With a resolute heart/С решительным сердцем

      — Еще раз! — приказывает Снейп.       — Если я до сих пор не понял, то уже и не пойму. — Гарри опускает руки. Это последний день тренировок. — Разве нам не стоит обсудить процесс интервью? Или как я вообще должен туда попасть, когда Амбридж бродит поблизости?       — Уже немного поздно для вас начинать заботиться о своем имидже.       — Тогда я просто скажу Министерству, чтобы шли нахер.       — Это не повод для шуток. Я слишком многим пожертвовал, чтобы вы все это пустили насмарку.       — Парой недель вашего времени, парой скучных семинаров, — за которые Гарри все еще не чувствует ответственности, даже если Амбридж устроила их, чтобы сорвать его обучение. Снейп это заслужил. — Вы не понимаете. Вы ничего не отдали в своих Играх.       Снейпу не пришлось идти против своей природы, становясь убийцей.       — Я пожертвовал всем.       Гарри сыт по горло немыми угрозами.       — Вы гнались за славой. Только потому, что не получили желаемого и потеряли то, что уже имели…       — Вы хоть на мгновение допускаете, что если бы я действительно бездумно делал все, что хотел, то заключил бы союз с Джеймсом Поттером? — Снейп презрительно усмехается. — Как вы думаете, кто начал этот союз? Ваш инфантильный отец, который никогда не видел общей картины, — вы правда думаете, что он горел желанием довериться скользкой змее?       Это риторический вопрос, но Гарри читал старые газеты, и ему определенно не нравится то, на что намекает Снейп.       — Моя мама начала…       — Лили с самого начала ненавидела вашего отца. Он был задирой, который цеплялся к одноклассникам, потому что его обожавшие родители могли осыпать его похвалой и вниманием только издалека. Мне потребовалась неделя, чтобы убедить ее забыть о годах склок и действовать прагматично.       — И к чему, собственно, вы ведете? Ладно, допустим, это была ваша идея. Значит, это был ваш выбор — сблизиться с мальчишкой, который над вами издевался. Выбрали забыть старые обиды и быть прагматичным, как вы выражаетесь, потому что вы хотели его использовать. — А потом попытаться убить обоих его родителей, если Сириус прав на этот счет, но Гарри так не думает.       — Выбор! Вы вообще слушали хоть что-нибудь из того, что я говорил последние восемь недель? Есть только один выбор: делать все, что нужно, чтобы выжить…       — Или сделать недостаточно, и умереть. — Он слушал. Часто игнорировал, но слушал. Он и сейчас слушает, и вот то, что он слышит: возможно, Снейп не хотел использовать Джеймса. Возможно, на бумаге Снейп им воспользовался, но, оказавшись в безвыходном положении, отсутствие контроля сделало это больше похожим на то, что ему пришлось принять спасательный круг от последнего человека в мире, которого он хотел бы благодарить. Если бы единственным выходом Гарри из сложной ситуации было принять помощь Драко Малфоя, это, мягко говоря, бесило бы.       Если и были сомнения, Снейп развеивает их.       — Я сделал то, что должен был. Шансов у нас с Лили почти не было: так уж вышло, что мы родились не в богатых семьях, были слишком молоды и не имели никакой общественной поддержки. А вот у вашего отца и денег было в избытке, и семейное имя было громким и незапятнанным. Обстоятельства вынудили нас ухватиться за это — за нашего великодушного спасителя. Он был настолько самоуверен, что думал, будто может позволить себе выбирать союзников. Он был рад, что Лили пришла к нему за помощью, но меня он заставил умолять. — Уголок губ Снейпа дергается, и летят брызги слюны, потому что последнее слово он произносит подобно проклятию.       Гарри морщится. Вот почему Снейп все еще держит обиду.       — Но я добился его сотрудничества. Мы сплели историю, которую хотело видеть Министерство. Все вокруг него, потому что он должен быть главным героем — чистокровный плохиш, которому нужно было лишь придать немного лоска, чтобы он засиял. Он, попавший в обреченный любовный треугольник, где двое должны были умереть. У него заканчивалось время, чтобы завоевать девушку, прежде чем он будет вынужден отдать ее смерти или ее же старому другу из враждебного факультета — соперника за ее внимание, — а значит, этот мальчик должен быть злодеем. Роль, для которой я был рожден, — говорит он, и каждое клише звучит все более презрительно. — Я наблюдал, как игра становится правдой, и лишь притворялся, что вмешиваюсь. Ей самой было бы безопаснее, реши Министерство она принадлежит ему.       Гарри поправляет себя: вот почему Снейп носит в себе достаточно злости, чтобы вымещать ее на сыне Джеймса Поттера.       Это, должно быть, невыносимо. Наверняка именно поэтому Снейп все еще проклинает имя Поттера. Но голос Снейпа становится ниже, и с нарастающим ужасом Гарри откладывает мысль о том, что хуже быть не может.       — Если победу не одерживают чистокровные, то остается только один исход, который примет Министерство: злодей в конце их предает, пытается украсть славу, но проваливает дело, в полной мере демонстрируя, что он — ни что большее, чем полукровка-полудурок, каким ему и до́лжно быть, — он завершает извращенную историю взмахом мантии и в два шага нависает над Гарри. Над Гарри, который сказал, что Снейп ничем не пожертвовал. Мерлин. — Чем я не пожертвовал?       Их жизнями, понимает Гарри. Достоинством, доверием, дружбой — всем, кроме их жизней.       — Я все еще жертвую, — говорит Снейп. Его взгляд скользит от глаз Гарри к его волосам, и выражение лица внезапно становится полно ярости. Он резко отступает, поворачивается спиной, чрезмерно кипящий злостью, чтобы смотреть на него. — Вы думаете, когда сочиняешь историю для всего мира, можно снять костюм, как только все закончится? Это никогда не заканчивается. Я ясно дал это понять, но ваш глупый отец не мог держать рот на замке. Он получил все, и все равно хотел больше. Ему нужно было похвастаться, какой он умный, присвоить себе всю заслугу за то, что перехитрил Министерство. Он выставил их дураками, и они этого не забыли.       Гарри хмурится в замешательстве.       — Взять на себя заслуги… нет, он взял на себя вину.       — Ваш отец не был святым, Поттер. Он не брал на себя чужую вину и не прикрывал всех подряд. Скорее наоборот, чаще именно из-за него люди и оказывались на дне.       — Он был верным до последнего вздоха, — говорит Гарри. — Вы знали моего отца. Вы знали, что он защитит Лили ценой своей жизни. Именно поэтому вы выбрали его для своего плана, разве нет? Ну так он делал это не потому, что любил ее. Он был предан всем, кто был на его стороне, и это включало и вас.       — Верный! Это из-за него все развалилось. Он не смог сохранить один жизненно важный секрет. Мы могли прожить эту историю до конца наших дней, но, полагаю, гриффиндорцы слишком благородны, чтобы лгать. И вы думаете, он взял на себя вину — какая нелепая мысль! Никто и не знал, что все это было фарсом, пока он не начал говорить.       — Это не так было. Министерство узнало, что вы общаетесь с Лили, что вы на самом деле не враги, — сердце Гарри сбивается с ритма, и несется, отчаянно бьется в грудной клетке, когда он понимает: — И если вы не враги, значит, они поняли, что и вся остальная история была обманом.       — Именно поэтому мы пытались держать нашу дружбу в секрете. Мы не были идиотами, наивный вы мальчишка!       Гарри качает головой.       — Распорядители Игр знали еще до того, как отец все раскрыл. Яксли пытался его шантажировать.       Снейп резко поднимает голову. И… о, Гарри ошибался. Он предполагал, что Министерство пыталось шантажировать и Снейпа, но зачем им это, если у Снейпа не было того, что им нужно? Снейп не знал.       — Он взял на себя вину, — повторяет Гарри, потому что то, что он понял в тот момент, только сейчас оседает и тянет за собой новые осознания. — Министерство хотело сохранить это в тайне, чтобы не потерять лицо, и хотело держать отца на поводке, и использовало бы маму как удавку. Но вы им не были нужны. А вы создали этот союз — вас бы однажды нашли мертвым в канаве. — Гарри закрывает глаза. — У вас не было ничего, на что можно было бы опереться. А у отца была семья, деньги, репутация, статус крови — он мог выдержать удар. И он сделал это громким публичным скандалом, чтобы Министерству было еще хуже, если бы он вдруг исчез.       — Они нас не раскрыли. Мы были так осторожны, — говорит Снейп, и в его глазах вспыхивает застарелый страх. — Нет, это была не наша вина. Ваш отец должен был как-то себя выдать. Никто больше не знал, что мы остались друзьями после арены.       — Конечно, другие знали. Друзья отца, например, — они сказали ему, что происходит.       — Лили рассказала вашему отцу. Он знал с самого начала. Он, должно быть, рассказал своим друзьям.       — Сириус сказал, что они сами это выяснили.       Снейп замирает.       — Они не могли. Мы использовали защитные заклинания от анимагов и чары против подслушивания — все. Даже крыса не могла нас выследить.       — У них была карта. Она показывает, где находится каждый в замке. Вот как они узнали. Но они тоже не дураки, они держали это в секрете… ну, или не держали.       — Петтигрю, — шипит Снейп.       — Это явно был он. Он так быстро продвинулся в Министерстве. Вряд ли вышло бы без этого — у него не было власти, денег, и практически не было связей, кроме… О. Связи. С врагами Гриндевальда — с выжившими, которые его обманули. С Дамблдором. — Гарри словно не до конца в своем теле. Разум оцепенел. Слова просто срываются с языка. Петтигрю был их другом. Они только что прошли через ад и выжили вопреки всему, и Петтигрю их предал. — Он продавал информацию.       — Продает, — говорит Снейп, и глаза его становятся жесткими и холодными. — Он продает информацию. Его положение в самом сердце Министерства делало его ценным для Ордена. Достаточно ценным, чтобы прощать очевидные промахи, когда миссии шли не так. Он водит нас за нос, время от времени подбрасывая полезные сведения… Экспекто Патронум!       Огромная кошка проносится по комнате и останавливается перед ними. Гарри узнает ее до самого кончика хвоста.       — Мама, — хрипит он.       Снейп не смотрит на него.       — Передай сообщение Фениксу и Ласке: я был прав, у нас проблема с крысой.       Львица трется мордой о плечо Снейпа, затем делает то же самое с Гарри, после чего прыгает сквозь стену. Снейп смотрит на камень, где она исчезла, пальцы сжимаются вокруг палочки.       Плечо Гарри покалывает. Он хочет спросить, но Снейп все еще опасно напряжен.       Петтигрю — шпион. Двойной или тройной агент. Он угроза, а значит, пора действовать, а не останавливаться и думать о том, что это значит для Ремуса и Сириуса и как Гарри должен им об этом сказать. Тем более не стоит гадать, умерли ли его родители, не узнав о предателе. Гарри поднимает щиты, очищает разум и пытается мыслить рационально.       — Петтигрю служит Гриндевальду или играет на обе стороны, пытаясь извлечь наибольшую выгоду?       — Мне все равно, — тихо говорит Снейп. — Мне все равно, было ли это случайностью. Мне все равно, вытянуло ли Министерство секреты из него на дыбе. Мне все равно, обменял ли он информацию, чтобы спасти тысячу голодающих сирот.       Снейп поворачивается, и Гарри инстинктивно делает два быстрых шага назад.       — Гриндевальд узнал, что Лили и Джеймс были членами Ордена, и теперь мы точно знаем, как. Их убили, чтобы послать остальным членам Ордена сообщение. Министерство могло выбрать кого угодно, но выбрало их, потому что уже ненавидело вашего отца. Петтигрю дважды подписал им смертный приговор.       Именно о том Гарри старается не думать. Он крепко зажмуривается и трет ноющий лоб. Пальцы задевают шрам. На мгновение он кажется влажным — теплым — липким. Гарри дергается, словно обжегшись.       На его пальцах нет крови.       Он глубоко вдыхает и сдерживает желание стереть густую влажную дорожку, прежде чем она потечет в глаза, потому что он помнит соленое жжение и…       Это всего лишь ощущение.       Он снова очищает разум, но через мгновение сбивается. Он все еще это чувствует. Проклятье, окклюменция не может подвести его сейчас. Гарри не может позволить себе сейчас все это осмысливать. Ему нужно сосредоточиться на арене. Он не может быть поглощен тем, что произошло девять лет назад и что он уже точно не может изменить.       