With a resolute heart/С решительным сердцем

      В тот самый миг, когда заканчивается комендантский час, Гарри, уже давно выбравшись из кровати, яростно колотит в дверь спортзала, чтобы его впустили пораньше — выплеснуть свою злость. Гермиона находит его там, как только зал официально открывается. Ни один из них не хочет надолго разлучаться после того, что едва не случилось вчера. Днем они проводят столько же времени в библиотеке. Гарри весь день липнет к ней как приклеенный, ожидая, что Амбридж снова нанесет удар, и облегчение от того, что этого не происходит, настолько велико, что он не слишком возмущается постоянным присутствием под боком Снейпа.       Не успевает он оглянуться, как уже почти вновь наступает комендантский час, и авроры нетерпеливо требуют поторапливаться обратно в спальню. Он заходит в туалет на четвертом этаже. По их лицам видно, что они подозревают, что он тянет время, чтобы усложнить им работу, но Гарри на это глубоко плевать и он лишь захлопывает дверь у них перед носом. До того, чтобы следить за ним в кабинке, они пока не дошли. В кабинках этого туалета есть крошечные окна, до которых не дотянуться, даже встав на носки. Легкое движение пальцев — и окно открывается, бесшумно покачиваясь на петлях.       Он превращается и улетает, задержавшись лишь на мгновение, чтобы снова закрыть окно магией.       Он летит на седьмой этаж и прокрадывается в Комнату.       — Добби?       Раздается хлопок.       — Великому Гарри Поттеру что-то нужно от Добби? — с надеждой спрашивает эльф.       — Можешь присмотреть за моими друзьями? Особенно за Томом. После того, что он сделал… — Гарри надеется, что Амбридж будет слишком занята устранением последствий, но не исключает, что она чисто из принципа может навредить Тому.       Добби кивает, его уши хлопают.       — Добби сделает это.       — Сообщи мне, если Амбридж начнет планировать допрашивать их о том, где я.       — Где Гарри Поттер собирается быть?       — Я собираюсь остаться здесь.       — О нет, — Добби теребит уши и, видимо, тут-то и замечает кровать. И плакаты Гарри по квиддичу, и фотографии на ярких, веселых стенах. Его стол, его комод, вероятно, с магическими копиями его одежды, которые будут существовать только здесь. Если он не хочет внезапно оказаться голым, лучше позаимствовать вещи из Комнаты спрятанных вещей. То же самое с книгами. Если библиотека Блэков находится сейчас внизу, то она, к сожалению, будет полна пустых страниц, хотя они могли бы очень пригодиться. Но он не уверен, есть ли здесь библиотека вообще, или ванная и хозяйская спальня Регулуса, что обычно находятся дальше по коридору. — У вас будут большие неприятности. Студенты должны оставаться в спальнях.       — У меня уже большие неприятности. Амбридж не хочет, чтобы я тренировался. Она не даст мне спать. Это лишь вопрос времени, когда меня распнут и выпорют до полусмерти. — И он никому больше не поможет и ничего не докажет, если позволит этому случиться. В какой-то момент он разозлится настолько, что сорвется на Амбридж. И это если она будет вредить только ему. Если она тронет Гермиону, он ее убьет.       Мама наставляла его, говоря, что когда он зол на кого-то, нужно уйти и побыть наедине с собой, пока не успокоишься. Так что он уходит.       — Поможет, если я скажу, что профессор Снейп знает, что я здесь? — Гарри ужасно справился на их занятии по окклюменции несколько часов назад, чтобы передать план, и Снейп не вышел из себя, что Гарри принял за молчаливое одобрение.       Добби задумывается и кивает, к облегчению Гарри. Если Добби вздумает помогать по-своему, все может стать слишком уж опасным.       — Добби будет следить за друзьями Гарри Поттера.       — Спасибо.       Гарри спит спокойно. Амбридж не является за его друзьями, и Добби не приходит к нему. Его будит желудок — он ужасно голоден. Организм пытался наверстать упущенное, и оттого его сон продлился дольше обычного. Он с грохотом спускается вниз по лестнице, прежде чем осознает, что на кухне нет еды, и вот тут мир слегка кренится в сторону: внизу, за обеденным столом сидит Северус Снейп и сосредоточенно пишет что-то в потрепанном черном блокноте. Рядом с ним печально стоит забытая тарелка и пустая чашка чая. Он не поднимает взгляда.       — Садитесь, Поттер. Если только вы не планируете потратить весь день впустую.       Он сидит на обычном месте Гарри, и кажется неправильным, ужасно странным занимать стул Регулуса, хотя его приемный дядя и явно не собирается им пользоваться, поэтому Гарри, помявшись, садится напротив Снейпа.       Тарелка с едой появляется с кухни Хогвартса.       — Спасибо, — говорит Гарри домовым эльфам, и слово падает гулко, как камень.       Гарри съедает почти все в тяжелой тишине. Он не решается говорить, пока Снейп занят, но потом Снейп закрывает книгу и просто смотрит с легким раздражением на очередной недостаток, который он, судя по всему, обнаружил в одном лице Гарри, и тогда он не выдерживает.       — Как Амбридж отреагировала на мое исчезновение?       — Плохо. — По крайней мере, Снейп никогда не настаивает на обмене приветствиями и пустой болтовней перед делом. Скорее наоборот. — Она полна решимости найти вас до того, как кто-либо узнает, что вы исчезли. Она зациклилась на этом, игнорируя все остальные задачи, и, вероятно, будет продолжать в том же духе, когда люди начнут замечать.       Плечи Гарри расслабляются. Пока она слишком занята, чтобы потакать своим садистским наклонностям, ему не придется делать ничего радикального.       — А вы?       — Я беру заслуженный отдых в своих покоях, поскольку не вижу необходимости напрягаться, пока мой идиот-студент не перестанет дуться на замок и не явится на мои занятия, — протягивает он.       