Дамблдор улыбается.       — Ты уже очень много делаешь.       — Я умею сражаться, — возражает Гарри. — Я лучше, чем притворяюсь, правда! Я могу помочь!       — Не отсюда, — мягко говорит Дамблдор. — Сквозь защитные чары не пройти.       — Должен быть способ. Если бы портал был связан с ними... а вы — директор.       — Но не я хозяин защитных чар. Ими владеет Гриндевальд, — он поднимает руку, останавливая возражения. — И он предусмотрел, что чемпионы попытаются бежать. Украсть портал нельзя даже у самых преданных его сторонников.       — Но у вас есть тайная армия? — спрашивает Гарри.       — В некотором смысле.       Армия, к которой Гарри пока не может присоединиться. Зачем тогда вообще об этом говорить, зачем рисковать, если Гарри, скорее всего, даже не выживет? Он медленно поднимает голову.       — Есть еще что-то. Что-то, что я могу сделать.       Дамблдор подается вперед. Его борода почти касается колен.       — Да. И ты это уже делаешь. Публика тебя обожает, несмотря на то, что распорядители Игр выставляют тебя злодеем.       Гарри не ожидал такого поворота. О своей репутации он знает — Сириус в восторге, что мир считает его крестника бунтарем. Но...       — И что с того?       — Армия погибнет без поддержки общества. Министерство осадой не взять. Оно падет, только если народ восстанет.       — Гриндевальд не популярен, — замечает Гарри. — Не так, как раньше. — Тяжесть ложится на плечи. — Уже лет десять. Но за эти десять лет люди не восстали. Почему они должны восстать сейчас?       — Люди слишком боялись говорить. У Министерства уши повсюду — любое инакомыслие услышат и задушат в зародыше. Оно непомерно сильно и безжалостно, его не поколебать одному жалкому человеку. Это неприступный монолит... или, по меньшей мере, таким оно кажется. — Дамблдор обводит рукой пространство. Фальшивые Гарри и Снейп перешли к нудным упражнениям со щитами, и авроры завороженно следят.       Гарри понимает мгновенно:       — Иллюзия управляет людьми, но лишь пока они ее не раскусят.       — Миф о Министерстве держит толпу в страхе, — говорит Дамблдор. Глаза его сверкают за стеклами очков. — Скажи, Гарри, как мы побеждаем воплощение человеческого страха?       Боггарта.       — Смехом, — выдыхает Гарри. — Розыгрыши.       — Розыгрыши, — кивает Дамблдор. — Которые показали одного из высших министерских чинов совершенно бессильным в ее же ярости.       Грудь Гарри заливает мстительным теплом, но тут же отпускает. Ему приписывают слишком много. Гермиона начала с тех штук, что придумали близнецы, а теперь знамя почти целиком в руках Риддла с его злостью. Но Том вряд ли хочет, чтобы Дамблдор знал о его истинной роли во всем этом.       Гарри лихорадочно соображает, что сказать, но Дамблдор вдруг выпрямляется.       — О, боже, — роняет он и взмахивает рукой ровно в тот миг, когда дверь распахивается.       — Альбус, — голос настоящего Снейпа звенит от опасности.       Авроры не реагируют, Снейп не обращает внимания ни на них, ни на иллюзию. Его взгляд скользит к настоящему Гарри и глаза зло сужаются.       — Право же, Северус, это тонкая магия, — говорит Дамблдор, но во взоре его заметно напряжение.       Снейп игнорирует его. Гарри невольно пятится, видя ярость, застывшую в каждой линии его тела, когда тот шагает вперед. Он лихорадочно перебирает в памяти все, что натворил в последнее время, и что из этого Снейп мог разнюхать — лишь бы заранее придумать оправдания.       — Что он только что вам сказал? — требует Снейп.       — Я не делал... чего?       Снейп нависает над ним.       — Отвечайте, Поттер, или, клянусь...       Губы Гарри беззвучно шевелятся — он все еще оглушен, — но ответ вырывается сам собой:       — Министерство убило моих родителей.       Снейп резко оборачивается к Дамблдору.       — Как вы смеете.       — Он имеет право знать.       — Не затем вы ему сказали! — Глаза Гарри расширяются. На Дамблдора никто не кричит. — Он под моей ответственностью. Не делайте из него своего мученика.       — Ну полно, Северус. Никому не нужно становиться мучеником.       — О, разумеется. Для вас это, быть может, и не идеальный исход, вы, возможно, даже пожалеете, если он умрет, но вашим планам это не повредит. — Голос Снейпа — чистая кислота. — Что еще вы ему сказали?       — Орден...       Снейп рычит.       — Гарри в безопасности. Магия не вытянет из него секреты, — Дамблдор пытается его успокоить, и терпит сокрушительное поражение.       — Включая Обливиэйт. Как удобно для вас.       Гарри в одно мгновение выхватывает палочку. Снейп бросает на него взгляд, а когда переводит его обратно на Дамблдора, ярость в нем удесятеряется.       — Он доказал, что способен защитить информацию, — настаивает Дамблдор.       — Что защищает вас. А кто защитит его, когда он сделает какую-нибудь глупость?       — Сейчас он в не большей опасности, чем был этим утром. Министерство не узнает, сколько ему известно.       — Нет, он просто начнет действовать — вы этого и добиваетесь, черт вас побери! Он и так уже заноза, которую едва удается сохранить в живых; и мне даже думать не хочется, насколько хуже все станет, когда он начнет сознательно провоцировать их ради всеобщего блага. — Снейп выплевывает последние слова с насмешкой, бьющей точно в цель.       Гарри неприятно, что о нем говорят в третьем лице, но еще неприятнее — оказаться между ними.       Дамблдор выглядит изможденным, но все же произносит:       — Пророчество исполнится независимо от того, что мы попытаемся предпринять.       — У вас еще хватает... — Снейп теряет дар речи. Гарри никогда не видел его таким; кажется, Снейп мысленно перебирает проклятия, цепляясь за последние остатки самообладания.       — Пророчество? — вырывается у Гарри, прежде чем он соображает, что проживет дольше, если будет держать рот на замке.       — Вон. — Шепчет Снейп. Легкое движение пальцев, и ноги Гарри приклеиваются к полу, когда он, поддавшись запоздалому инстинкту самосохранения, бросается к двери.       Дамблдор встает и склоняет голову. Он указывает на иллюзию:       — Я могу дать вам пять минут. Тот юный Гарри сейчас ошибется и создаст ослепительную вспышку; двойники исчезнут, и вы займете их места.       — Вон!       Дамблдор уходит. Снейп смотрит на место, где он только что стоял; грудь его ходит ходуном, точно кузнечные мехи.       Гарри беззвучно снимает заклятие прилипания едва заметным движением палочки. Что-то подсказывает ему, что сейчас лучше стоять смирно. На этот раз он прикусывает губу, чтобы молчать.       Его хватает на две минуты.       — Какое пророчество?       — Забудьте об этом, — рявкает Снейп — резче обычного, но Гарри уже рад и тому, что ему не оторвали руку. — Забудьте, что вы вообще знаете это слово. Забудьте все, что сказал вам Дамблдор. Держите голову ниже, не привлекайте к себе лишнего внимания Министерства, и, может быть, выберетесь живым.       — Но как же... — его родители, Орден, будущее, шанс сделать так, чтобы эти Игры стали последними.       — А что такое? — огрызается Снейп, но быстро переключается на линию рассуждений, менее обреченную на провал: — Вы никому не поможете, если сперва не позаботитесь о себе.       Выражение лица Гарри становится чуть менее упрямым.       Снейп давит:       — Ваши родители погибли, потому что связались с Орденом Феникса. Они слишком громко собирали поддержку для проклятого Альбуса Дамблдора, и Министерство сочло их угрозой. — По его лицу пробегает тень скованности: — Ваши родители не собирались отдавать жизнь за идею. Они не ставили политику выше вас. Они хотели бы, чтобы вы жили.       Гарри щурится:       — Я знаю, что вы пытаетесь мной манипулировать.       — И где была эта проницательность, когда Дамблдор добивался своего, размахивая перед вами заманчивыми сведениями? — Снейп кривит губы. — Я добьюсь от вас слова, прежде чем вы выйдете из этой комнаты, Поттер. Скажите мне, что вы не собираетесь умирать ради повестки Альбуса Дамблдора.       — Я не умру ради него.              Снейп прищуривается с подозрением:       — Вы не умрете ни ради кого.       Гарри молчит. Он бы бросился под заклятие, если бы это был единственный способ спасти Гермиону.       — Подумайте о своих Уизли и о своем жалком крестном. Они были с вами годами. Вы ничем не обязаны Дамблдору; если уж на то пошло, вы обязаны им выжить...       Гарри сыт всем этим по горло.       — Я хочу жить. — Он глубоко вдыхает, заставляя кулаки разжаться. — Не просто до конца Игр. Десятки лет после. Мне придется с этим жить.       — Но сперва надо выбраться, — скрежещет зубами Снейп. — Вы — последняя живая часть Лили. Вы — ее наследие. Не смейте выбрасывать это на ветер.       — Какой вы помните мою маму? Она была добрая, и непреклонная в своих убеждениях. Мне и это отбросить? Мне стать тем, кого она бы не узнала?       — Вы все еще настолько наивны, что думаете, будто выйдете отсюда неизмененным?       — Мои родители не изменились.       — Еще как изменились.       — Они были хорошими людьми!       — Это не важно! Ни один здравомыслящий человек не может увидеть то, что видели мы, сделать то, что сделали мы, и остаться прежним, — шипит Снейп. — Вы будете совершать поступки, которые будут бесконечно прокручиваться в ваших кошмарах. А потом все вырвут из контекста, и искаженную версию будут швырять вам в лицо до конца дней. У вас есть черта, которую вы не можете переступить, — у нас у всех была. Вы ее переступите. Проведете новую — и переступите и ее. Если нет — значит, вы не выкладываетесь на полную, и проиграете тому, кто выкладывается. Вы недостаточно талантливы, чтобы пережить это без особых усилий.       — Я знаю. И я сделаю все это. Но я сделаю это, оставаясь собой — а не тем, в кого Министерство пытается меня превратить.       — Вы сделаете то, что нужно? — подозрительно осведомляется Снейп.       — Да.       — Больше никаких розыгрышей.       — Если я...       — Вы должны.       — …Ладно.       Полет не прочищает Гарри голову. Ему нужно найти Гермиону, выговориться, рассказать все, что сказал Дамблдор, но карты у него нет, а она не всегда в библиотеке. Лишившись одного лучшего друга, Гарри пробирается в Выручай-комнату. Он хочет на миг забыть, где находится. Хочет вернуться в более простое время. Хочет быть свободным.       Он проходит сквозь дверной проем, и оказывается на галечном пляже. Волны разбиваются о берег, ветер треплет волосы солено-сладким бризом. Вдалеке виднеются Валлетта и Слима. Стен Комнаты не видно, и кажется, будто перед ним распахнут весь мир.       Гарри заходит в ледяное Средиземное море и медленно бредет, пока штанины не намокают до колен. Этот холод знаком. То были хорошие каникулы. Лили никогда не любила воду — а может, дело в том, что ее анимагическая форма была огромной кошкой. Гарри не знает. Есть бесчисленное множество вещей, которые он так и не догадался спросить и, возможно, уже никогда не узнает. Она лежала на солнце, пока Гарри играл в волнах с Джеймсом и Мародерами. У Петтигрю, как выяснилось, был талант к выдуванию стекла. Сириусу так понравилась местная еда, что он записался на кулинарные курсы. Он запер Римуса в катакомбах, когда тот так увлекся историей, что это стало мешать обеду. Потом Джеймс и Гарри играли в прятки, но Джеймс случайно-нарочно забыл сказать Сириусу, что они играют. Сириус решил, что они потеряли Гарри, и превратился в Бродягу, чтобы найти его, пока Лили их не поубивала. Своевременное появление следующей экскурсионной группы означало, что ему пришлось оставаться собакой несколько часов. Остальные, с искренним сочувствием и солидарностью друзей, катались по полу от смеха. После них остались слухи о Гримме, блуждающем по криптам.       — Где мы? — спрашивает Риддл.       Гарри даже не удивлен. Том обычно находит его всякий раз, когда Гарри удается улизнуть из-под охраны, и тем быстрее, если он недавно говорил с Дамблдором. Как именно он это делает, Гарри так и не понял.       — Мальта.       Риддл медленно поворачивается, оглядываясь.       — Я никогда не покидал Британию. Дальше всего был в Дувре.       — Два года назад, да? Думаю, та поездка и запустила у Гермионы фазу палеонтологии.       — Угу. Геология тоже была интересной.       — Верю. Ты правда столкнул Миртл Уоррен со скалы?       — Якобы.       — Это значит, что тебя не поймали, или что это технически не было толчком?       — Ты даже не рассматриваешь мою невиновность? Несправедливо с твоей стороны.       Гарри вскидывает бровь. Том фыркает.       — Она постоянно перебивала нашего гида неуместными фактами. Она так старалась казаться умной, что, полагаю, просто не смотрела, куда идет.       — Эти скалы высотой сто метров.       Том закатывает глаза.       — Она ведьма. Она отскочила.       Это правда. Падение вряд ли бы ее убило, но...       — Она все равно боится высоты.       — Пожалуй, это объясняет, почему она не переставала плакать и ныть весь первый матч по квиддичу. Это раздражало. Я слышал ее даже с трибуны Слизерина.       — Ну, то что ты был неподалеку от нее, вероятно, тоже не помогало ситуации.       Уголки губ Тома подрагивают.       — Это не смешно, — строго говорит самому себе Гарри. Он снова смотрит на пустой пляж. — Пойдем, я покажу тебе окрестности.       Он хватает Тома за плечо, чтобы удержать при дезориентирующей смене декораций. По одной мысли комната меняется вокруг них, и они оказываются на верхнем ярусе стены Валлетты, глядя на пляж сверху. Некоторое время они идут вдоль границ города, разглядывая укрепленную гавань, пока не доходят до бастиона Святого Иоанна. Гарри все еще удивляется: такая грозная архитектура, но все же такая красивая. Том впитывает каждую деталь, которую Гарри может припомнить. Они обсуждают, зачем и когда построена каждая часть, почему этот город стал столицей, и череду смен режимов, сформировавших остров. Разговор естественно перетекает к сменам режимов поближе к дому, и Гарри спохватывается: Том специально его туда направил.       — Дамблдор считает, что Гриндевальд уязвим перед народным восстанием, — говорит Гарри.       — Он говорил с тобой о мятеже?       Гарри моргает, выныривая из полудремы, в которую его убаюкал приятный разговор, и вспоминает: он не на каникулах. Риддл подается вперед с интересом. Гарри смотрит на него. Как бы Риддл ни ненавидел Амбридж, он все еще связан со Сторонниками, а значит — с Министерством. Даже если бы это было не так, Гарри не стал бы предавать доверие Дамблдора. Он тщательно подбирает слова.       — Не совсем. Он просто упомянул, что если Министерство и падет, то из-за народного восстания, а не армии.       — О, Дамблдор идиот, — говорит Риддл. Кажется, это открытие его слегка раздражает.       Гарри вскидывает бровь.       — Народные восстания не свергают диктаторов, — изрекает Риддл.       — Я отчетливо помню, как мы проходили несколько толп, которые штурмовали ворота и ставили у власти своих людей.       — Толпы проходят только тогда, когда авроры или армия их впускают. Диктатуры рушатся изнутри, — говорит Риддл. — Главный аврор — вот истинная власть за троном.       Гарри морщит нос — мысль, что этот человек держит хоть какую-то реальную власть в своих некомпетентных руках, ужасает.       — Как Фадж вообще прошел подготовку аврора?       — Он самый преданный подхалим Гриндевальда, а это для должности куда важнее, — поясняет Риддл. — Его слабые способности, возможно, даже плюс: он недостаточно компетентен, чтобы его амбиции стали угрозой.       — Амбиции! — Есть только одна должность выше. — Он хочет занять место Гриндевальда? — Гарри не может этого вообразить. Фадж — подручный, а не лидер. Если он и взойдет на трон, то лишь как марионетка.       — Кто-то должен. Гриндевальд не готовил преемника, а он уже достаточно стар, чтобы люди начали задумываться о грядущей смене власти. Фадж — следующий по рангу, так что он считает, что корона должна перейти к нему.       — Мерлин, он и недели не продержится.       — Вероятно, нет, — без тени сочувствия отзывается Риддл. — У Фаджа нет ни силы, ни харизмы, чтобы удерживать Министерство в узде. Ему пришлось бы тратить больше казны на взятки, а экономика этого не выдержит. Десятилетия растрат ударили по рабочей силе, и сокращение денежного потока коснулось ключевых сторонников Гриндевальда — они недовольны.       — Никто не доволен. Кажется, это не имеет значения.       — Имеет значение, кто именно недоволен, — возражает Риддл. — В одном Дамблдор прав: Гриндевальд уязвим для восстания. Он слабеет. Если его ключевые сторонники найдут более выгодную сделку, они его предадут. Через несколько лет они будут отчаянно жаждать его заменить.       Возможно, именно этого и ждет Дамблдор. Гарри откидывается назад, стараясь не выглядеть слишком заинтересованным.       — Через несколько лет?       — Запомни мои слова: Гриндевальд не продержится и десятилетия.       — Ты не слишком этим расстроен.       — С чего бы?       — «Он вдохновляет». «Его магическая сила притягательна». «То, как он начал карьеру на волне славы после Игр, впечатляет». О, и «Он отлично использовал практический опыт арены, чтобы эффективно расправляться с политическими противниками». — Гарри цитирует с намеком. Риддл не говорил этого при Сторонниках; Гарри не может знать наверняка, было ли это игрой на публику.       — Я был неправ? — Риддл вскидывает бровь, возвращаясь к старому спору.       — Вдохновляет, — кривится Гарри.       — Двадцатиоднолетний мужчина, британец лишь по браку, побеждает действующего министра на всенародном голосовании, и не только удерживает пост полный срок, но и убеждает Визенгамот отменить ограничения по срокам. Люби его или ненавидь, Гарри, это впечатляет. О, какие маневры понадобились, чтобы все это провернуть.       Гарри меняет тему, лишь бы не признавать, что Гриндевальд когда-то мог быть впечатляющим.       — Фадж размечтался, если думает, что сможет занять его место. Но если не он, то кто?       — Не Дамблдор, — произносит Риддл с понимающей и чуть насмешливой улыбкой.       — Он бы не взял эту должность, даже если б ему предложили, — соглашается Гарри.       — Вероятно. И никто другой из его Ордена тоже. У них нет политического капитала. Максимум, на что они способны — это выдвинуть кого-то как временного министра.       Гарри не может понять, говорит ли он об Ордене в целом или о конкретных людях, о которых Риддл по идее не должен ничего знать. Гарри щурится.       — Ты слишком осведомлен и заинтересован. — Это можно сказать о любой теме, но сейчас — особенно. — Ты хочешь стать министром. Орден — твои конкуренты.       Вот почему Риддл всегда так стремится выведать, о чем он говорит с директором.       — Конкуренты! Едва ли.       — Ну, если они окажутся первыми...       — Им пришлось бы сильно ускорить процесс.       — Как много слов для «переворота», — замечает Гарри, и Риддл скалится в улыбке.       — Который у них не выйдет. Они недостаточно решительны, чтобы начать ту революцию, о которой мечтают. Что они сделали — несколько партизанских вылазок за все эти годы? Дамблдор не начнет мятеж, потому что, как только процесс запустится, он выйдет из-под контроля, а Дамблдор любит предсказуемость. Орден ждет идеального момента, вместо того чтобы создать его. Ждать народного восстания, ну честное слово... — он усмехается.       О, ты удивишься, думает Гарри, но не говорит. Риддл не улавливает мысль — Гарри стал лучше справляться с многозадачностью. Окклюменция не дала сбоя за весь разговор.       — Ну, похоже, подходящее окно скоро откроется и закроется. Если это случится, пока ты еще заперт здесь, ты даже не будешь в игре, — бросает Гарри просто ради того, чтобы получить в ответ возмущенный взгляд.       — Я не упускаю возможности, — раздраженно отвечает Риддл. — Даже если обстоятельства сложатся не в мою пользу, я найду способ. Впрочем, это не важно, потому что идеальный момент наступит через годы, Гарри, а не через дни. Фадж все еще полностью в кармане у Гриндевальда.       — Годы до или после того, как ты побьешь рекорд Гриндевальда как самый молодой министр?       Риддл качает рукой.       — Трудно сказать. Но да, через несколько лет, когда придет время, я думаю, эта должность мне подойдет.       Самоуверенность поражает, думает Гарри с теплотой. Будто Риддл может заявить об этом достаточно уверенно — и вселенная тут же подстроится. Но Гарри еще не видел, чтобы он в чем-то провалился, если не учитывать попыток очаровать Амбридж; так что все, кроме невозможного, вероятно, ему по плечу. Внезапно слова Риддла о вдохновении Гриндевальдом обретают новый смысл. Вот что он планировал.       — Поэтому ты и вызывался участвовать в Играх, да? Чтобы начать политическую карьеру, как он.       Никогда еще не было министра-маглорожденого, но и чемпиона Слизерина-маглорожденного тоже не было. И победителя. А победители всегда добиваются великих вещей. Сейчас в политику идут только победители. Если у Риддла и есть шанс, то это именно он.       — Тебя это задевает. — Том наклоняет голову. — Раньше не задевало.       Гарри проводит рукой по лицу.       — Ты сказал, что не будешь ненавидеть меня за амбиции. Ты уважал мое стремление и то, на что я готов пойти ради целей.       — Да. Это все еще так. — Гарри вздыхает. Он всегда знал в теории, что Риддл, возможно, попытается убить его ради власти. Но когда это обретает форму конкретной должности министра, то бьет сильнее, чем прежде. Он может погибнуть по приказу нынешнего министра и ради амбиций будущего. Может умереть по той же бессмысленной причине, что и его родители: из-за политики.       Том останавливается и поворачивается к нему. Каждая линия его тела говорит: он не собирается это так оставлять.       — Почему ты расстроен?       — Это не то, что ты можешь исправить.       — Я могу все. Скажи, что не так.       Гарри думает с минуту и снова идет вперед. Они уходят от стен и натыкаются на сады, которых Гарри не помнит. Комната может быть точной, отражая реальный мир, включая места, где он не бывал, или заполняя пробелы вымыслом. Отсюда не разобрать.       — Дамблдор сказал мне, почему умерли мои родители.       Он краем глаза наблюдает за Томом: тот подавляет первую импульсивную реакцию. Бесполезный рефлекс. Наверное, желание проклясть кого-нибудь. Решение, к которому приходит Риддл, на удивление неплохое.       — Ты хочешь об этом поговорить или мне тебя отвлечь?       — Поговорить, — решает Гарри и начинает. Он рассказывает Тому, зачем пришли убийцы, что он помнит о нападении, и что уже не уверен, какие детали были настоящими, а какие его разум выдумал и бесконечно повторял во снах. Ему кажется, было хуже оттого, что он не мог видеть из-за щита матери, — это дало волю воображению. Он слышал крики и заклинания, но не видел, какие из них попали по цели. Теперь он узнает многие из них и понимает, какими могли быть ранения. Он говорит Тому, что снова начал видеть это во снах еще до Кубка Огня — только теперь на месте родителей были Рон, Гермиона и сотни других.       Озвучивание всего, превращение в реальность, помогает смириться. Риддл мог бы быть резиновой уточкой и разговор все равно помог бы, но он слушает, и это лучше. Выговариваться ему почти так же хорошо, как говорить с Роном и Гермионой. Он рассказывает Тому, почему они на Мальте: они возвращаются к особенному отпуску, что случился за всего несколько недель до того, как его семья разрушилась. Он говорит, как скучает по родителям, и что хотел бы спросить у них совета, и признается, что не знает, одобрили бы они его решения. Гермиона бы поняла это стремление к одобрению; Том выглядит так, будто пытается понять чужой неведомый язык, но все равно старается.       Ясно, что Том считает, что он может сделать больше, чем просто слушать; его разум лихорадочно ищет решения.       — Твои родители оставили портрет? Я мог бы найти способ доставить его сюда.       — Нет, — Гарри грустно улыбается.       Том издает тихий раздраженный звук.       — Было бы проще, если бы ты не выучил окклюменцию. Я бы точно знал, что делать.       Улыбка Гарри теплеет. Он почти видит, как в голове Тома прокручиваются их прошлые встречи в поисках подсказок. Есть что-то завораживающее в том, как он изучает людей в реальном времени, учится быть человеком — как обычный человек. Гарри понимает, что Том замечает закономерность — привычку Гарри касаться его, когда он пытается утешить, быть чем-то надежным — и копирует ее, обнимая Гарри за талию.       Гарри не медлит, и обнимает в ответ.       — У тебя получается.       — Хорошо, — говорит он, и Гарри чувствует, как расслабляются его мышцы.       