Ему придется рассказать Сириусу сегодня вечером. Дамблдор должен бы, но может и не сделать этого. Гарри понятия не имеет, как это сделать.       Еще одна деталь встает на место.       — Петтигрю рассказал Министерству об анимагической форме Сириуса. Когда показали запись прощаний семьи, он мог просто указать на зеркало и сказать, что это та самая собака. Вот как Амбридж узнала.       Мерлин, сколько жизней разрушил Петтигрю? Сколько раз он разрушал жизнь Гарри?       Джеймс и Лили умерли. Ремуса публично раскрыли как оборотня. Сириус в бегах, спасает свою жизнь. Четверо родителей, вынужденные оставить его.       Ему нужно очистить разум. Он не может очистить разум. Ему нужно полетать, чтобы очистить голову, чтобы очистить разум.       — Мне нужно идти.       — Что? Поттер, вернитесь сюда! Не смейте творить глупости!       Гарри не вымещает свою злость на чиновниках Министерства и не ищет омнинокль, чтобы повыкрикивать угрозы, или что там еще воображает Снейп, но то, что он делает, все равно, вероятно, довело бы Снейпа до аневризмы.       Он не хочет быть один. Занавески у Гермионы задернуты. Свечи потушены. Она проснется, полная решимости помочь решить его проблемы. Гарри представляет, насколько темнее стали круги под ее глазами, и у него не хватает сил лишить ее тех ничтожно малых часов сна, что она себе разрешает.       Комната Тома тоже темная, но окно и занавески открыты.       Гарри обнаруживает, что спотыкается по половицам еще до того, как решает приземлиться. Он едва успевает удержаться за комод — едва — и стряхивает сосульку из своих волос. Он моргает, глядя на нее, затем проводит рукой по жестким, растрепанным ветром прядям и выбивает еще несколько. Он снова моргает. Он не помнит, чтобы ему было так холодно или чтобы он вообще успел пробыть так долго на улице.       — Гарри?       Гарри щурится. Силуэт приподнимается среди одеял. Гарри едва различает его волосы и резкую линию челюсти, которую вычерчивает лунный свет.       — Я… я просто… — заикается он. Не может заставить рот слушаться, но нужно — нужно подобрать самые верные слова, чтобы убедить Тома позволить ему остаться.       Уголок одеяла приподнимается. Том не двигается, чтобы вылезти из кровати. Он просто держит его.       Мысли Гарри спотыкаются и летят кубарем. Он направляется туда и до конца не верит в происходящее, пока не оказывается рядом с кроватью, и Том слегка сдвигается, освобождая место. Том не выгоняет его, когда Гарри торопливо забирается внутрь, и не кусает за руку, когда та зависает в дюйме над его грудью.       — Можно?       Том хватает его за локоть, вцепляется в рубашку Гарри и затаскивает на себя. И тут же разражается длинной вереницей невнятных шипений, ругательств и угроз смерти.       — Проклятье, как же холодно, ты ублюдок.       Но стоит Гарри попытаться отстраниться, пальцы Тома превращаются в когти.       — Даже не смей. Ты это устроил — теперь тебе и греть меня.       Гарри цепляется за это жалкое оправдание — и за Тома — обеими руками. Том вознаграждает такое послушание сонным поглаживанием по голове. Гарри бы подумал, что тот снова уснул, но длинные пальцы перебирают его волосы, оставляя их сухими и теплыми.       Сосульки были единственным, что мешало Гарри спрятать лицо в шее Тома. Он ворочается, пока не устраивается удобнее и тяжело выдыхает.       — Мешок костей, — снова ворчит Том и властно укладывает Гарри так, как ему нравится. В итоге Гарри оказывается каким-то образом еще ближе, так, что удобно им обоим. Умный Том. Всегда решает любые проблемы.       Гарри открывает свой разум. В одно мгновение Том узнает, что сделал Петтигрю.       — Отстой, — кратко говорит Том. — Спи. С тобой разберусь сейчас, с ним — завтра.       Один миг пальцы перебирают волосы Гарри. А в следующий — ну, пальцы все еще в его волосах, но сквозь окна уже льется слабый утренний свет.       Гарри не помнит, чтобы ему снились кошмары, но не может выдавить из себя ничего, кроме легкого удивления по этому поводу. Чувства странно притуплены, почти как будто он выплакал их до дна. Он больше не ощущает призрачной крови на лбу. Под тяжелым одеялом на спине и с твердым телом под ним он снова чувствует себя пришедшим в равновесие, крепко связанным с землей. Это… не так уж плохо.       — Который час? — бормочет Гарри в грудь Тома.       — Около половины седьмого.       — Фу. — Если Том скоро не выйдет, авроры войдут. Гарри не хочет двигаться, но оттенок этого чувства за ночь изменился: он не хочет двигаться, потому что ему удобно, а не потому, что он настолько хрупок, что малейший толчок разобьет его на куски. И он не знает, продлится ли это, если он снова останется наедине со своими мыслями.       — Утром спешить нужды нет. Экзамены начинаются в десять. Потом ничего в расписании нет до завтрашней церемонии взвешивания палочек. — Том зевает, вытягивая длинную шею.       Гарри поднимает голову. Очки куда-то делись, но он достаточно близко, чтобы увидеть Тома по-новому, и разглядеть взъерошенные волосы, перекошенную рубашку, и сонную расслабленность. Он возмутительно красив. Если бы Гарри не ввязался в это прошлой ночью, движимый чувством прямо противоположным возбуждению, он был бы в серьезной беде.       Том выглядит слишком довольным собой, решает Гарри, и тут же проверяет свою окклюменцию.       — Ты засыпаешь у меня на руках, но все еще мне не доверяешь, — говорит Том. В его голосе нет обиды, только любопытство. — Обычно я последний, кому люди решают довериться.       Гарри не собирается сейчас разбирать на полутона это заявление. Позже он, возможно, изучит намек на то, что Том доверяет ему, и что он из этого получает — говорит ли об этом Гарри или лжет. Разум Тома обвивается вокруг Гарри так же тесно, как Гарри обвивается вокруг Тома. Его щиты ослабли во сне, но лишь настолько, чтобы пропускать эмоции. Нахер все. Пусть будет так.       — Тебе стало немного лучше, — говорит Том.       Гарри поражает тихое веселье в его тоне. Это так в духе Тома — скорее делать наблюдения и констатировать факты, а не задавать вопросы.       — Ну, если с тобой теперь все в порядке, я могу пойти разобраться с твоей крысиной проблемой.       Гарри моргает. Он не ожидал, что Том сдержит слово.       — Как?       — Передам сообщение нужным людям.       Звучит так, будто придется вставать с кровати. Гарри обнаруживает, что энтузиазма у него от этой мысли меньше, чем хотелось бы. Если только…       — Ты уже можешь создать телесного патронуса?       — Хм. Сегодня еще не пробовал. — Видимо, ощущая достаточно уверенности, чтобы попытаться, Том поднимает руку. Его кобура влетает ему в ладонь, и он легко извлекает палочку. Он пробует. Уже близко — форма определенно есть, но в итоге она распадается обратно в щит. — Да, мне придется тихо уйти. — Они оба вздыхают. — Мы поймаем Петтигрю. Если люди Дамблдора не доберутся до него первыми.       — Дамблдор не верит в полезность наказаний. Максимум, что он сделает, — перестанет использовать его как шпиона, — мрачно говорит Гарри. То есть, если ему не покажется, что Петтигрю, продолжающий снабжать Министерство ложной информацией, более полезен.       Том проводит пальцами по выступам его позвоночника.       — Ему это с рук не сойдет, — обещает он. — Ты отомстишь.       — Я хочу правосудия.       — Какая разница?       — Если я причиню ему боль, мне не станет лучше. Это не то, чего я хочу.       — О, — говорит Том. Наступает пауза, пока он пересчитывает планы: — Значит, ты не хочешь, чтобы он страдал перед смертью?       — Нет! — слегка ошарашенно восклицает Гарри.       — Он должен умереть. Он слишком много знает о тебе. Оставлять его в живых — риск, — говорит Том. Но Гарри возражал не против смерти Петтигрю. Он, в конце концов, не Беллатрикс. Ему не нравится причинять людям боль, даже в ответ. Том слегка дергает его за прядь волос. — Если ты не собираешься пускать меня в свои мысли, мне нужна другая форма обратной связи, чтобы оптимизировать подход. Желательно словесная.       Гарри задумывается.       — Я хочу, чтобы его лишили должности и власти. Я хочу, чтобы все узнали правду. Я хочу, чтобы они узнали, что Гриндевальд был замешан.       — Заставить Петтигрю смотреть, как он теряет все, что приобрел. Заставить его жалеть, что он причинил тебе боль, до самого дня своей смерти. Да, очень уместно, — вольно переводит Том. — Хм. Мой контакт, вероятно, все равно согласится сотрудничать.       — Кто?       — Регулус Блэк. Он должен быть достаточно мотивирован, но не полностью лишен сдержанности.       Петтигрю отвернулся от своей названной семьи, предал Сириуса — о, Регулусу это не понравится. Гарри скажет Сириусу, потому что тот имеет право знать, но Сириус ничего не сможет с этим поделать. Регулус же постоянно находится в том же здании, что и крыса. Идеально. Гарри не может послать Регулусу патронуса — тот работает в странные часы и редко бывает один, — но, похоже, Том может передать сообщение кому-то, кто сможет связаться с ним незаметно.       Гарри обмякает от облегчения. Все решено.       Том издает довольное мурчание, точно объевшийся кот.       — Ты одобряешь.       — Мм.       Гарри так давно не чувствовал тепла; оно убаюкивает его, и возня Тома не вытягивает его из дремоты. Риддл никогда не позволяет себе ничего столь недостойного, как объятия или прикосновения на людях, и, похоже, компенсирует это постоянным поддеванием и словесными тычками, но Гарри заметил, что наедине он снисходит до такого чаще. Теперь пальцы Тома будто исследуют его вслепую: сравнивают текстуру волос Гарри с кожей костяшек, с рукавами, с шершавой кожей на локтях, с его грубыми ногтями. Они могут валяться еще полчаса до конца комендантского часа, и находят оправдание понежиться еще четверть часа сверху, прежде чем прикосновения Тома становятся чуть более нетерпеливыми, и Гарри позволяет ему подняться.       По мнению Гарри, следующие три дня у него свободны. У него есть стопка непрочитанных книг и ежедневные тренировки, на которые можно рассчитывать, пока Снейп занят официальными делами турнира, но он совершает ошибку, упоминая об этом Гермионе.       — Гарри! Это экзамен!       — С Амбридж.       — И с распорядители игр! Это единственный шанс показать им то, что мы скрывали.       В этом году — нет. Риддл сможет вытащить детали выступления каждого прямо из умов экзаменаторов.       — Наши оценки зависят не только от экзамена. Снейп сказал, они учитывают весь период подготовки, и к тому же это скорее показатель рейтинга одобрения. — И всем уже должно быть очевидно, кого именно одобряет Министерство. Какая идиотская трата времени. — Они уже решили наши баллы. Вся эта чушь про секретность экзаменов ради интриги — полная херня; сессии не записываются, чтобы они могли подгонять цифры как хотят.       — Может, они и приняли общее решение, но экзамены все равно должны что-то значить. Как минимум, они покажут, как ты ведешь себя под давлением. Один-два балла тут и там могут сильно повлиять на средний результат.       — И что я вообще могу сделать такого, чего уже не видели омнинокли? — размышляет Гарри. Патронус, может быть, но без палочки он не сможет. Палочка — серьезное ограничение; без нее он не может показать большинство впечатляющих вещей. Беспалочковая магия могла бы впечатлить сама по себе, но ее просто засчитают как доказательство, что он мог устроить все те розыгрыши. Лучше держать это в тайне как можно дольше. — Они видели дуэли и уже знают, что я анимаг.       — Они не видели твою животную форму.       — Хм. — Гарри совсем не хочет давать Амбридж или Риддлу достаточно информации, чтобы они могли организовать ловушки специально под него.       — Ты должен придумать что-то еще. У нас десять минут. Они будут ожидать, что ты приложишь хоть немного усилий, — говорит Гермиона. — Смотри, у меня есть расписание. Думаю, если я добавлю рунный элемент в это заклинание, смогу включить магический язык, например, русалочий.       — Это здорово, но не имеет значения, потому что Амбридж с ума сойдет, если увидит меня, — и неизвестно, на ком она сорвется. — Я туда не пойду.       — Гарри!       — Где ты был?       — Это была Амбридж, это она держала тебя взаперти и пытала?       — Что ты помнишь? Какой сегодня день?       — Ты сбежал из подземелий?       — Ты сбежал из замка?       — Эй, эй! — Гарри выигрывает короткую паузу и спешит ее заполнить, пока кто-то другой не начал говорить. — Я в порядке. Я был в замке, не в подземельях. Амбридж понятия не имела, где я.       — О, слава Мерлину.       — Это может быть оборотное зелье. Скажи что-нибудь, что сказал бы только настоящий Гарри Поттер.       — Отъебись, Роджер, это я.       — Это не звучит как то, что сказал бы только Гарри Поттер.       — Эй!       — Вообще-то, Роджер, мы можем поговорить? — спрашивает Гарри. Ему нужно понять, в каком положении сейчас находится альянс. Но прежде чем он успевает получить ответ, он слышит топот и оборачивается навстречу неизбежному, поднимаясь на носки.       — Мистер Поттер! — Амбридж в ярости. Она вытаскивает палочку и замирает в стойке в нескольких метрах. Два аврора расходятся по сторонам — похоже, она все еще цепляется за жалкие крошки власти.       Остальные чемпионы отходят от Гарри, выходя из зоны возможного урона. Гарри не собирается жаловаться — так, если что, будет проще убежать.       Последняя неделя не пощадила Амбридж. Всклокоченные волосы, помятая мантия. Должно быть, тяжело, когда твой карточный домик грез внезапно оказывается вынужден балансировать на лезвии ножа. Она и вправду не может позволить ему еще сильнее все пошатнуть.       — Если вы оставите меня в покое, я буду приходить на все мероприятия, на которые обязан являться, вовремя и соблюдать правила, — спокойно говорит Гарри. — Вы можете попытаться схватить меня, чтобы допросить, наказать, сделать из меня показательный пример или просто самоутвердиться, чтобы почувствовать себя лучше, но я исчезну. Вы не найдете меня до самой арены.       Краем глаза Гарри видит, как Роджер резко бледнеет, а Седрик делает шаг назад.       Даже Риддл не выкладывал ей ультиматум так прямо. Гарри даже любопытно, как Амбридж с этим справится. Самое разумный вариант для нее, чтобы удержаться у власти, — сохранить видимость мира ради омниноклей, но это означало бы уступить Гарри, а с ее навязчивой потребностью в контроле она может не выдержать признания поражения.       — Непрохождение квалификации или отказ от интервью сильно ухудшат ваши шансы, — пытается она проверить его блеф.       Гарри, однако, не блефует.       — Мне плевать на соблюдение традиций ради самих традиций, и особой пользы в них я тоже не вижу. Вы уже решили мою оценку, и спонсоры уже давно составили обо мне мнение. — Сейчас его заботит только то, как сделать свою жизнь максимально простой, и как именно — зависит от Амбридж. — Так что?       — Не думайте, что сможете обманом заставить меня вернуть вам палочку. Я не дам ее вам на время экзаменов.       Он пожимает плечами. Ему это даже в голову не приходило.       Амбридж прищуривается.       — Вы будете прилично вести себя на интервью, и не будете делать провокационных заявлений?       — Я буду отвечать только на те вопросы, которые мне зададут, — соглашается Гарри.       Она заметно колеблется. Возможно, ее достаточно пугает непредсказуемость интервью — живых интервью, — чтобы склонить чашу весов.       — Если вы хоть на шаг выйдете за рамки…       И ему лучше взять высокий темп с самого начала.       — Я понял.       Амбридж не доверяет ему и сопровождает их туда, где они будут ждать начала: в учительскую. Она уходит в соседний класс только когда экзамены вот-вот должны начаться, и только после того, как еще раз подозрительным взглядом окидывает комнату, словно он может быть заразным и передать свое безумие всем окружающим.       — Черт возьми, ты заставил ее отступить, — бормочет Роджер, широко раскрыв глаза. — Непреодолимая сила встретила неподвижный объект. Может, им стоит это учесть в твоей оценке.       Гарри согласился на доводы Гермионы только потому, что хотел поговорить с членами альянса, но с этим придется повременить. Учительская уютная. И Беллатрикс прямо здесь.       Гарри закончил с исследованием в первый час. Ко второму новизна прошла, и он смотрит в потолок, который выглядит почти так же, как и везде. У профессоров здесь хороший ковер. Экзаменаторы все еще не добрались до учеников Хогвартса.       — Не могу поверить, что ты меня на это уговорила. Я мог бы читать книгу. Или играть сам с собой в шахматы и проигрывать — я нашел набор, где черные играют сами по себе, это дьявольски сложно. Или пытаться летать сразу на двух метлах.       — На двух метлах — это как, стоя? — Гермиона косится на него. — Думаю, тебе на пользу пойдет вылазка в общество.       Гарри вздыхает.       — Да, наверное.       — Надеюсь, твои жалобы означают, что у тебя закончились занятия, потому что ты уже точно решил, что им покажешь, — Гермиона приподнимает бровь.       Седрик, похоже, не строит на этот счет беспочвенных надежд. Гарри ловит краем глаза, как тот наклоняется, чтобы скрыть ухмылку.       — Пожалуй, я мог бы подшутить над Сторонниками превосходства. Зайти и через пять секунд выйти, бросив что-нибудь вроде того, что мне не нужно десять минут, чтобы доказать, что я способен.       — Тогда лучше заранее подготовь ответы на насмешки о твоей выносливости, — тянет Роджер.       Гарри фыркает.       Романов возвращается с надутой грудью, чтобы похвастаться своим выступлением перед другими Сторонниками. Риддл умудряется выглядеть вежливо заинтересованным, но Гарри готов поставить свой счет в Гринготтсе, что тот у себя в голове занимается арифмантикой или чем угодно другим, что в любом случае будет менее скучным, чем выслушивание похвальбы Романова.       У Романова нет причин возвращаться после своей сессии; все они сидят и ждут здесь вообще только из-за приказа Министерства.       Наконец, после того как Гермиона возвращается и несколько минут торопливо щебечет в постэкзаменационной дымке тревоги, умудряясь поднять уровень стресса у всей комнаты, называют имя Гарри. Он поднимается с пола и направляется в следующую комнату.       