Гарри представляет, что будет, если Амбридж осмелится поставить аврора в комнатах Снейпа, и фыркает. Если хотят сохранить жизнь, то они уйдут, — ну, при условии, что вообще переживут его личные защитные чары.       — Значит, она все еще на своем посту?       — Пока что, — говорит Снейп с оттенком мрачного веселья.       — Я написал Луне. Возможно, это появится в Придире уже сегодня утром.       — Хм. — Снейп наливает себе еще чашку чая, и задумчиво постукивает по фарфоровому боку, пока тот остывает. — Источник не с самой хорошей репутацией, и действия Амбридж наверняка припишут воображаемым существам и заговорам, что еще больше подорвет доверие.       Гарри пожимает плечами.       — Министерству обычно плевать на безумные теории мистера Лавгуда, но на эту они обратят внимание. А когда попытаются это замять, то только придадут истории больше веса.       Снейп снова задумчиво хмыкает, на мгновение выглядя удивленным. Он продолжает, не найдя ничего едкого для комментария:       — Неудивительно, что мистер Риддл знал, где копать. Должно быть, он легилимент.       Гарри вздрагивает. Он не может представить более ужасного места, чем разум Амбридж. Он по привычке смотрит на дверь, но Том не входит. Впервые за очень, очень долгое время Том не появляется спустя мгновение после того, как мысли Гарри устремляются к нему. Шансов такое провернуть у того сейчас нет: за Риддлом наверняка слишком пристально наблюдают, чтобы он мог ускользнуть.       — Но я никогда не слышал о легилименте, способном охватить достаточно разумов, чтобы парализовать целую комнату. Возможно, он самый сильный легилимент из ныне живущих.       — О, боже, — выдавливает Гарри, надеясь, что Снейп неправильно истолкует дрожь в его голосе.       — Вы не удивлены. — Глаза Снейпа сужаются. — Поттер!       Гарри морщится.       — А я уже начал думать, что вы не полный идиот! Так это — то, что вы от меня скрывали?       — Эй, я не знал, что он может так! — протестует Гарри, словно, будь все иначе, это хоть как-то повлияло бы на его действия. — Я думал, он обычный легилимент. И я ведь просил о дополнительных уроках окклюменции.       Снейп сжимает переносицу.       — Как Амбридж узнала форму анимага Сириуса? Вот что я хочу знать, — говорит Гарри.       — Меня не касается, в опасности ли ваша псина.       Гарри хмурится. Он, конечно, переживает, но предупредил Сириуса, что тот раскрыт, а его дядя — способный волшебник. Однако его все-таки кое-что тревожит:       — Как Министерство узнало? В октябре, когда он пришел проводить меня, они этого не знали, иначе арестовали бы его на месте.       Снейп выглядит так, будто ему абсолютно все равно.       — Не меняйте тему.       — Ладно. Кстати о Риддле — он кое-что мне сказал, — Гарри закатывает глаза и меняет тему более тонко. — Он не может просто так убивать чистокровных, потому что потеряет слишком много поддержки от сети семей, которые всем заправляют. Это действительно так?       — Полагаю, это зависит от того, что он считает «слишком большой» потерей поддержки. Он мог бы убить каждого из вас, и распорядители игр не стали бы останавливать его, но в итоге он был бы не слишком популярен. — Снейп сужает глаза и делает нарочито большой глоток чая. — Когда он успел вам это рассказать?       — Во время одной из наших ночных встреч. Мы, конечно, постоянно друг другу делаем всякие мерзкие пакости и усложняем жизнь, но иногда нам нужно передохнуть, — говорит Гарри, надеясь прекратить разговор.       — Если вы думаете, что этот детский спектакль заставит меня перестать задавать вопросы… — опасно сощурившись, произносит Снейп.       Гарри должен помнить, что разговаривает со слизеринцем. Они все умеют распознавать манипуляции, и не всем они нравятся так, как Тому.       — Мы встретились ночью после того, как украли кровавое перо, — сообщает Гарри в качестве жеста примирения. Снейп в этом доме в лучшем настроении, чем Гарри когда-либо видел его в Хогвартсе, особенно в последние недели под властью Амбридж. Они почти ладят, но перемирие это слишком уж хрупко, и возвращение к лекции «ты суицидально-сентиментальный маленький идиот» все испортит, поэтому он быстро продолжает: — У Риддла большое влияние в Министерстве. Это было очевидно на балу. На создание этого наверняка ушли годы. Он не захочет это потерять так просто.       — Его чистокровные сторонники имеют влияние, — поправляет Снейп. — Если он их потеряет, то потеряет все.       Гарри откидывается на стуле, устремляя глаза в потолок.       — Думаю, он хочет, чтобы я убил Беллатрикс. Я или Ганц. У нас больше всего шансов. — Возможно, они — единственные, у кого это выйдет, ведь арена будет устроена так, чтобы работать в ее пользу. То, что он играет роль в планах Риддла, вполне успешно могло бы объяснить, почему Гарри привлек и до сих пор удерживает его интерес.       — Разумеется. Снизойдет ли благородный Гарри Поттер до того, чтобы выполнить грязную работу слизеринца — причинить боль, напасть, убить? — язвит Снейп.       Гарри опускает стул на все четыре ножки и смотрит на него прямо.       — Я мог вчера произнести убивающее проклятие. Полностью осознавая, какими будут последствия.       Он не отводит глаз под тяжелым взором Снейпа, хотя кажется, будто тот сдирает с него кожу, выискивая ложь. В конце концов Снейп, — невероятно! — слегка кивает.       — Это желание, которое Амбридж время от времени вызывает в каждом из нас.       — «Время от времени» — это от рассвета до заката? — сухо предлагает Гарри, но осознает, что шутит со Снейпом, и испытывает легкий приступ головокружения. Он поспешно возвращается к знакомой почве, к делу. — Раз уж у меня и Риддла могут совпадать цели, хотя бы на начальном этапе, не скажете ли, что мы… может, не союзники, но что-то вроде союзников?       — Нет.       — В смысле «враг моего врага»?       — Самообман.       — Тогда как это назвать? — в полном раздражении вопрошает Гарри. — Как называется ситуация, когда человек собирается сохранить тебе жизнь, чтобы ты убил его конкурента?       — Пешка с истекающим сроком годности, — отвечает Снейп. — Если бы у вас была хоть капля здравого смысла, вы бы избавились от Риддла как можно быстрее, пока еще существует достаточно чемпионов, чтобы одолеть его.       Ну что ж, они все равно вернулись к лекции. Перемирие окончено. Гарри без палочки левитирует посуду к раковине и старается не думать о том, останется ли по исходу месяца у него хоть какой-то союз, к которому можно будет вернуться.       Первый стакан добирается до раковины целым, и он пытается одновременно справиться с двумя тарелками. Это требует гораздо большей концентрации.       — Что вы делаете?       Видимо, поддерживать разговор и три столовых прибора в воздухе — его предел, потому что другая вилка с грохотом падает на пол. Отличная возможность попробовать беспалочковое очищающее заклинание.       — Раз уж Амбридж не может следить, буду тренироваться каждую минуту дня. — И раз уж у него нет палочки, но об этом он подумает позже.       — Вы покажете мне, на что способны.       — Ладно, — говорит Гарри и заставляет свой стул выдвинуться вперед. Он понимает, что скрывал большую часть своего прогресса в беспалочковой магии от Снейпа просто потому, что скрывал свои навыки и возможное участие в шалостях от омниноклей. В дуэлях он показывал только щитовые чары и призывные заклинания — ничего выдающегося.       Снейп ведет его в бальный зал, пугающе хорошо ориентируясь в доме. Конечно, он знает его, понимает Гарри через мгновение. Он, должно быть, бывал здесь раньше. Гарри смутно припоминает, что Регулус и Снейп дружат со школьных лет. Регулус старается не упоминать его, потому что каждый раз Гарри морщит нос и корчит гримасы, хотя уже не так сильно, как раньше, когда его источником информации был только Сириус. Регулус, возможно… прояснил некоторые истории. И обучил Гарри долгим, изнурительным процессом, что ни одна ситуация не бывает абсолютно черной или белой. Теперь Гарри может немного сочувствовать Снейпу и одновременно не любить его по собственным причинам.       Комната может стать почти чем угодно, что нужно Гарри. Она превращается в спортзал или полосу препятствий; он может карабкаться по скалам и деревьям, может летать. Она собирает все книги, потерянные за годы, в импровизированную библиотеку. У него есть запасная палочка, которая уже не так сильно его ненавидит после недель посланий патронуса. Домовые эльфы приносят ему еду, пока Амбридж не догадывается запретить им это, а затем Добби, мастер лазеек, приносит Снейпу порции, рассчитанные на двоих.       Он свободен, но его друзья — нет.       Он один, если не считать Снейпа. Гарри говорит себе, что Снейп со всеми ужасен, таков уж его характер. Когда Гарри не принимает это на свой счет, то с ним легче ладить, но его все равно сложно назвать приятным компаньоном, да и не проводит Снейп рядом с ним весь день.       Хуже всего неопределенность. Он не знает, что происходит, в порядке ли его друзья, сможет ли союз восстановиться без него, что замышляет Амбридж, какие новые навыки проявились у других, и чему сейчас учит Муди. Ответы Снейпа становятся тем короче и язвительнее, чем больше Гарри задает вопросов.       Гарри подходит к двери, чтобы выйти, по меньшей мере три раза в день; сердце колотится, подталкивая его сделать хоть что-то. Ему удается остановиться, только разговаривая с Добби, пока кровь не остынет: Добби скажет ему, если он понадобится. Гарри только ухудшит ситуацию, если Амбридж его поймает. Она будет причинять вред другим, чтобы наказать его.       Ему приходит в голову, что магия Комнаты может позволить сбежать из-под защиты замка, и в порыве воодушевления он пробует все варианты формулировки желания, и даже рискует выходить, чтобы перезапустить ее. Она делает все возможное, воспроизводя тоннель в Сладкое королевство, но он упирается в щиты замка на полпути. Она создает ему камин и летучий порох, который не работает, и сломанный исчезающий шкаф, который невозможно починить за несколько дней. Наконец она превращается в дом Сириуса, но его ненаглядный тайник с аварийными порталами заполнен лишь мусором.       Он бесцельно бродит по дому, поднимая трехлетнюю пыль. Он заходит в гостиную и вдруг оказывается в Норе. На кухне нет движения. Посуда и тряпки лежат безжизненно, ножи не готовят ужин, потому что некому есть. Не раздаются приглушенные взрывы сверху, что обычно так действуют миссис Уизли на нервы, нет метел, проносящихся за окнами, нет тайных вылазок за правом первыми попробовать десерт.       Неправильно, неправильно, неправильно.       Он заставляет сковороды мыться сами и моет стаканы вручную. Он убеждает себя, что Уизли все просто пошли за молоком.       Амбридж настолько зла, чтобы навредить его семье? Может ли она это сделать? Может ли она послать кого-то допрашивать Рона, у которого нет защиты окклюменции и который знает так много и настолько предан, что им придется причинить ему боль, чтобы заставить говорить?       Он бредет в соседнюю комнату, чтобы посмотреть на ту самую стену: может быть, часы убедят его, что они в безопасности.       