Они находят главную улицу и собираются идти к центру, но сбиваются с пути и отвлекаются на фонтан.       — Тритон, — с интересом узнает Риддл божество. — Его изображают с двумя рыбьими хвостами вместо ног. Знаешь, так было не всегда. — И он начинает рассуждать о том, как в римской синкретизации греческой мифологии Тритон мог смешаться с ихтиокентаврами, возможно, из-за связи Посейдона с лошадьми.       Гарри мог бы слушать часами, но...       — Мне пора возвращаться.       Пальцы Тома, рассеянно игравшие с краем его рубашки, замирают.       — Ты сможешь сегодня уснуть?       Мерлин, вот это у него интуиция.       — Вряд ли.       Если Гарри вообще удастся успокоить разум и заснуть, то ему обеспечены ужасные кошмары.       — Я посижу с тобой.       Слишком заманчивое предложение.       — Я должен попытаться поспать. — Осталось всего девять дней тренировок. Нужно использовать их по максимуму. — Мне нужен отдых. И тебе тоже. — Ему хочется ткнуть в темные круги под глазами Риддла, но Гарри сдерживается.       Том долго изучает его лицо. Он соглашается кивком, но добавляет:       — Приходи ко мне, если не сможешь уснуть.       Есть множество причин, почему это плохая идея. Том опережает некоторые из них.       — Через окно — двери заблокированы для чемпионов и на комендантский час. Клянусь, я не буду смотреть. И у меня есть сигнальные чары: если авроры поднимутся по лестнице, я узнаю. У тебя будет время вернуться в свою комнату.       Остается лишь одна причина: зайти к нему в комнату — все равно что пересечь черту, которую Гарри, возможно, не стоило бы переступать. Он уже пересек так много — зная, что назад дороги нет, зная, что ему придется вырывать Тома, как опухоль, и залатывать дыру, — потому что оно того стоило. Возможно, и сейчас стоит, но все, что Гарри знает наверняка так это то, что чем больше границ он переступает, тем больнее будет. Том незаметно вплелся в жизнь Гарри, и отсутствие его легким не будет. Вырывая его, он потеряет часть себя. Это пугает. Он уже любит...       — Тебя еще от меня не тошнит? — шутит Гарри. Они, должно быть, провели вместе почти весь вечер. Трудно сказать точно, когда в Комнате стоит вечный полдень.       — Мне не хватало разговоров с тобой, — говорит Риддл вместо того, чтобы подыграть, и Гарри спотыкается о напряжение, которое пытался разрядить.       — Мы разговариваем на занятиях. Иногда за едой, — замечает Гарри, но это не то же самое. Они не свободны говорить и действовать как хотят. Все чаще им и вовсе не дают говорить; наставники разводят их в стороны, а Беллатрикс постепенно учится не поддаваться на отговорки Тома.       — И это все, чего ты хочешь?       Гарри не отвечает. Конечно нет. Он жаден до всего, что может получить, пока вообще есть шанс. Просто он не любит думать о том, что потеряет. Он знает, что потеряет Тома, когда они выйдут на арену, но думал, что сможет сохранить его до того. Амбридж уже украла у них слишком много времени и положит этому конец совсем, если сможет.       Авроры скоро прорвутся сквозь возрастные линии, и как только снова получат доступ к спальням, то на этом все. Гарри не сможет больше рисковать тайными ночными встречами здесь. Авроры смогут распахнуть его дверь в любой момент, и не дай Мерлин, если он не окажется там, где они его оставили. Даже если он поставит сигнал на лестнице, он не успеет долететь обратно.       — У нас же больше нет зелья для возрастной линии? — спрашивает Гарри.       — Нет.       — На лестнице в девичью спальню есть чары, превращающие ее в горку, если по ней поднимаются мальчики. Если бы мы могли к ним подключиться...       — В них встроено исключение для взрослых на случай чрезвычайной ситуации.       — Проклятье. Защитные чары?       — Они станут препятствием от силы на пару мгновений. Если только ты не готов принести кровавую жертву — это уж точно удержит всех прочих за пределами твоей комнаты, но тогда проще сразу подписать свое творение и ходить на отработки до конца тренировок.       Гарри напрягает мозг, но в его глубинах не находится лучших идей.       Том внимательно вглядывается в его лицо.       — Я оставлю окно открытым.