Большие красные цифры начинают отсчет. Гарри задерживается на мгновение, чтобы взглянуть на взрослых в хорошо защищенной секции. Крауч-старший занял центральное место; прихвостни тянутся к его власти, вежливо проталкиваясь вперед, чтобы устроиться вокруг нового главнокомандующего. Амбридж оттеснили в угол, но сам факт, что она вообще здесь, когда вокруг нет омниноклей, которые требовали бы соблюдения правил приличия, красноречиво говорит: она по-прежнему пользуется благосклонностью Гриндевальда. Она старается выглядеть важной, задрав нос, будто сама выбрала этот угол. Впервые у нее нет планшета — она не хочет, чтобы ее приняли за одну из тех невзрачных помощниц на периферии, кому поручена черновая работа по ведению записей. И важные, и неважные люди теперь смотрят на Гарри, но он ожидает, что верхушка скоро отвернется — обсуждать его недостатки или просто погоду.       Гарри отбрасывает расплывчатый, неубедительный план, который он наспех придумал. Он берет еще одно мгновение. И еще.       Крауч демонстративно прочищает горло.       — Вы можете начинать, мистер Поттер.       — Конечно, — покладисто кивает Гарри.       И он смотрит еще немного.       Осталось девять минут.       Гарри наблюдает, как недоумение сменяется раздражением на одном лице за другим. Он пытается угадать, кто будет соображать дольше всех. Не Амбридж — она прекрасно понимает, что он делает. Она уже наливается пурпуром. Крауч хмурится на нее, и Гарри понимает: она, вероятно, хвасталась, как уладила его недавние проблемы с посещаемостью, и как заставила его подчиниться.       Восемь минут. Гарри решает подержаться еще немного — просто ради нее.       — Мистер Поттер…       Гарри поднимает палец.       — Я сосредотачиваюсь.       Он принимает серьезное выражение лица, и это покупает ему минуту любопытства у некоторых, прежде чем раздражение возвращается с утроенной силой. Они подозревают, что он играет с ними, и им не нравится быть невольными участниками его игры.       Ирония восхитительна.       Семь минут.       Помощники выглядят скучающими. Многие важные шишки уже повернулись к своим разговорам и игнорируют его, но некоторые недостаточно сообразительны, чтобы понять: единственный способ выиграть — не играть. Именно этих Гарри будет дальше с удовольствием выводить из себя.       Шесть минут.       Амбридж сдается первой.       — Мистер Поттер, неспособность относиться к вещам серьезно крайне негативно скажется на вашей оценке.       На Гарри это впечатления не производит.       — Я отношусь к вещам очень серьезно. Как только я на что-то решаюсь, я всегда довожу это до конца. — Он не смотрит демонстративно на часы только потому, что ему может понадобиться правдоподобное отрицание.       Ноздри Амбридж раздуваются, и Гарри едва не смеется.       Пять минут.       Они заставляли его часами сидеть перед ними по одному только слову. Они не выносят, когда роли меняются всего на несколько минут. Еще чуть-чуть, и Амбридж может довести себя до апоплексии.       Четыре минуты.       Некоторые из них говорят о нем. Слова вроде «дерзкий» и «бездарный» звучат все громче, на случай, если он не расслышал с первого раза.       Три минуты.       — Вы собираетесь нам сегодня что-нибудь показать? — спрашивает Крауч.       — Да.       Наступает выжидательная пауза, прежде чем Крауч осознает бесполезность этого пути.       — Не хотите уточнить? — сухо осведомляется он.       — Трудно описать. Придется продемонстрировать.       — Ну? — требовательно торопит он.       — Трудно, когда вы все смотрите. — Все трое. Это выступление не для публики.       — Тогда, возможно, вам стоит попробовать что-то другое, — цедит Крауч сквозь зубы.       Гарри смотрит на таймер. Две минуты.       — У меня еще есть время, и, думаю, вам захочется это увидеть. Просто это занимает немного больше времени без палочки.       Его искренняя, блефующая манера выигрывает еще минуту, в течение которой экзаменаторы нетерпеливо поглядывают на часы.       Когда остается сорок секунд, Амбридж решает, что этого достаточно.       — Спасибо за столь наглядную демонстрацию вашего таланта и темперамента, мистер Поттер.       Крауч хмурится — она взяла на себя инициативу. Она сжимает зубы и отступает.       — Вам есть что сказать в свое оправдание? — строго спрашивает Крауч.       Мерлин, сколько способов у Гарри ответить на этот вопрос! Но хотя он готов действовать им на нервы еще часами, он не хочет, чтобы они потребовали его крови.       — Как я уже сказал, лучше показать.       Он резко выкручивает и усиливает Люмос настолько, что избыток энергии превращается в резкий хлопок — словно удар кнута, — а затем трансформируется. В мгновение ока — если бы все глаза в комнате не были зажмурены — его тело сжимается в крошечный шар, и он проносится к двери. Он обращается обратно, потому что дверная ручка сама собой, к сожалению, не повернется. Это занимает не дольше одного удара его крошечного, быстрого сердца, так что когда Гарри поворачивается к судьям, он с удовольствием наблюдает, как их слезящиеся глаза резко переводятся на его новое положение, — а затем приходит шок.       — Что произошло? Что он сделал?       Цок. Кто-то не успел проследить. Как жаль, что здесь нет омниноклей, чтобы прокрутить это в замедленном темпе.       — Аппарация в Хогвартсе невозможна. — Крауч выглядит оглушенным.       — Это не совсем так. Домовые эльфы, например, вполне на это способны, — Гарри кланяется и выходит.       В коридоре есть омнинокли, и один уже ужасно нацелен на него, как раз, чтобы запечатлеть, должно быть, до неприличия самодовольную ухмылку.       — Повеселился? — спрашивает Гермиона, и если в ее голосе звучит смирение, то потому, что она слишком хорошо знает, что эта его усмешка значит.       — Очень, — отвечает Гарри, затем поворачивается к Амелии. — Им может понадобиться несколько минут, чтобы прийти в себя. Не волнуйся, это не из-за тебя.       Следует укол в его мысленные щиты.       Внимание Гарри мгновенно переключается. В тот миг, когда его глаза встречаются с глазами Тома, сила вторжения усиливается, но настойчивость самого требования смягчается. Том проводит рукой по своим волосам — для всех остальных это праздный жест. Для Гарри — напоминание и просьба. Гарри не сможет понять, доброжелательность ли заключена в этом движении или нет, пока, так сказать, не попробует.       Гарри медленно опускает щиты, готовый захлопнуть все в любой момент.       