В самом высоком углу покосившейся комнаты стоит рождественская елка — она тянется почти до потолка и едва не поглощает ближайшее кресло. Кто-то прожег дыру в ветвях и стратегически развесил мишуру так, чтобы ее скрыть.       Толчок — и Гарри внезапно понимает, что сейчас декабрь. Конец декабря. Он не думал о времени в этих категориях с начала семестра. Оно существовало лишь как отсчет до арены — месяцы, потом недели, теперь дни.       Он считает и пересчитывает, пока не убеждается, что ничего не пропустил. Сегодня сочельник.       Он выбегает через заднюю дверь в Комнату Скрытых Вещей и роется в кучах хлама, пока не извлекает свои маленькие сокровища. Книга об общих мотивах в мифологиях разных культур — она понравится Гермионе; плакат Пушек Педдл года рождения Рона; кусачая чайная чашка для Сириуса; небольшая гора монет для близнецов, чтобы наконец вложились в свою мечту; цветочный горшок, который жалуется, когда почва становится слишком сухой, для Невилла; зачарованные спицы для миссис Уизли; полностью механические часы для мистера Уизли — чтобы разобрать; переливающееся перо ворона, которое, судя по созвездию, танцующему на нем, принадлежало Арктурусу Блэку, любимому родственнику Регулуса. Он также был и любимцем Сириуса, но Регулус больше оценит семейную связь.       Он нашел проклятую заколку, из-за которой все считают ее носителя уродливым — это бы рассмешило Флер. Она любит интересные проклятия.       Заколка, делающая уродливым, была далеко не единственным проклятым предметом, который он отыскал. Есть еще булавка для плаща, к которой он не решается прикоснуться. После того как он исчерпал все свои заклинания обнаружения за семь недель обучения снятию проклятий под руководством Снейпа, все, что он может сказать, так это то, что проклятие старое, сильное и мерзкое. Зачем она проклята, он понять не может. Булавка ничем не примечательна — не полезная, не могущественная, не изящная, без золота и драгоценностей, и вряд ли платиновая, учитывая, как долго держится проклятие. Она недостаточно стара, чтобы иметь историческую ценность. Она в форме змеи.       Том любит змей.       Книга была бы безопаснее. Гарри знает множество вещей, которые понравились бы Тому — любая на редкую тему, чем необычнее, тем лучше, — но у него настолько высокий базовый интерес ко всему любопытному, что трудно понять, когда что-то становится для него по-настоящему значимым. Ему нравятся загадки. Ему нравятся опасные вещи, но не те, что опасны для него самого. Он воспринимает все угрозы лично, и булавку можно воспринять именно так. Он очень горд тем, что он слизеринец.       Гарри доверяется чутью.       Он не отделяет подарки для своих соперников. Это только навлечет на них неприятности при проверках, а когда его злость выгорает, то на пепелище остается лишь уныние. Он ищет что-то для Амелии, когда вдруг понимает: в этом году он не получит свитер от Уизли. Он будет в Норе — в настоящей Норе — и будет ждать его безопасного возвращения.       Он замирает. Поднимается наверх, ложится на кровать Рона и почти не смыкает глаз всю ночь.       Гарри просыпается с немного прояснившейся головой. Словно прошедший день был сном. Он не хочет проводить Рождество один, окруженный подарками, которые не может никому вручить. Он подписывает их, складывает в старый сундук и просит Добби доставить их, когда защитные чары замка спадут. Он не думает о том, что к тому времени у половины подарков может не оказаться получателей. Он решительно закрывает сундук. Нельзя позволить этим мыслям поглотить его — нужно сосредоточиться на тренировках. Он не может позволить миссис Уизли убрать тот свитер не ношеным.       Снейп входит, кривит губы и настаивает на возвращении в дом Блэков. Что, вероятно, к лучшему. Снейп требует полного внимания Гарри, и какое-то время он слишком занят, чтобы зацикливаться на темных тучах образов в своей голове, но наступает ночь, и Снейп уходит. У Гарри есть стопка книг, которые он должен прочитать и из которых «даже тупые умы должны суметь извлечь хоть какую-то пользу». Одинокие мысли, прячущиеся на краю сознания, отвоевывают все больше пространства, пока он не упирается взглядом в непонятные слова на странице.       — Да пошло оно, — решает Гарри. Он летит к окну Гермионы и настойчиво стучит клювом по стеклу, пока она не впускает его.       Гермиона рада его видеть. Она так же тревожится за него, как он за нее, и, разумеется, страшно переживает насчет того, удается ли Гарри придерживаться ее учебного плана.       Рядом с ней становится легче, даже если она сама не выглядит спокойной. Сроки давят; она в панике пытается втиснуть в себя все. Гарри рад просто сидеть среди десятков библиотечных книг и читать вместе с ней. Он одним глазом следит за дверью, окно оставляет открытым и остается под дезиллюминационными чарами, потому что между ними и дверью больше нет надежного балдахина.       Гермионе, должно быть, тоже легче рядом с ним, раз Гарри удается уговорить ее лечь спать на двадцать минут раньше расписания.       Он как раз возвращается в Комнату, когда порыв ветра сбивает его с курса, и он замечает еще одно несоответствие в башне Гриффиндора. Окно Риддла все еще открыто. Он говорил, что закроет его неделю назад. Может быть, это было постоянное приглашение.       Гарри подлетает ближе. На столе горит свеча, и Риддл все еще работает.       Минуту Гарри просто наблюдает за отточенными движениями пера; за игрой теней на его лице. Ему хочется разгладить складку между его бровями.       