With a resolute heart/С решительным сердцем

      Гром почти заглушает голос Рона. Уже несколько дней грозы обрушиваются с перерывами — что на руку Амелии, ведь теперь она свободно может превращаться в свирепую морскую львицу; Трелони же все равно — она не разглядела в видениях будущего, что звериная форма ей пригодится, и бросила ритуал анимагии на второй неделе; Гарри же это слегка раздражает — он пытается разобрать, что говорит Рон, и выходит с трудом.       Эта буря сильнее прежних, но между громовыми раскатами слышно, как заскрипели петли, и мелькнула тень, когда дверь открылась. Гарри резко оборачивается и видит Риддла. Он встает между Риддлом и светящимся голубым терьером, но ничего не может сделать, чтобы заглушить патронуса.       — …и это безумие, приятель. ОД злится на Амбридж и на ту чушь, которую Министерство про тебя несет. Невилл сорвался на уроке. Невилл! В общем, Фреда и Джорджа отстранили на первую неделю следующего семестра — они в шаге от отчисления, — и самое страшное, мне кажется, маму это не особо волнует.       Патронус Рона исчезает.       — Как ты сюда попал? — спрашивает Гарри. Комната никогда никого не впускала, когда он хотел уединения. Обычное отпирающее заклинание тут бы не сработало.       — Ни одна дверь в этом замке не отказала бы мне в проходе, — говорит Риддл. Формулировка заинтересовывает Гарри, но Риддл продолжает: — Значит, вот как ты получаешь новости из внешнего мира. — Он, без сомнения, запоминает это на случай шантажа.       Что ж, скрывать нечего. Гарри взмахивает палочкой, и Сохатый приземляется настороженно, горделиво ступая; его большая голова поворачивается к Риддлу. Гарри говорит:       — Скажи Рону, мне пора. Пусть придерживаются расписания для следующей встречи.       Олень в один грациозный прыжок оказывается у окна и исчезает, ударившись о стекло.       Том наклоняет голову.       — Его нужно по-другому накладывать, чтобы передавать сообщения?       — Нет, — говорит Гарри. — Муди разве не упоминал?       — Не знаю. Я не ходил на тот урок.       — Хм, — Гарри тоже не ходил. Ему не было нужды, и он думает, что Риддл в той же ситуации, но его это раньше не останавливало. — Не хотелось выделываться?       — Вообще-то, — медленно говорит Том, проходя дальше в комнату. Он тщательно взвешивает слова. — Это заклинание мне не дается. Я не хотел выставлять свои слабости напоказ перед толпой людей, которые пытаются меня убить.       Гарри моргает, больше удивленный тем, что Том сам это говорит, нежели чем-либо еще.       — Хочешь помощи?       — А ты мне ее предлагаешь? — лицо Тома пустое, что вполне может означать настоящий шок. Если бы он действительно добивался наставничества, у него был бы припасен на этот случай соответствующий мимический набор.       И потому теперь Гарри понятия не имеет, зачем Риддл поднял эту тему, но все же говорит:       — Конечно.       — Я твой враг.       — Я не дементор, — хмыкает Гарри. Патронус — одно из немногих заклинаний, у которого нет творческого боевого применения. Почему бы ему не помочь?       Том долго изучает его лицо. Качает головой.       — Ладно.       — Покажешь? — спрашивает Гарри. Он почти уверен, что знает, в чем проблема, потому что альтернативой могло быть лишь то, что это единственное заклинание, в котором Том ошибся в формуле, что кажется невозможным априори, но он все равно хочет установить базовый уровень.       Том касается пальцем кобуры. Палочка сама выскальзывает, и он создает слабый белый туман. Выглядит он ужасно раздраженным собой.       — Я знаю, что ты скажешь. Мои воспоминания недостаточно счастливые. Я не уверен, что могу что-то с этим сделать.       Риддл прав, и все же есть одно «но»:       — Дело больше в ощущении, которое оно вызывает, чем в самом воспоминании. И тебе не обязательно чувствовать счастье.       Том резко поднимает взгляд.       — Что?       Гарри постукивает пальцами, обдумывая, как лучше ответить.       — Я думаю о своих родителях, — признается Гарри. Обычно он так не учит этому заклинанию, это куда более личное, чем нужно знать одноклассникам. — Все мои воспоминания о них горько-сладкие. Но они заставляли меня чувствовать себя в безопасности.       — Горько-сладкие. Потому что они заботились о тебе и давали тебе то, что ты хотел, пока больше не могли продолжать это делать? У меня была домашняя зверушка; она умерла, когда я был ребенком, и я по ней скучаю. Это то же самое?       — Не совсем. — Гарри не уверен, запутался ли Том в концепции родителей, безусловной любви или в чувствах вообще. — Тебе нужно что-то, что заставляет тебя чувствовать сильные эмоции и делает тебя сильным.       — Как тоска по родителям делает тебя сильным?       Гарри бы задело это равнодушие, если бы Риддл не звучал совершенно искренне озадаченным. Он не может объяснить это словами, которые Том поймет. Он может либо двигаться дальше, либо попробовать иначе.       Гарри опускает первый из своих мысленных мостов и слышит, как Том резко вдыхает. Он думает о маме и папе, и в груди ноет. Нет конкретного воспоминания, нет определенного момента, когда он понял: вот почему я их люблю. Это глубокий колодец покоя, удовлетворенности и грусти. Они никогда не вернутся. Но горе не меняет того, как сильно он их любит. Детали его воспоминаний могут со временем стереться, но пока его душа в теле, он будет помнить, что его любили.       Гарри открывает глаза. Риддл ближе, чем он ожидал, и внимательно наблюдает во все глаза.       — Ты совсем не счастлив, — говорит он. Он тянется к лицу Гарри, но останавливается на полпути.       Гарри улыбается.       — Экспекто Патронум.       Сохатый формируется медленно, и Гарри оказывается прямо среди рогов, когда олень тычется мордой в его щеку. Том касается бока оленя, будто до конца не может поверить, что он настоящий. Он отдергивает руку, рассматривая покалывающие пальцы.       — Книги ошибаются, — говорит Том, возмущенно.       — В каком-то смысле? Счастье хорошо работает. Просто это может быть не самое глубокое и сильное чувство, которое у тебя есть. Сила важнее оттенка.       — Они говорят, что патронус — это приманка из чистой радости, поскольку дементоры питаются ею. Очевидно, это пустые домыслы.       — Возможно. Помни, заклинание не изобретали для борьбы с дементорами и летифолдами — оно появилось позже, вместе со щитовой формой. Изначально телесный патронус использовался для того, чтобы обнажить душу.       Том выглядит одновременно встревоженным и зачарованным.       — Поэтому тебе нужно копнуть глубоко. Это не могут быть поверхностные чувства, которые меняются день ото дня, или воспоминание об одном-единственном событии, если только оно не задело тебя до глубины души. Полет на метле, отличная оценка на экзамене или первый поцелуй — такие воспоминания не подходят.       — Не обязательно должно быть счастье, — задумчиво говорит Том. — И, полагаю, легче тянуться к другой эмоции, когда рядом дементоры.       Гарри качает головой.       — Дементоры высасывают все, пока жизнь не начинает казаться бессмысленной. Они заставляют чувствовать пустоту, подавленность. Радость, надежда, решимость — все чувства исчезают еще до того, как ты понимаешь, что происходит.       — Ты сталкивался с дементорами раньше, — понимает Риддл.       — Министерство отправляло их искать моего крестного. Я не большой их поклонник, — говорит он. Только благодаря Ремусу Гарри выжил. Он иногда задается вопросом, должны ли были они стать жертвами, чтобы наказать Сириуса и решить проблемы, которые Министерство видит в порядке наследования семьи Блэк.       — Они, без сомнения, производят неизгладимое впечатление, — говорит Том.       Гарри фыркает. Риддл, возможно, имеет в виду, как быстро боггарт Гарри очистил класс. Это было самой популярной сплетней на третьем курсе.       — В общем, твое воспоминание… найди причину, по которой ты должен продолжать жить, даже когда все кругом летит в тартарары.       — Мне нужно об этом подумать, — спустя мгновение говорит Том. — Спасибо, Гарри.       — Поблагодаришь, когда у тебя получится, — отмахивается Гарри и действительно имеет это в виду. Ему интересно. Единственные ученики, которых он не смог научить, были подвержены клинической депрессии; им нужна была помощь мадам Помфри, а не Гарри.       — Не только за урок, — говорит Том.       — Тогда за что?       Том резко отворачивается.       — Тебе я нравлюсь за мою компетентность.       — Меня привлекает твоя компетентность, — поправляет Гарри. Он любит Тома за это и, конечно, не только за это, но никому не принесет особой пользы, если он признает, что ему вообще нравится Риддл.       — Как бы то ни было. Полагаю, я благодарю тебя за то, что ты меня не осуждаешь. За то, что ты не разочарован.       — Я не ожидаю, что ты сможешь сделать все идеально с первого раза. На какой пьедестал, по-твоему, я тебя возвел? — губы Гарри кривятся. — И я не собираюсь использовать это против тебя.       — Я знаю. Другие бы не преминули использовать, но не ты. — Риддл не оборачивается. В его плечах читается напряжение; жесткость, ожидающая удара.       Улыбка Гарри смягчается. Он подходит ближе и цепляется пальцами за локоть Тома.       — Знаешь, что еще мне кажется привлекательным? Человек, который не так неуверен в себе, что не может попросить помощи. Для этого требуется смелость.       — Ложь и клевета, — наконец поворачивается Том, перехватывая руку Гарри, чтобы не дать ему отступить. Дыхание Риддла, что вдруг оказался совсем близко, в полудюйме от его лица, будто крадет его собственное. — Я хочу попробовать заклинание снова. Ты можешь держать свои поверхностные мысли открытыми?       — Тебе нужно научиться накладывать его своими эмоциями. Тебе не стоит полагаться на мои.       — Я не использую твои. Мне нравится ощущать твой разум. Это делает меня… хм, не счастливым, наверное, но это близкое к тому ощущение. Кем-то сильным.       — Блядь, Риддл, — Гарри отворачивается, чувствуя, как жаром заливает щеки, — ты не можешь просто так говорить подобное.       Признание Тома, что ему нравится Гарри, тоже ни к чему хорошему не приведет. Гарри поднимает взгляд — и, о ужас, лучше бы ему этого не делать — Том улыбается ему той самой озорной улыбкой, которая творит с внутренностями Гарри что-то странное.       Улыбка Тома становится лишь шире.       — Экспекто Патронум.       Белый щит струится из его палочки, и становится ярче, когда Гарри едва ли вспыхивает от восторга:       — Отлично! Это удержит одного-двух.       Том выглядит облегченным и немного раздраженным.       — Сколько раз я пробовал это заклинание. Ну право слово. Эти чертовы книги.       Строго говоря, у Гарри не было времени на спонтанный урок призыва патронуса. Если бы он мог полететь напрямую к МакГонагалл, возможно, он бы и успел, но сначала ему нужно вернуться в башню Гриффиндора. Он собирался лишь на несколько минут проверить новости и оставил душ включенным, чтобы успокоить тех, кто слушает через омнинокли. Двадцать минут — это уже немного подозрительно, но он здоровый подросток, который только что провел час, тренируясь с подтянутым Маклаггеном. Пусть делают свои выводы.       