Океан просачивается сквозь мельчайшие трещины. Он теплый, пылающий любопытством. Что ты сделал? Глаза Гарри расширяются — он и не знал, что это возможно. Ты так их вывел из себя, что я отсюда почувствовал.       Губы Гарри дергаются, и он сосредоточенно думает: А как это ощущалось?       Замешательство, обернутое в сильнейшее раздражение.       Гарри улыбается, глядя в колени. Гермиона переводит взгляд между ним и Томом, приподняв брови.       Том снова тыкает его щиты.       Гарри поднимает глаза с раздражением. Знаешь, если мы будем несколько минут молча пялиться друг на друга, то привлечем внимание.       Пустяки. Океан нетерпеливо шумит волнами. Что ты продемонстрировал?       Терпение и мелочность. Похоже на то, что ты бы оценил.       Том все равно узнает — если не от распорядителей игр, то от кого-то еще, но есть какой-то особенное удовольствие в том, чтобы контролировать нарратив. Гарри переживает воспоминание о том, как выводил распорядителей из себя, в славных деталях. Все это переплетено с его раздражением от этого фарса.       Они тратят мое время — я потрачу их.       Ты пытаешься стать первым в истории, кто получит отрицательную оценку? — недоверчиво откликается Том. Океан кружится водоворотами в веселье. Это идеально совпадает с тем, как кружится разум Гарри.       Как думаешь, у меня получится? — его взгляд скользит к двери, и он не может сдержать ухмылку.       Ты что-то темнишь. Что их так шокировало?       Улыбка Гарри становится зловещей. Хотя Тому уже известны некоторые детали, Гарри точно не собирается складывать для него пазл.       Вот тебе загадка. Дай знать, если судьи разберутся, хорошо? — говорит он, образно дергая за хвост нунду.       Океан реагирует соответственно. Гарри наслаждается этим волнующим, опасным всплеском, прежде чем обрушить стену своих щитов.       Дерзостью он заслуживает горячий взгляд.       Следующий укол в его щиты ясно дает понять, что предыдущие были лишь стуком, чтобы привлечь его внимание. Сила удара отдается в зубах.       Гарри укрепляет щиты со всей концентрацией, на какую способен, но давление нарастает. Оно обволакивает разум, неизбежно находя слабые места, потому что проверяет все точки сразу.       Кажется, давление переливается через край, прижимая Гарри к стулу. Трудно дышать. Гарри чувствует себя зажатым в кольцах удава — стоит выдохнуть, сжатие усиливается, и он не может вдохнуть обратно. Уступи хоть немного, и потеряешь вдвое больше.       Атаки Снейпа не подготовили его к такому. Сердце Гарри ускоряется. Его защита трещит, а давление все растет, не зная предела.       Стало бы легче, если бы Гарри отвел взгляд. Он не делает этого. Он бросил Тому вызов, и Гарри не собирается отступать. Он не хочет забирать это назад. Страх — далеко не единственное, что он чувствует.       Совершенно очевидно, что Том мог бы проломить его щиты. Нет причин медленно увеличивать давление, если он только не хочет подольше растянуть эту пытку — насладиться борьбой Гарри, позволить Гарри наслаждаться борьбой.       Гарри пробует все, чтобы отбиться. Отвлекающие воспоминания, якорные эмоции, агрессивная защита. С каждым исчерпанным вариантом истина становится очевидной — он в полной власти Тома. И его нехватка воздуха может быть вызвана возбуждением.       Он не знает, что Том сделает дальше. Не знает, когда. Напряженное ожидание усиливает давление с каждой секундой, в течение которой он вынужден лишь гадать и тщетно пытаться отбиться.       Сила наконец достигает предела, который могут выдержать щиты Гарри. Вместо того чтобы давить дальше, она вдруг колеблется, балансируя на грани.       Том стучит.       Гарри опускает щиты, впуская его. Он даже не думает об этом. Но когда их эмоции сталкиваются и переплетаются, это ощущается не как признание поражения, а как взаимно гарантированное уничтожение.       Гарри и так чувствовал слишком много, а Том сам по себе интенсивен. Вдруг всего становится вдвое больше. Все превращается в белый шум; слишком много звуков обрушивается на него разом, слишком много, чтобы успеть обработать и осознать, окончание каждого синапса вспыхивает — это подавляет. Это подобно удару в лицо. Взгляд Тома резко падает, а Гарри машинально жмурится. Это помогает. Эмоции приглушаются, но зато Гарри теперь может их различить, разделить по цветам — решимость, возбуждение, страх, желание. Это не те эмоции, от которых он спешит избавиться.       Блядь, Гарри, — голос Тома звучит сипло, почти надрывно, когда их взгляды снова встречаются.       Блядь, — соглашается Гарри.       Гарри делает прерывистый вдох и слышит такой же по ту сторону комнаты.       Океан становится тяжелым пуховым одеялом в его сознании, и это тоже помогает. Гарри не нужно гадать, о чем думает Том, потому что Том прямо там. Он почти ни о чем не думает. Тишина успокаивает. Даже если и потому, что он ошеломлен. Медленно эмоции сходят на нет. Патовая ситуация подходит к концу, вызов завершен, и это освобождает всколыхнувшиеся чувства, оставляя Гарри выжатым досуха. Его мышцы болят, будто его только что хорошенько отлупили в тренировочном зале. И это отчего-то приносит ужасное удовлетворение.       Гермиона тычет локтем ему в ребра.       Гарри оглядывается. Амелия ушла. Все, кто уже выступил, погружены в скучающую апатию, а немногие оставшиеся студенты Хогвартса нервно готовятся к своим выступлениям. Если кто-то и заметил их переглядки, надолго это внимание не задержалось.       — Что ты делаешь? — шепчет Гермиона.       — Тренирую окклюменцию.       Окклюменция обычно не является наступательным навыком, — фыркает Том.       Гарри лениво посылает ему волну легкого веселья.       Гермиона глядит то на одного, то на другого.       — У вас ужасно странный флирт.       Гарри давится воздухом.       Справедливо, — говорит Том. Предатель.       Оценки объявляют за обедом. Как и все остальное в этот день, это событие растянуто до бессмысленности. Крауч некоторое время разглагольствует, восхваляя Министерство и Игры. Гарри не слушает, поэтому пропускает момент, когда Крауч выводит оценки в воздух — в порядке рейтинга, сгруппированные по баллам, — но внезапный гул разговоров привлекает его внимание.       