Гарри любит его. Потерять его будет так же больно, как потерять Гермиону, но возможность потерять Гермиону — это то, с чем Гарри еще может побороться. Потеря Тома — неизбежность, которую он не может игнорировать с тех пор, как Том заявил, что будет охотиться на него на арене. Время с Томом у него более ограниченно, чем с кем-либо еще из дорогих ему людей. Как только они войдут на арену, их пути разойдутся. Он хочет проводить время с Томом, пока может. Он хочет чувствовать себя менее несчастным, а рядом с Томом у него никогда не получалось долго предаваться унынию.       Он обращается на подоконнике и цепляется рукой за раму, чтобы не упасть.       Том резко оборачивается. У Гарри слегка переворачивается желудок. Это давно не случалось; его анимагическая форма избавила его от остаточного страха высоты.       — Гарри, — Том улыбается, но в чертах его лица проступает доля растерянности. Он проводит рукой по лицу. Он выглядит почти так же напряженно, как Гермиона. — Прости. Я сейчас не лучшая компания.       — Как-нибудь переживу. Хочешь, чтобы я ушел?       — Нет. — Том отходит и прислоняется к стене. Не пошевелив и пальцем, он заставляет исчезнуть стекло между ними, чтобы Гарри мог ясно увидеть его недовольство одним этим предложением. — Ты собираешься сидеть там весь день?       — Я еще не решил. — Гарри может пролезть сквозь прутья только в облике птицы. — Я могу застрять там, пока не превращусь прямо перед тобой.       — Если бы мне только и нужно было, что выяснить твою анимагическую форму, я бы не стал заманивать тебя внутрь, — раздраженно фыркает Риддл.       — Ты мог бы столкнуть меня с карниза, — соглашается Гарри. Он уже продумал с десяток способов, которыми Риддл мог бы вытянуть из него еще больше секретов — как тогда, с одними его реакциями без всякой палочки и магии.       — Если бы я это сделал, ты бы ушел. И не вернулся бы, — говорит Риддл. — Прямо сейчас, я хочу твоего присутствия больше, чем хочу узнать все твои секреты.       Гарри приподнимает бровь.       — Прямо сейчас?       — Я все равно узнаю их все, — предупреждает Том. — Я хочу знать о тебе все. Но я могу растянуть удовольствие.       Гарри краснеет. Это, должно быть, шутка. Риддл собирается убить его через несколько дней — этого явно недостаточно, чтобы успеть чем-то насладиться. Значит, это новая версия флиртующего Риддла, на этот раз подрабатывающего орнитологом-любителем, жаждущим препарировать новый вид.       Но Риддл совсем не звучит так, будто шутит.       — Все. От секретов, из-за которых ты не спишь по ночам и которые не рассказывал ни одной живой душе, до незначительных мелочей, которые интересны только мне, потому что они — часть тебя.       Гарри отворачивается. Эти слова звучат иначе после дней, проведенных в ощущении одиночества; они попадают под кожу и растворяются в крови, огоньками бегут по венам.       — Я рад, что ты пришел, — продолжает Риддл. — У меня не было времени зайти к тебе. Когда удавалось ускользнуть, приходилось использовать это время для других дел. — Он колеблется, и отворачивается. — И я подумал, что ты избегаешь меня, потому что винишь в той истории с зельем.       — Виню тебя? С чего бы? За то, что спровоцировал Амбридж, передав ей сожженное перо?       — За то, что подставил тебя.       Гарри не понимает.       — Амбридж подставила меня. Или она, или это сделал какой-нибудь аврор, желающий выслужиться. Но то, как все это было скоординировано — нужно ведь было достать ингредиенты, сварить, да и Амбридж уже была на готове с цепями… нет, приказ должен был исходить от нее.       — Но ты знаешь, что я мог бы это провернуть. И что я не выше таких методов. — Том расслабляется, прислоняясь к стене. Несколько напряженных линий сменяются недоумением. — Меня обвиняли и в меньшем.       — Стоит столкнуть одну надоедливую девчонку со скалы, — вздыхает Гарри с сочувствием, — и вдруг тебя подозревают во всех несчастьях, что когда-либо с кем-либо случались.       Риддл пораженно улыбается.       — Якобы. Увы! Пример случая, в котором меня обвинили без достаточных доказательств.       — Увы, — вторит Гарри с усмешкой, — издержки того, что ты настолько скрытен, что отсутствие доказательств — твоя визитная карточка. Немного замкнутый круг.       Том улыбается так широко, что смешливые лучики расходятся в уголках его глаз.       — В точку.       Гарри подтягивает ногу на карниз, подальше от ветра, и обновляет согревающее заклинание.       — Полагаю, возможно, ты меня подставил. Ты ничего не делаешь без причины, а я не могу ее придумать, но это вовсе не значит, что ее нет. Однако я серьезно сомневаюсь, что ты стал бы помогать Амбридж.       — Я пойду на что угодно, что продвинет мои цели в долгосрочной перспективе. Если единственный способ, которым я могу добиться успеха, случайно поможет ей — что ж, я не стану вредить собственным перспективам из-за злости.       Гарри скептически приподнимает бровь.       Том тычет в него пальцем.       — Не смотри на меня так.       — Я все равно не думаю, что это был ты.       — Но ты не можешь знать наверняка.       — Мы почти никогда ничего не знаем наверняка. Люди слишком часто уверены в обратном. Меня устраивает неопределенность. Я к ней привык.       — Ты сбиваешь с толку, — заявляет Риддл. — Ты хочешь верить в лучшее в людях, но при этом ты самый недоверчивый человек из всех, кого я знаю, за исключением Муди.       — Я не параноик.       — Именно. Еще одно противоречие: крайне подозрителен, но не параноидален в вопросах предательства. Ты даешь людям презумпцию невиновности, когда знаешь, что не стоило бы. Ты отчаянно хочешь спасти всех, до степени полного отсутствия самосохранения. Это тебя и убьет на арене. Ты… хм, наивный — не совсем подходящее слово, потому что ты осознаешь риски, но все равно придерживаешься своих принципов. — Его взгляд ясно выражает неодобрение.       — Хм, — говорит Гарри. — Значит, это твоя линия — безрассудный?       — Не то, чего ты ожидал?       — Немного иронично. Мой сомнительный инстинкт выживания — большая часть причины, по которой ты мне интересен.       — Еще называешься вундеркиндом в Защите. Ты пропустил урок, где лучшая защита — избегание риска? Или склонность оставлять себя открытым для нападения и полагаться на собственную компетентность — это злокачественный побочный эффект принадлежности к Гриффиндору?       Гарри смеется так сильно, что почти соскальзывает с карниза.       — О, дерьмо! — Том дергается так, словно на кону его жизнь или секреты. Гарри хохочет еще сильнее. — Подвинься, я вхожу. Смотри, как я снижаю риски.       Том рычит что-то невнятное. Он отворачивается, так что Гарри даже не нужно накладывать дезиллюминацию, но места за Томом мало, и Гарри в итоге прижимается к стене.       Риддл все еще хмурится, когда оборачивается обратно, и… оу, да, он очень близко.       — Это может тебя убить. У всех в этом турнире есть причина ударить тебя в спину. Ты дашь людям слишком много возможностей. Клянусь Мерлином, если ты еще и веришь во вторые шансы…       Риддл не отступает, так что Гарри снова устраивается у окна, только теперь внутри комнаты.       — Обещаю давать каждому только один шанс.       — И выйдет на двадцать три больше, чем разумно. Великолепно.       В его сарказме больше яда, чем обычно. Его плохое настроение обычно не задерживается много после того, когда Гарри заставляет его улыбнуться, но сейчас оно возвращается подобно новым волнам беспокойного моря.       — Ты в порядке?       — Просто раздражен.       — Хм. Планы идут не так, как ты хотел?       — С чего ты взял?       — Амбридж все еще в школе.       — То, что у меня выйдет убрать ее, было маловероятным. Особенно благодаря тому способу, который я использовал. — На вопросительный взгляд Гарри он поясняет: — Я не хотел сам сообщать новости. Это имело бы больший вес, если бы это сделал чистокровный. Если бы Барти представил доказательства Рудольфусу Лестрейнджу, а тот затем ее прижал… ну. Он уже проклинал ее раньше, ты слышал? Жаль, что это не произошло более публично. — Он раздраженно вздыхает. — И — учитывая обстоятельства — мне пришлось разыграть карты раньше времени. Я еще не успел расставить по местам все фигуры. В итоге получилось больше анархии, чем того организованного хаоса, на который я рассчитывал.       Гарри чувствует необъяснимую вину. Том, должно быть, сдвинул сроки, чтобы спасти Гарри, Гермиону и себя, потому что он не мог знать точно, что Гарри не скажет Амбридж о его участии в розыгрышах.       — И вот еще один мой план, который ты испортил. Это начинает становиться привычкой, Гарри, — вздыхает Риддл, пытаясь звучать раздраженно, но сам выглядит слишком уж расслаблено, чтобы его досада выглядела убедительно. Он сдается, и отмахивается. — Раздражает, но на конечный исход это не повлияет. Просто теперь придется больше поработать, чтобы закрыть все хвосты.       Какой исход? Шестеренки в голове Гарри начинают крутиться.       — Если ты стремишься к хаосу, то, полагаю, мое исчезновение компенсировало неудобства, — осторожно говорит он.       Риддл оживляется.       — Да, Министерство не может скрыть твое отсутствие. Слухи разрастаются на фоне неопределенности. Ты выставляешь чиновников полными идиотами. Это и полезно, и забавно, так что, полагаю, я должен тебя простить.       Хаос ради какой-то цели. Но если его главная цель — не убрать Амбридж и не дать Лестрейнджу ее убить, тогда что?       Гарри задумчиво хмыкает, и взгляд Тома становится острее.       — Давай, посмотрим, сможешь ли ты догадаться.       Гарри не может отступить от такого вызова.       — Другой, кому это навредит — Гриндевальд, — размышляет он вслух, но это не кажется правильным.       — Только в краткосрочной перспективе, — подтверждает Риддл, что едва ли является полноценным ответом. — Она ему полезна, но Министерство просто заменит Амбридж. Важен институт, а не персонаж. Кто-нибудь должен сказать Дамблдору, что нельзя победить институт, побеждая злодеев. Система держится не на одном человеке. Нужно вырвать ее с корнем, снести все разом.       Тогда если дело не в том, кому это вредит, то кому это выгодно? Очевидно, Риддлу, но, возможно, и другим. Гарри щурится.       — Ты расшатываешь основу власти. Возникнет вакуум, и те, кто готов его занять, получат лучший шанс подняться. Если эти люди будут к тебе расположены и окажутся обязаны тебе за подсказку, то они наверняка направят к тебе спонсоров.       — Horror vacui. Природа не терпит пустоты, — усмехается Риддл.       — Что не только поможет тебе во время Игр, но и позволит пожинать плоды, когда ты сам подашься на пост министра.       Улыбка становится шире.       — Мне нравится, как работает твой разум.       В этом есть странный акцент: Риддл ставит упор не совсем на том слове. Гарри чуть усиливает окклюменцию, и возникает легкая царапинка, странное натяжение, словно подол одежды зацепился за колючки.       Риддл не просто обвился вокруг его щита, чтобы ловить утечки — он уже в поверхностных мыслях Гарри. Мерлин, и Гарри даже не заметил. Он закрывает глаза и очищает разум.       — Нет, не надо! — Риддл тянется к нему, будто, если он запустит пальцы в волосы Гарри, это помешает стенам сомкнуться.       Адреналин замедляет мир. Гарри не знает, от неожиданности это или потому, что он хочет растянуть этот момент как можно дольше. Он думает о том, насколько понятны его мысли — для Риддла они, должно быть, движутся как снитч в урагане.       — Не закрывайся от меня, — просит Риддл тише. — Не прячься.       