Переодевшись и наложив пару очищающих чар, которые оставляют кожу сухой, но достаточно раскрасневшейся, чтобы не вызвать подозрений, и облив голову водой из-под крана, он с грохотом сбегает вниз по ступеням. Он приходит на урок МакГонагалл с небольшим опозданием, а его сопровождающие авроры прибывают, заметно запыхавшись.       — Как любезно с вашей стороны присоединиться к нам, мистер Поттер, — говорит МакГонагалл. — Латинское loco означает?       — Эм… сумасшедший? Подождите, нет... место?       — Положение, да. А moto?       — Движение.       — Двигать. Это глагол, а не существительное. Полагаю, вы способны вывести заклинание, которое я ожидаю от вас этим утром.       Гермиона стоит рядом с доспехами, прикрыв ладонью рот, — стальная перчатка, подражая ей, оказывается в схожем положении у шлема. Гарри не может понять, возмущена ли она его опозданием или тем, как бодро он выглядит, почти неправильно ответив.       Гарри еще больше оживляется. МакГонагалл знаменита тем, что оживила все статуи в замке в своих Играх.       — Пиертотум Локомотор.       — Начнете с шахматных фигур, — говорит МакГонагалл.       МакГонагалл не сокращает уроки ни при каких обстоятельствах, что съедает время, которое Гарри планировал потратить на целительства, а потом Хопкирк хочет проверить его успехи с еще только одним заклинанием, а целитель вдохновляется усиливающейся бурей, чтобы изучить поражение электричеством и лечение нарушений сердечного ритма, и вскоре Гарри уже устало смотрит на время, размышляя, идти ли в зал или сразу на кухни. Это того стоило. Он бы пропускал обед каждый день, если бы это означало больше времени с Риддлом.       Но, похоже, пропускать приемы пищи нельзя.       — Обед почти закончился, мистер Поттер, — говорит ему аврор.       Гарри хмыкает, но снова накладывает заклинание. Он хочет сделать его правильно.       Вспышка движения — аврор хватает его за руку. Гарри уклоняется рефлекторно.       — Я слышал вас. — Гарри выпрямляет плечи.       — Вы пропустите обед.       — И что? Я не голоден. — Ложь. — И я не обязан идти. Это не обязательно.       Вероятно, это не то, что стоит говорить человеку, работающему в профессии, где главный стимул — ощущение власти.       И пусть Гарри еще ведет волной возмущенного упрямства, он не такой круглый идиот, чтобы уклоняться от руки во второй раз, прекрасно понимая, что иначе его оглушат и потащат в зал вместо того, чтобы просто силой повести. Аврор подталкивает его в Большой зал.       Что-то не так. Он останавливается, заставляя аврора тоже остановиться, и пытается понять, что именно.       Самое очевидное отличие — белый блок ростом с Хагрида красуется прямо на том месте, где кубок огня обрек их на смерть. Молния высвечивает глубокие серповидные тени и кучу ткани у основания. И омниноклей больше обычного. Амбридж поднимает взгляд и улыбается Гарри, пока аврор вручает ей что-то маленькое.       Гарри дергает руку, проверяя хватку аврора. Та по-прежнему крепка. Волосы на его руке встают дыбом. Здесь нечто большее, чем просто желание аврора поиздеваться над ним.       Амбридж встает.       — Конфискуйте палочку мистера Поттера.       — Что? Почему?       — Это было найдено в вашей комнате, мистер Поттер, — говорит Амбридж. Значит, авроры наконец преодолели возрастную линию. Она поднимает флакон, которого Гарри никогда не видел.       — И что это должно быть?       — Это зелье возрастной линии, как вам прекрасно известно, — говорит она. — Вы виновны в хранении запрещенных предметов, использовании магии вне тренировочных помещений и вмешательстве в официальную работу авроров.       — Серьезно? Вы настолько отчаянно хотите оказаться правой насчет виновника, что подбросили улики в мою комнату?       — Еще и бред, — сладко улыбается Амбридж, и Гарри понимает, что попался в ловушку. — Давление соревнования явно слишком велико для ваших хрупких нервов. Загрязнение кровью вашей матери, несомненно. Вам следует провести несколько дней в лазарете после того, как вы отбудете наказание.       Гарри закрывает рот и быстро думает. Он едва ли может протестовать, что сейчас никак невозможно сварить такое зелье, когда они так эффективно его использовали. Он не может сказать слишком много другого, не переложив при этом вину на Гермиону и Тома. Чувство беспомощности, тихое и мерзкое, поднимается в груди.       Амбридж взмахивает палочкой, и ткань слетает, открывая огромный Х из деревянных досок. Следующая вспышка зачарованного потолка отпечатывает форму в его глазах и показывает серебряные цепи, обвивающие верхние части рук.       Мелкие волоски на шее Гарри встают дыбом.       — Вы знаете, что это такое? — спрашивает его Амбридж.       — О! — Беллатрикс подпрыгивает на носках и машет рукой, как первокурсница.       Амбридж снисходительно улыбается, но не дает ей прервать речь.       — Так в Министерстве мы распутываем сети мятежных заговорщиков.       Подготовка, сценарий, время для самого людного приема пищи. Гарри скрещивает руки.       — Да, повторите-ка еще раз, как вы все это определенно не планировали.       Амбридж игнорирует его.       — Невозможно, чтобы вы устроили все эти беспорядки, если только вы не можете находиться в двух местах одновременно. Я знаю, у вас есть сообщники.       — Или причина, по которой Гарри не мог устроить эти проделки, заключается в том, что он их и не устраивал, — Гермиона встает и проходит мимо аврора.       — Сядьте, глупая девочка, если не хотите признать, что вы соучастница.       Она лишь подходит и вкладывает свою руку в руку Гарри.       — Не надо, — тихо говорит Гарри. Не признавай ничего. Их загнали в угол, но ничего не будет решено, пока они не признаются. Нет резона и Гермиону впутывать в неприятности.       Гарри сжимает ее руку, а затем делает шаг вперед, отступая от нее.       — Что эта штука делает?       — Вас будут пороть, пока вы не       признаетесь или не назовете имена. Если вы потеряете сознание, вас приведут в чувство. Если мы содрем всю вашу нервную ткань, мы ее восстановим и продолжим на новой, чувствительной коже. У нас достаточно зелий, чтобы держать вас в живых, пока мы не бросим вас на арену.       — Это варварство! Более того, пытки — неэффективный способ получения информации. Люди скажут что угодно, лишь бы прекратить боль, — пытается Гермиона. Он знает, что это не сработает.       — Прелесть допроса нескольких людей, мисс Грейнджер, в том, что мы можем сравнивать их ответы на предмет совпадений, — говорит Амбридж. — Вы узнаете, мистер Поттер, риск дружбы, а мы узнаем полный масштаб ваших преступлений, прежде чем я решу, насколько суровым будет ваше наказание. Интересно, в чем еще вы виновны, что еще вы доверили своим друзьям?       Амбридж встречается взглядом с Гарри. Затем она поворачивается с злорадством и смотрит то на Гермиону, то на Гердер с раздумьем.       Сердце Гарри падает куда-то в пятки.       Амбридж улыбается.       — Мисс Гердер…       Но маленькой ведьмы уже нет. Крошечный горностай бросается в тени, все еще особенно уверенный в своих новых лапках. Гарри дергает пальцами, чтобы отправить щит до того, как заклинания оглушения достигнут ее, и тогда ее наставник встает перед аврорами с поднятой палочкой.       Амбридж цокает языком.       — Как мне понимать такое поведение, мисс Гердер? Только преступники боятся закона.       — Вы ошибаетесь! — кричит Гарри. — Тем, кому нечего скрывать, есть чего бояться больше всего. Мы не можем признаться или назвать имена, если ничего не знаем, так когда вы остановитесь, а?       Амбридж наклоняет голову.       — Вы бы предпочли, чтобы я допрашивала вас, не так ли? Вы проявляете склонность к самодовольному самопожертвованию, — говорит она, и Гарри замирает, когда она его раскусывает. — Устаревшие представления о благородстве, но, полагаю, вы слишком далеко зашли, чтобы вас можно было исправить. Назовите имена ваших сообщников, мистер Поттер, и мне не придется пороть кого-то еще.       — Это ваш последний шанс, все вы. — Амбридж окидывает взглядом толпу бледных студентов, приглашая их заговорить. — Если вы сами признаетесь, я смягчу наказание, но если я узнаю ваше имя от кого-то другого, вы получите вдвое больше ударов. Больше не будет беспорядков. Если вы побежите, я сочту это признанием вины, и вы получите десять ударов прежде, чем я начну задавать вопросы.       Гарри краем глаза наблюдает за Риддлом. Он не выходит вперед.       — Кто-нибудь? Нет? — Амбридж надувает губы. — Жаль. Ну тогда…       — Это Сириус Блэк, — говорит Гарри.       — Сириус Блэк!       — Ваше Министерство годами его ищет, а он прятался в самом защищенном здании Британии, — говорит Гарри, выдавая чушь так быстро, как только приходят на язык идеи. — Он в замке. Он устраивал проделки. Он этим занимался еще со школьных времен.       — Где он сейчас? — требовательно вопрошает Амбридж.       — Прямо сейчас? — Гарри пожимает плечами. — Он может передвигаться незаметно, и он знает замок лучше всех. Он анимаг, крыса.       На последнем слове ее выжидательное нетерпение меняет оттенок.       — И это еще десять ударов за ложь во время расследования. Форма вашего крестного — большая черная собака, — говорит Амбридж, и сердце Гарри сжимается. — Но вы подождете своей очереди.       Амбридж взмахивает палочкой в сторону стойки, и кандалы скручиваются в воздухе, направляясь к Гермионе, и пробивают протего Гарри. Когда стальные челюсти захлопываются на ее запястье и срывают ее с ног, она кричит.       Гарри бросается вперед и успевает обхватить ее за талию, но это не замедляет цепи, и его тоже срывает с ног. Их тащат по грубому камню и резко поднимают вверх. Когда они так же внезапно останавливаются, Гарри хватает кандалы, прежде чем десяток рук смыкается вокруг них и пытается оттащить его. Одно заклинание заставляет его пальцы разжаться; другое превращает его ноги в желе, когда он принимается пинаться.       Авроры оттаскивают его назад, но Гарри использует прием, которому его научил Маклагген несколько недель назад, и вырывается. Авроры позволяют ему отступить на несколько шагов, пока чемпионы вокруг разбегаются. Теперь между ним и Гермионой, между ним и Амбридж — линия авроров, с палочками наготове. Они лишь преграда; его враг — Амбридж. Он отступает, достаточно далеко, чтобы иметь возможность уклониться от любых заклинаний. Он смотрит поверх их голов и оскаливается. Во рту разливается металлический вкус, и он не думает, что это его кровь.       Амбридж выглядит довольной.       Гермиона висит на стойке, едва касаясь пола. Первичный шок сошел и она отказывается кричать, но ее спина напряжена и подрагивает от быстрых, испуганных вдохов. Ее пальцы сжимаются и разжимаются вокруг несуществующего кольца.       — Но в конце все проходит. И даже самый непроглядный мрак рассеивается, — говорит она. К третьему повторению ее голос уже звучит громче шепота. Она перестает дрожать.       — Что вы там болтаете, милочка? — говорит Амбридж.       Гермиона разворачивается, чтобы свирепо взглянуть, и цитирует:       — Отчаиваются лишь те, кто видит свой неизбежный конец. Мы не отчаиваемся. — Цепи громко звенят в тишине, когда она показывает Амбридж средний палец.       Гарри скрытно пробует Релашио и дюжину других малоизвестных заклинаний, которые оказываются одинаково бесполезными. Он не может ее освободить, и даже если бы мог, бежать некуда — они могли бы выбраться из зала, но не из замка. Но они не одни. Крам что-то шепчет себе под нос. Все преподаватели Хогвартса держат палочки наготове.       Кнут оборачивается змеей и жалит аврора, что его держал, прежде чем его изгоняют. Гермиону окружает больше полудюжины щитов — Гарри сбивается со счета. Они пройдут через это. Вместе.       Амбридж вздыхает.       — Что ж, кнут — это, конечно, традиционно. Но раз вы настроены так дерзко, самое время для Круциатуса.       Амбридж находит Гарри в толпе и улыбается ему. Самодовольно, потому что знает: вынудила его действовать. Уверенно, потому что еще не ведает, что грядет.       А Снейп знает. Он пересекает Зал, направляясь к Гарри, но до него слишком далеко — не успеть.       У аврора, забравшего палочку Гарри, мертвая хватка. Значит, вместо призывающего — разоружающее заклинание.       — Вам есть что сказать мне, мистер Поттер?       Да. Два слова. Шанс будет лишь один, а потому нужно заклинание, которое она не сумеет отразить щитом и от которого не успеет увернуться. И он знает такое.       Он уже готов сорваться с места, но чья-то рука перехватывает его запястье, стискивая пальцы. Хватка не ослабла, когда он попытался вырваться, и не дрогнула, когда Гарри одарил ее взглядом, способным расплавить сталь.       — Убери руку, или лишишься ее, Риддл, — произносит Гарри, и каждое слово — правда.       — Дай мне пять минут. Если все пойдет прахом, они откроются по паролю: veritas odit moras, — шепчет Риддл, затем возвышает голос: — Мадам Амбридж, позвольте задать вам вопрос.       Она щурится.       — Дисциплинарное взыскание за то, что вы коснулись другого чемпиона. Для вас обоих, — говорит она. — Надеюсь, это того стоит, мистер Риддл. Если вы не заметили, у меня есть дела поважнее, чем отвечать на ваши вопросы.       — О, но ответить можете только вы. Это ненадолго. — Риддл улыбается. — Я изучил рекомендованные вами труды, и у меня возникли вопросы относительно некоторых нынешних членов Священных Двадцати Восьми. Без сомнения, вы приходитесь им близкой родней, если верить записям: довольно близкая кузина, происходящая от Роуэла Селвина.       Она не из тех, кому легко польстить.       — Ваш вопрос, мистер Риддл.       — Вы знали, когда подделывали записи, что Роуэл Селвин умер от драконьей оспы в трехлетнем возрасте? — говорит Том. Слова падают в гробовую тишину. Гарри слишком потрясен, чтобы пошевелиться или вымолвить хоть слово, и только когда он возводит щиты окклюменции, к нему снова возвращается дыхание. Воздух становится густым, ледяным и недвижным — идеальная декорация. Том что-то сотворил: вся комната, все присутствующие, кроме Снейпа, под его чарами. Его резкие движения странно выделяются на этой застывшей во времени сцене, когда он переводит настороженный взгляд с Риддла на Гарри. Снейп на мгновение поражается, видя Гарри на свободе, а затем явно настораживается, представляя, как тот может этой свободой воспользоваться. Но Гарри пока не намерен бросаться в безрассудную атаку. Он может подождать четыре минуты.       Том неторопливо проходит вперед, к столу Слизерина, и облокачивается на него, засунув руки в карманы, и все так же спокойно улыбается. Возможно, к этому моменту Амбридж уже начинает догадываться, что за его улыбкой таится нечто опасное.       — Дата смерти Роуэла затерялась в том злополучном пожаре, вызванном адским пламенем столетие назад, вместе с другими документами, или вы стерли эти сведения, когда работали архивариусом в Министерстве? Я просто обязан это знать. Видите ли, это последний кусочек головоломки, которого мне не хватает, а я терпеть не могу оставлять дела незавершенными.       — Подстрекательство! Клевета! Да я вас на дыбе вздерну! — вопит Амбридж, когда ледяные тиски ослабевают: Том дает ей ровно столько свободы, чтобы она могла повеситься на ней же. — Роуэл Селвин переехал в Бельгию, его дочь вышла замуж за Амбриджа, и их внук вернулся обратно в Британию.       — Уверен, что записи выглядят весьма убедительно, — Том отмахивается от ее слов, словно от назойливой мухи. Он не дает ей вымолвить и слова. — Все, лишь бы откреститься от своего отца, Орфорда Амбриджа, который мыл полы в Министерстве. А до того, как его сослали в Отдел обслуживания, он промышлял охотником на маглорожденных и там, на чужбине, оплодотворил женщину-маглу — вашу мать, Эллен Крэкнелл. А вас он провез обратно, не зарегистрировав как маглорожденную. И пусть вы не совсем маглорожденная, вы точно выросли среди магглов. Никакой стихийной магии до девяти лет — да ваш отец чуть было не счел вас сквибом. Вы знали, что ведьме с вашим даром никогда ничего не добиться, если не породниться с нужными семьями. И вы притворились чистокровной.       Амбридж становится бледна как смерть.       — Откуд… откуд…?       — Откуда я знаю? — Риддл сам задает самый разоблачительный из всех возможных вопросов. — Вы оставили кое-какие хвосты. Ничто не бывает по-настоящему тайным.       