Гарри фыркает, плюясь тыквенным соком, потому что Том Риддл, конечно же, на вершине, но для него создали отдельную категорию: О*.       — О со звездочкой! Что это вообще значит? — с завистью спрашивает Гермиона.       — Ошеломительно? — предполагает Гарри. Вряд ли это комплимент.       Раздается возмущенный визг, который Гарри узнает самой примитивной, животной частью своего мозга. Беллатрикс взбешена. У нее «Превосходно», что, судя по новым категориям, больше не является высшим баллом. Министерство хочет, чтобы она сорвалась на Риддла, и она немедленно делает именно это, пока Романов не бросает жест, который Гарри видит через весь зал; вульгарный намек на то, как Риддл получил особое отношение. Беллатрикс бледнеет так быстро, что может потерять сознание. Она единственная в зале — к огромному разочарованию Гарри, — кто точно знает, какого зверя они провоцируют.       Наверное, было слишком нагло с его стороны надеяться, что Министерство применит тот же трюк, повышая оценки Гарри: альянс мог бы снова сплотиться вокруг него, если бы он стал выглядеть достаточно компетентным. Он не видит своего имени в секции «О». На противоположном конце таблицы, на два балла ниже следующего худшего результата — «Плохо» у Готье и Эннекена, в «Т» — то ли «Тролль», то ли, возможно, «Тотальный провал» — значится его имя.       Гарри разражается хохотом.       — Это не смешно! Из всего, что могло случиться, из всех вариантов бюрократического вмешательства пострадали именно твои оценки! — Гермиона произносит последнее слово с большим почтением, чем она выказала бы настоящему божеству. — Это неправильно!       — Могло быть хуже. По крайней мере, это не мои ЖАБА.       Гермиона выглядит так, будто он только что пнул, выпотрошил и съел ее кота. Гарри хохочет, пока не сгибается над столом от боли в животе. Он не может остановиться. Позвоночник будто в желе превратился. Гермиона шлепает его по трясущимся плечам и сердито бормочет о том, как Министерство перечеркнуло шесть лет ее попыток научить Гарри воспринимать оценки всерьез.       — Прости, я перестану! — задыхаясь от смеха, говорит Гарри.       Гарри не перестает, потому что когда ему наконец удается заставить свою жидкую шею подняться, Гермиона улыбается вопреки себе, и это снова его заводит.       — Это так мелочно. Прямо уровень Драко Малфоя. Чистый театр. Эти оценки… — он не глядя машет рукой примерно в нужную сторону, стукаясь локтем, но серотонин временно делает его невосприимчивым к боли. — Бесполезны для оценки навыков. Ничего не говорят ни нам, ни спонсорам, ни зрителям. Все знают, что Министерство решительно настроено меня прикончить. Это просто способ Министерства сказать, что они мной очень недовольны.       Он затихает, и его заливистый хохот переходит в смех со всхлипами. Где-то там Рон и Сириус наверняка аплодируют. Луна, вероятно, мастерит шапку-тролля в знак поддержки. Близнецы канонизируют его в святые. Миссис Уизли угрожает прийти на работу к мистеру Уизли, и найти кого-нибудь, с кем можно серьезно поговорить. Гарри не нужно оглядываться, чтобы увидеть, что думает Снейп, потому что он либо будет выглядеть так, будто наступило Рождество, либо попытается задушить Гарри взглядом. В любом случае это будет слишком смешно, а он только-только восстановил дыхание.       — Я не чувствую лица. — Он улыбается слишком широко. Тролль. Мерлин, они даже не пытаются быть тонкими. Он выпрямляется. — Ах, мне это было нужно.       Седрик смотрит на него с беспокойством. Гарри сияет ему, затем проверяет таблицу, и его улыбка становится шире. «Выше ожидаемого» вместе с Гермионой, Крамом и половиной Сторонников. Седрик усердно работал, чтобы заслужить эту оценку.       — Отлично! — И заодно он тянется через Гермиону, чтобы похлопать Крама по спине в знак поздравления.       Флер добилась еще лучшего и получила «Превосходно», став на один уровень с Беллатрикс, Стоевой и Ганц. Немного выше, чем он ожидал, и вряд ли это принесет ей друзей, но, возможно, добавит уважения — и молодец она. Гарри находит ее за следующим столом и показывает большой палец. Она выглядит удивленной — возможно, ожидала неприязни теперь, когда они не так близки.       — «Выше ожидаемого»! — самодовольно говорит Роджер. Это не совсем неоправданно, учитывая, что его специализация — зелья, а лучшим предметом в школе у него были маггловские науки, которые в этом турнире просто менее полезны. Он бросает на Гарри надменную ухмылку, но тому слишком смешно из-за своей оценки, чтобы обращать внимание.       — Думаешь, мой тест поднял меня с «Ужасно»? — Гарри подпрыгивает на месте. — Как думаешь, я их так достал? Может, потому что они не поняли, как я это сделал?       Амелия не так довольна, хотя ее собственная оценка вполне приличная.       — Лиззи получила «ВО»? — тихо говорит она. Гарри очень трудно поверить, что Гердер действительно на таком уровне. — Что она от меня скрывает?       Если только в этом и смысл — посеять раздор и недоверие. Теперь, когда он смотрит внимательнее, Романов и Броннер выглядят взбешенными из-за того, что Флер их обошла.       Гарри прищуривается.       — Есть закономерность, — бормочет он Гермионе. — По крайней мере у половины чемпионов. В среднем все выглядит правильно, но что-то не так… — Если бы это касалось лишь некоторых, Гарри мог бы подумать, что у них припасены скрытые таланты или они плохо выступают под давлением, но это слишком уж систематизированно. Он знает, почему распорядители снизили его баллы. Альянс не будет обращаться к нему за защитой, если неясно, способен ли он даже самого себя защитить, но совершенно очевидно, как сильно Министерство его ненавидит. Ладно, ему придется вернуть их доверие собственными заслугами, но насчет остальных он не понимает. — Обычно они придираются только к маглорожденным как к группе, но и оценки полукровок выглядят странно. Что происходит?       — Это бимодальное распределение, — хмурится Гермиона.       Гарри напрягает память, но кусочки не складываются. Зуд от чего-то, что он точно упускает, не дает покоя.       — Мерлин, как же мне не хватает Рона.       — Да, — вздыхает Гермиона. — Он сейчас, наверное, орет на экран, да?       — Вне всяких сомнений.