Гарри поднимает щиты еще на уровень. Сопротивления нет. Риддл мог бы остановить его. Если уж на то пошло, Снейп показал Гарри, какую силу может проявить легилимент, оказавшись внутри. И тогда Гарри, кажется, понимает. «Я хочу знать о тебе все», вспоминает он. Теперь у него есть выбор. Устраивает ли его быть познанным?       Риддл ждет. Он не уговаривает, не давит, хотя мог бы заставить Гарри мурлыкать и стелиться перед собой одним движением пальцев.       Гарри прищуривается.       Риддл безмятежно смотрит в ответ.       — Пять минут, — говорит Гарри. Или пока Риддл не перейдет черту. Он уважал границы, когда лечил головную боль Гарри и на их импровизированном уроке патронуса. Возможно, он заслуживает шанса. Или, возможно, он прав, и Гарри дает людям слишком много возможностей причинить ему боль.       Том не спорит, словно знает, что это лучшее предложение, которое он получит, — ну конечно знает, думает Гарри с иронией. Ебучая легилименция.       Том фыркает. Его рука скользит вниз, теплом обжигая шею Гарри, а пальцы все еще перебирают пряди волос.       Руки Гарри находят талию Тома, повторяя их позу на балу, но если здесь и есть танец, то он происходит в голове Гарри. Он чувствует его — толчки и отступления, мягкое покачивание. Разум Тома похож на океанский прилив. Гарри раньше этого не замечал, так что либо это намеренная вежливость или отвлечение, либо Том делает что-то иначе, либо…       — Это сочетание твоей окклюменции и степени связи, — говорит Том, а затем вздыхает. — Раньше ты всегда был таким открытым.       Удар волн не так силен, как Гарри мог ожидать, учитывая, насколько Том был взвинчен ранее, и океан постепенно успокаивается, пока он наблюдает. Он не становится тихим и мертвым, как озеро, совсем нет. Скорее волны синхронизируются — возможно, с собственными волнами сознания Гарри.       — Ты уже делал это раньше?       — Это не то, что я могу делать мимоходом.       Пока Гарри размышляет, означает ли это «да» или «нет», он спрашивает:       — Ты делаешь так со всеми? — Он ощущает вспышку отвращения из ниоткуда.       — Нет. Я бы никогда не стал настолько сближаться со всеми подряд. — Лишь услышав яд в голосе Риддла, Гарри понимает, что отвращение, возможно, принадлежит не ему. — Большинство разумов безнадежно скучны или откровенно неприятны. Я едва их касаюсь, если могу этого избежать.       Гарри не хочет сейчас это разбирать. Он снова обращает внимание внутрь. Это совсем не похоже на атаки Снейпа, который перелистывал его воспоминания, пытаясь направлять его внимание. Том просто пропитывает его поверхностные мысли самим своим присутствием. Зачем? Показывает ли поверхность то, что он ищет? Гарри меняет темы: перечисляет применения драконьей крови, яркие моменты чемпионата мира между Ирландией и Болгарией, поездку на тележке в Гринготтсе.       Том позволяет мыслям приходить и уходить без вмешательства. Все, что он делает, — слегка приподнимает подбородок Гарри, когда тот машинально отворачивается.       Это означает долгий и очень неловкий зрительный контакт.       Глаза Риддла карие. Гарри развлекается, придумывая наименее лестные сравнения. Превзойти «зеленые, как свежезамаринованная жаба» Джинни будет непросто.       Карие, как Оборотное зелье.       Карие, как одно из самых пугающих драже Берти Боттс. Такие же неоднозначные — никогда не знаешь, шоколад это или дождевой червь, или кофе, или старая кожаная подошва.       Карие, как след на ковре после того, как собака протащила по нему…       — Гарри, — вздыхает Том.       Гарри ухмыляется.       Риддл приподнимает бровь, и у Гарри мелькает смутное предчувствие. Ой.       — Как давно ты называешь меня Томом в своей голове?       Гарри краснеет до кончиков ушей. Еще более неловко то, что он сам не знает. Это подкралось незаметно и стало привычкой прежде, чем он осознал.       Последние остатки плохого настроения Тома исчезают. Шелест волн становится легче, невидимая чужая сила обвивается вокруг него скорее как воздух, чем как вода, — и это странным образом подобно отголоскам веселья Гарри. Но Гарри теперь ужасно смущен, но все еще терзаем любопытством, так что он понимает: оставшееся веселье — не его.       — Ты становишься уязвим, пока делаешь это, да? Ты не можешь одновременно и закрываться.       Прилив точно вспыхивает.       — Профессор Снейп тебя этому научил? Или ты сам догадался?       — Догадался, — говорит Гарри. Он знает, что прав.       Волны становятся теплее. Гарри начинает чувствовать его — Риддл, кажется, впечатлен. По его лицу этого не скажешь. Наверное, вот каково быть легилиментом — постоянно заглядывать за кулисы.       — Да, — говорит Риддл. Океан трепещет волнами, бьется в опасном волнении. — Я вижу сквозь правду и ложь. Я вижу, как мысли переплетаются в реальном времени. Я касаюсь эмоций, которые окрашивают действия и подчиняют поведение.       Гарри думает, что это должно было бы его напугать, и, вероятно, позже ему еще предстоит ощутить страх, но сейчас он слишком занят размышлениями.       — Неудивительно, что ты такой обаятельный. Ты точно знаешь, что люди хотят услышать.       Но дело не только в этом. Риддл протанцевал по бальному залу, полному людей, которые вовсе не желали впечатляться, и все же оставил их очарованными. Он не просто обаятелен — он убедителен.       — Ты получаешь мгновенную обратную связь, — размышляет Гарри. — Все, что тебе нужно — это говорить и настраивать подход, пока их эмоции не встанут на место. Тогда любой сделает ровно то, что ты хочешь.       Ухмылка Тома становится зловещей.       — И он будет думать, что это была его идея с самого начала.       