Говорит тот, кто читает чужие мысли. Губы Гарри дергаются в усмешке, и, видит Мерлин, это не просто веселье и не просто злорадство от того, что Амбридж наконец получила по заслугам.       — Итак, выдать себя за чистокровную — серьезное преступление. Но закон страшен лишь для преступников, — повторяет Том, и на его лице уже красуется откровенная ухмылка.       Улыбка Гарри становится шире в ответ. Вот он, Том Риддл, в своей стихии: разрывает на части жизнь и репутацию этой омерзительной женщины, произносит речи, от которых зал замирает в восторге. Гарри и не знал, что можно испытывать столько удовольствия, глядя, как тот, кто ему дорог, делает то, в чем является истинным мастером, и открыто наслаждается этим. Том манипулирует, строит козни и лжет, придерживает информацию до самого драматичного мига — не только ради своих планов, понимает вдруг Гарри, но и потому, что ему это нравится. Это Том Риддл, который проводит время с истинным удовольствием. Не стань он политиком, он был бы великолепным актером.       — Если вам нечего бояться, поскольку я уверен, вы сумеете доказать, что сведения, которые у меня здесь, — всего лишь досадное недоразумение, а не явные улики, какими кажутся. — Риддл извлекает пачку пергаментов, и Гарри не удивился бы, узнав, что тот применил к своему нижнему белью чары незримого расширения, чтобы уместить туда всю свою наглость.       Том бросает свитки в руки ближайшему аврору. По его лицу можно подумать, что ему вручили протекающую склянку с ядом василиска.       — Копии. Оригиналы спрятаны в надежном месте. Не хотелось бы, чтобы она выборочно подчистила и эти записи. Разумеется, пока это лишь обвинения, а не доказательства. Но бремя доказательств теперь лежит на вас, мадам Амбридж. Все было бы так просто — достаточно одного вашего снимка до девяти лет. О, если бы такие фотографии существовали. Истина все равно выйдет наружу, или, как говорили римляне: истина не терпит промедления. Veritas odit moras.       И оковы Гермионы спадают. Она падает неловко, застигнутая врасплох, но к ней мгновенно возвращается ее хваткая сообразительность, и, стоит только ногам коснуться пола, как она бежит укрыться. Она находит убежище за Гарри, МакГонагалл и Снейпом, и в поднявшемся хаосе, когда гнетущая атмосфера рассеивается и все начинают говорить и двигаться одновременно, до нее уже никому нет дела.       Тома шатает, как только луч прожектора оставляет его. Он делает глубокий, осторожный вдох и прячет руки так, чтобы никто не увидел, как сильно они дрожат. Риддл никогда не показывает слабости на людях. Если он настолько обессилен, что даже не может поддерживать прежний образ неприкосаемости, значит, этот трюк стоил ему немалых сил. Сейчас он уязвим: Амбридж может броситься на него, едва оправившись от шока. Гарри хочет кинуться к нему, но сдерживается, переходя на медленный шаг, чтобы не привлекать внимания.       Риддл отмахивается от него, не дав сделать и нескольких шагов. Кивком указывает на дверь. Гарри колеблется, но липкая рука, опустившаяся ему на плечо, решает за него.       — Идемте, Поттер, — говорит Снейп, подталкивая одной рукой Гарри, другой — Гермиону. — Я же вас предупреждал! Но вам непременно нужно было громко и при всех демонстрировать, как вы преданы друзьям. Теперь Амбридж знает, что все, что ей нужно, чтобы вытянуть из вас информацию — причинить боль тому, кто вам дорог, — кипит Снейп.       Гарри молчит. Снейп прав. Гермиона и остальные из их союза не в безопасности, пока Амбридж считает, что может получить сведения через Гарри, угрожая им. Она не остановится. Сейчас она отвлеклась, споря с чиновниками за пологом конфиденциальности. Ее приоритеты сместились: теперь ей нужно не разрушать чужие жизни, а спасать свою собственную. Люди, по которым Амбридж прошлась, взбираясь наверх, уже кружат вокруг нее акулами в воде. Единственный, кто еще может ее спасти, — Гриндевальд, но он сделает это не ради нее, а ради себя. Этот скандал выставляет Министерство в дураках, и если Том прав, то Гриндевальд не может допустить такого поворота. Ему нужно сохранить лицо — либо избавиться от нее, либо похоронить улики. Скорее всего, последнее, пока новость не станет слишком громкой, чтобы ее можно было замять. Мир не увидит записи омниноклей, если этого не разрешит он, и большинство свидетелей не смогут разнести эту весть за пределы замка. Гарри расскажет Сириусу и Луне при первой же возможности. Он не упустит шанс избавиться от Амбридж навсегда. Они должны это сделать. Чемпионы пока могут покинуть Зал, не привлекая ее внимания, но эта передышка продлится лишь до тех пор, пока она не возьмет ситуацию под контроль. Она может даже попытаться утвердить свою власть с помощью пыток, потому что ничто ее не остановит. Авроры не бросились ее арестовывать: они не блюдут закон, они выполняют приказы — приказы Амбридж, пока ее не отстранят, не уволят или как там это называется, когда твой хозяин объявляет тебя исчерпавшей свою ценность и скармливает дементорам.       Снейп загоняет их в ближайший пустой класс и накладывает на дверь запечатывающие чары, не обращая внимания на аврора, который, должно быть, только-только выпустился из Хогвартса — при одном взгляде мастера зелий у него все еще подкашиваются колени.       — Вы дали мне слово, Поттер, — цедит Снейп.       Глаза его горят тысячью других обвинений, которые он пока недостаточно взбешен, чтобы высказывать при свидетелях.       — Я его сдержал, — огрызается Гарри, потирая руку. Его палочка весит всего несколько унций, но значит куда больше, и без нее в кобуре он чувствует себя неуверенно.       — Значит, Амбридж собирается держать мою палочку у себя до конца тренировок, — начинает Гарри, надеясь пропустить нотацию и перейти сразу к делу.       Снейп бросает на него злой взгляд, но позволяет ему перевести тему:       — А если она оставит ее у себя дольше?       — Буду пользоваться чужой, — пожимает плечами Гарри.       — О, разумеется. Вы просто одолжите палочку у вооруженного противника, не так ли?       — Да. Придется, верно? — Он решит, как это сделать, если или когда придет такое время. Это проблема для Гарри из будущего. У нынешнего Гарри забот и так хватает. — Тренировки. — Есть варианты. Можно взять запасную палочку в Выручай-комнате. Можно тренироваться с палочкой Гермионы или даже со Снейповой, если тот будет особенно щедр.       — Не радуйтесь раньше времени, — шипит Снейп, стоит ему увидеть, как Поттер уже строит планы. — Какую бы лазейку вы ни нашли, Амбридж ее прикроет. Она хочет сорвать ваши тренировки.       Гарри скрещивает руки на груди.       — Я не собираюсь сидеть сложа руки всю следующую неделю.       — Вы проведете ее прикованным к койке в лазарете или на дыбе, если не будете осторожны.       МакГонагалл кашляет, привлекая внимание, и поднимает бровь. Гарри замолкает. Снейп тоже умолкает — хотя он бы назвал это простым совпадением.       — Мы полагаем, вам обоим будет лучше больше не посещать занятия. Мы перейдем к индивидуальным тренировкам.       Гарри едва сдерживает стон. Тринадцать часов в день наедине со Снейпом. А затем его осеняет мысль и похуже: если придется терпеть Снейпа без возможности выплеснуть напряжение, он кого-нибудь зарежет — возможно, себя.       — Тренажерный зал считается?       — Нет, Поттер, — отвечает МакГонагалл.       Гарри слегка расслабляется.       — А библиотека? — спрашивает Гермиона.       — Библиотека по-прежнему доступна, — говорит МакГонагалл, и сотворяет для каждого по стулу. Она выглядит нездорово бледной. — Полагаю, до конца дня лучше заняться тактикой. Вы оказываетесь с келпи в озере, в одиночку, на самой глубине. Назовите десять способов добраться до берега и пять способов обезвредить его, не привлекая лишнего внимания.       Возможность уйти от Снейпа и МакГонагалл без спора заставила Гарри поверить, что он избежал разноса. О, как же он ошибался.       — Какого хуя, Поттер? — набрасывается Роджер.       Он резко вскакивает с кресла, едва Гарри переступает порог гостиной. Седрик напротив морщится и отводит взгляд.       — Эй, — возражает Гарри. — Я не настолько глуп, чтобы хранить зелье у себя в спальне.       — Это еще хуже! Мерлиновы яйца! Что они устроят на арене? Кто окажется рядом с тобой — все под ударом! — Роджер хмуро косится на Седрика. — Этот союз — верный смертный приговор.       — Мы справимся с чем угодно, что они на нас пошлют, — говорит Гарри.       — Ты этого не знаешь! Ты надеешься, что мы справимся с тем, что они на тебя обрушат. Мы тебе нужны. Ты нас используешь.       — Это нечестно, Роджер, — вступается Седрик, тихо, но твердо.       Гарри сбавляет гнев. Роджер говорит глупости. Когда шок и страх улягутся, он начнет мыслить яснее.       — Ты хорошо меня знаешь. Будь я обузой, я бы сам поднял руку и ушел. Я не обуза. Я лучший боец из всех нас.       — О, ты считаешь себя таким крутым. Новость дня — ты не лучше нас.       Гарри открывает рот, чтобы возразить, но не может. Роджер не видел его тренировок со Снейпом. Он видел только, как Гарри сдерживается, притупляя свои самые смертоносные рефлексы. Союз не должен знать, что Гарри — их лучший шанс против Риддла и Беллатрикс. Гарри им этого никогда не доверил бы.       Его тут же накрывает тошнотворное чувство. Они его друзья, он должен им доверять. Мог бы сказать, что у него есть козыри в рукаве — Беллатрикс ведь нет, и Седрик, по крайней мере, поверил бы ему на слово. Седрик надежный, из тех, кто остается и в горе, и в радости, Гарри знает это по прошлогоднему Турниру. И все же слова не идут, душатся тревожным узлом где-то в животе.       Вместо этого он говорит:       — Амбридж хочет, чтобы победила Беллатрикс. Вместе мы угроза для нее. Разве ты не видишь? Она хочет нас разделить.       — Не все кругом — заговор! Ты их разозлил и поставил нас всех под удар!       — Я их разозлил! — фыркает Гарри, раздраженный. Роджер должен понимать, что все не так просто. — У Амбридж нет никаких, блядь, доказательств, чтобы связывать меня с розыгрышами — она думает, что это я за всем стою, потому что ненавидит меня. Она ненавидит меня, потому что я отказываюсь играть по их правилам — я пытаюсь, чтобы как можно больше из нас выжили, вместо того чтобы рваться к победе. Прости, что пытаюсь переломить тенденцию. — Стоило сказать: «Прости, Роджер, тебе нельзя с нами, наш союз укомплектован, Гермиона отлично варит зелья, так что ты не нужен»? Вряд ли бы это исправило положение; Роджер обидчивый. — Если не веришь мне, спроси Муди. Он предупредил меня на второй неделе, что Министерство попытается это сделать. Они давят, чтобы развалить сильные союзы, потому что хотят одного победителя.       — А ты нас не предупредил? Это касается всех нас. Мы имели право знать, на что идем.       Гарри отчетливо помнит, что упоминал об этом.       — Разве мы не говорили об этом? — Но нет, это было с Риддлом. Большинство их важных разговоров было с Риддлом, хотя бы потому, что они происходили там, где Министерство не могло подслушать. — Вы правда не знали? — Гарри хлопает глазами. Все должны были понять сами. Это было очевидно — запрет на спорт и увлечения, ограничение общения. Ему не нужен был Муди, чтобы сложить два и два. Гарри не представлял, как далеко зайдет Амбридж, иначе он, возможно, придумал бы план, как приуменьшить значение союза. Вместо этого он решил, что ее ранние попытки недостаточны, чтобы разорвать их связи, и они обошли ловушку.       Слишком оптимистично.       Даже когда союз все больше отдалялся от других чемпионов, Гарри верил, что он устоит. Ганц и Пенчев сторонились Гарри — это имело смысл, их соглашение должно было оставаться в тайне. Но более дружелюбные чемпионы вроде Обера, Бутина и Гарнье перестали болтать с ним на занятиях, а потом и вовсе перестали прислушиваться к советам — стресс из-за приближающегося срока, думал Гарри.       А теперь Флер, Иванкова и Трелони ушли. Гердер может держаться на расстоянии, потому что защита Гарри едва не стоила ей порки. Амелия будет разрываться между Седриком и Гердер, или Седрик может решить, что его долг — защищать их, и уйти. Если Роджер собирается сейчас спорить, от союза мало что останется.       — Мы не знали. Откуда? Ты держал это при себе! — Роджер, кажется, полон решимости продолжать.       И Гарри внезапно становится все равно.       — Единственное, что Муди сказал мне такого, чего я и сам не понимал, — это то, что они будут нацелены на меня, потому что я связующее звено между нами. Я не думал, что мне нужно предупреждать, — Гарри смотрит сурово, не меняясь в лице. Роджер зациклился на том, чтобы найти виноватого в каком-то недопонимании, в то время как Гарри пытается думать о более серьезных вещах. Как теперь вообще кто-то должен одолеть Сторонников превосходства крови? Гарри думает, что они с Гермионой могли бы справиться с Беллатрикс, застав ее врасплох, но она будет не одна. Она пройдется катком по остальным участникам, пока ее трагически не столкнут в колонию акромантулов или что-то в этом роде, а потом Риддл прикончит всех, кто останется.       Слабое утешение, но если Гарри проиграет, Том хотя бы выживет. Очень слабое утешение. Последняя искра, если все полетит в тартарары. Он не любит Тома больше, чем Гермиону, Седрика, Амелию и Роджера, даже когда тот ведет себя как придурок, и больше, чем семьи, которым предстоит горевать, если они погибнут. У Гарри слишком много причин жить.       — Прости, что не сказал вам, хорошо? И прости, что они поняли, что вас можно использовать против меня. Но я не жалею о нашей дружбе. Я никогда не пожалею, что пытался, — говорит он. Роджер выглядит так, будто Гарри выбил у него почву из-под ног. — Я не жалею, что считаю, что наши связи слишком сильны, чтобы их разорвать, и что мы могли бы переиграть их блеф. Потому что это блеф. — Дамблдор показал им это. Власть Министерства во многом иллюзорна. — В конце концов, мы останемся одни против арены. И пусть арена полна влияния Амбридж, это лишь влияние. Они не могут просто нажать кнопку и поразить нас молнией свыше. Они хотят остановить нас. Нет, это признание вины, — они хотят управлять нами, да, именно это они и пытаются устроить. Но они даже пару несчастных фейерверков не смогли под контроль взять.       Роджер давится воздухом. Гарри сказал то, чего не следовало говорить вслух. Дамблдор бы гордился. Снейп бы убил их обоих.       — Именно такие речи и привели тебя к этому, — говорит Роджер. Он отступает, почти спотыкается о лестницу, а затем разворачивается и бежит в свою комнату.       Гарри, возможно, все испортил. Он тяжело вздыхает, потирая лоб.       — Он успокоится, — говорит Седрик, но в голосе его нет уверенности.       Гарри смотрит на него сквозь пальцы. Седрик очень бледен.       — Ты должен понять, Гарри, не все такие храбрые, как ты.       Гарри фыркает. Он не чувствует себя храбрым. Скорее обреченным, и постоянно напуганным. Он признается:       — Я с сентября дышу через раз от страха.       — И все же ты продолжаешь бороться за то, что тебе дорого. — Седрик склоняет голову набок. — Думаю, после знакомства с тобой я стал лучше понимать гриффиндорцев.       Наверное, так же, как Гарри начал понимать верность пуффендуйцев.       Седрик бросает взгляд в сторону спален.       — Пойду, проверю, как он.       Гарри следует за ним к лестнице. Ему совсем не хочется оставаться в гостиной наедине с аврорами.       У двери Гарри Седрик останавливается и сжимает его плечо.       — И кстати, я тоже не жалею, что мы друзья. Береги себя, Гарри.       Никто не умеет успокаивать так, как Седрик Диггори. Фред и Джордж могут рассмешить скорбящего, но это не то же самое, что это тихое, мягкое спокойствие. Оно согревает Гарри в душе и когда он готовится ко сну — пока он не выходит из ванной и не обнаруживает, что он не один.       — Какого хера вы здесь делаете? — Его рука сама тянется к кобуре — пустой, разумеется, — и это злит его еще больше. — Прячете еще флаконы с зельем?       Аврор не моргает.       — Я останусь здесь. Прослежу, чтобы вы ничего не замышляли.       — Всю ночь? Будете смотреть, как я сплю? — Или оглушит и утащит посреди ночи, чтобы Амбридж могла разобраться с ним без помех, просто чтобы почувствовать себя лучше.       Но аврор не смотрит, как Гарри спит: он смотрит, как Гарри всю ночь сидит, не смыкая глаз, наготове.       Задолго до того, как наступает рассвет, Гарри уже становится сыт этим по горло.