Блядь, это опасно. Как Гарри вообще должен сражаться на таких неравных условиях? Но он не может отступить. От одной этой мысли Гарри приходится закрыть глаза, чтобы выдержать очередной удар волн. У него перехватывает дыхание. Он знал, что у Риддла сильные чувства к неповиновению, но не осознавал, что тому это нравится настолько.       — Ты используешь легилименцию в дуэлях? — решается спросить Гарри, решив, что лучше выжать из Риддла несколько честных ответов, пока есть шанс. Прилив вспыхивает. — Используешь! Вот почему ты всегда на шаг впереди!       — Маленький хитрый ублюдок, — говорит Риддл, но волны пылают теплом.       Гарри приподнимает бровь.       — Если что-то не нравится — можешь уйти.       Рука Тома сжимается в его волосах в знак отрицания.       — Блядь, Риддл, — выдыхает Гарри. Если бы он был хоть немного менее потрясен, его разум давно бы перепутался от этого рывка. — И так достаточно сложно держать собственные мысли в порядке в бою, а ты решил еще и чужие читать и на ходу выстраивать стратегию? Как?       — Практика. — Разум Тома сияет возбуждением. — Я скоро устрою тебе наглядную демонстрацию.       Гарри морщится. Арена. Он надеется не встретить там Риддла, потому что не может представить, при каких условиях их столкновение может завершиться без смертельного ущерба для них обоих. Если Гарри доберется до кубка раньше него, Риддл, возможно, возненавидит его за разрушенные планы и угробленное будущее, но по крайней мере Гарри не придется убивать его просто чтобы выжить.       Рывок за волосы прерывает его уносящиеся мысли.       — Я не мог бы тебя ненавидеть. Даже если ты станешь совершенно невыносимым и разрушишь каждый мой план. — Уверенность Риддла подобна тяжелому пуховому одеялу. Гарри удается глубоко вдохнуть. — Забудь про арену. Давай так: дружеский спарринг. До трех побед из пяти. У каждого раунда может быть тема — например, только бытовые чары. — Внимание Гарри вгрызается в задачу клыками. Чары глажки могут быть достаточно мерзкими; полировкой пола можно контролировать поле; пересилить крахмальное заклинание, чтобы парализовать... — Или разрешить использовать каждое заклинание только один раз.       — Один раз каждому или один раз всего? То есть если я использую оглушающее, тебе уже нельзя? О, это был бы новый вызов, — говорит Гарри с отсутствующим взглядом. Это потребовало бы широты знаний, творческого использования магии и умной стратегии в куда большей мере, чем банальных силы и скорости. Было бы лучше сразу наложить все защитные чары, раз Гарри, вероятно, лучше Тома в уклонении? Металлический щит Тома выдерживает раздражающе много попаданий. Тогда что Гарри будет делать с заклинаниями, от которых нельзя уклониться? Призыв, трансфигурация…       — Значит, ты согласен?       Гарри никогда ничего не хотел сильнее. У него ноет все внутри от желания.       — Ни за что.       — Хм. — Холодная волна разочарования — именно то, что нужно Гарри, чтобы остыть.       — Ты не знаешь, что с этим делать, — понимает Гарри, и на его лице медленно расплывается улыбка. — Скажи мне, как ты манипулируешь эмоциями, чтобы изменить решение, которое не продиктовано эмоциями?       — Если бы я знал ответ, мы бы сейчас не просто стояли здесь.       Это быстрый пинок по уверенности. Может, легилименция и дает Риддлу огромное преимущество, но и Гарри не беззащитен. Гарри не спешит расслабляться. От него не ускользнуло, что Том мог сказать это только затем, чтобы усыпить его бдительность.       Океан в ответ закручивается раздраженными водоворотами.       Гарри фыркает.       — Попался.       Волны все еще теплые, все еще впечатленные, все еще искренние.       — Даже когда ты совершенно прозрачен, ты постоянно меня удивляешь, — говорит Том.       Гарри хищно улыбается. Тот всплеск, который он ощущает, идентичен всплеску адреналина, когда в последнюю секунду уворачиваешься от коварного сглаза. Гарри не может позволить случиться настоящей дуэли, но эта битва умов — хорошее утешение. Она отмечает все те же пункты. Это до неприличия весело.       — Как, черт возьми, тебя не распределили в Слизерин? Ты хитрее и проницательнее половины факультета вместе взятой.       Гарри обращается к воспоминанию, которое раньше не давало ему спать по ночам, — тому, что послало такой страх быть отвергнутым Джеймсом и Сириусом по его позвоночнику, что он едва не уронил Распределительную шляпу. «Ты мог бы стать великим; знаешь, все это у тебя в голове, и Слизерин поможет тебе на пути к величию, в этом нет сомнений». Это больше его не тревожит. Он пожимает плечами.       — Величие меня не привлекало, так что, полагаю, у меня хроническое отсутствие амбиций.       — Это определенно дисквалифицировало бы тебя, — говорит Риддл. — Какая жалость. Шляпа была права, у тебя есть потенциал. Но у многих есть потенциал; большинство из них никогда его не достигают.       Океан снова растекается волнами — вялый, как змея, греющаяся в… чем бы это ни было, чего он ищет. Не в тепле. Том не ищет привязанности или одобрения, и его не особенно интересует желание, которое Гарри никогда не может подавить в его присутствии.       — Твои пять минут вышли, — говорит Гарри. Примерно десять минут назад.       Волны становятся неприятно холодными, но начинают отступать.       — Ты ведешь себя странно покладисто. — Гарри ожидал какого-то сопротивления — либо силового, либо словесно-сладкого и страшно убедительного. Людям не нравится отказываться от того, что они желали столь долго и наконец заполучили. Но Риддл отступает — медленнее, чем вошел; может, он осторожничает, может, тянет время. Ему это не нравится, но он подчиняется, потому что этого хочет Гарри. Есть в этом что-то — в уважении.