With a resolute heart/С решительным сердцем

      — Прошу поприветствовать мистера Олливандера, — говорит Крауч. Он дожидается обязательных аплодисментов, прежде чем продолжить. — Уверен, многие из вас его помнят, но для наших иностранных гостей поясню: Олливандер был выдающимся изготовителем волшебных палочек в Британии и, пожалуй, во всей Европе, — самодовольно произносит он. — Он проведет церемонию взвешивания палочек — давнюю традицию, призванную убедиться, что ваш главный инструмент как юных ведьм и волшебников не подвергался вмешательству. Мы движемся в том порядке, в каком ваши имена выпали из Кубка.       Гарри протискивается в дальний конец комнаты и устраивается поудобнее. А это значит — сильно сутулиться. Амбридж сверлит его взглядом. Она стоит позади Крауча, чтобы попадать в поле зрения омниноклей, — в очередной все более отчаянной попытке оставаться значимой. Гарри ее игнорирует. Он все еще привыкает к ощущению, что не он один так делает. Крауч помахивает Олливандеру, приказывая выступать вперед, будто Амбридж не существует, вынуждая ее отскочить в сторону.       — Мадемуазель Делакур, прошу? — говорит Олливандер.       Флер кладет палочку на его раскрытую ладонь.       — Хмм... — легкое движение кисти рождает поток розовых и золотых искр. Затем он подносит палочку ближе, чтобы разглядеть. — Девять с половиной дюймов. Негнущаяся, розовая древесина. Содержит, хмм, волос вейлы.       — Один из волос моей бабушки.       — Да, — улыбается Олливандер. — Я сам не использую волосы вейл. Они делают палочки довольно капризными, однако…       — Кхм-кхм.       Олливандер поворачивает свой немигающий взгляд.       — Береза и сердечная жила дракона. Восемь дюймов. Хрупкая. Чем могу помочь, мисс Амбридж?       — Если я правильно понимаю, эта палочка была сделана на заказ.       — Несомненно.       — Это ведь не обычная практика, не так ли? Боже мой, в мое время юных ведьм выбирали их палочки, — хихикает Амбридж. — Возможно, это глупо с моей стороны, но если маленькую девочку не выбрала ее палочка, значит ли это, что ее нельзя назвать полноценной ведьмой?       — Это действительно глупо с вашей стороны, — великодушно сообщает Олливандер Амбридж. — Изготовление палочки на заказ — обычная практика. Многие ведьмы и волшебники добиваются лучших результатов именно с более индивидуальной настройкой. Это очень похоже на то, как наследники получают семейные палочки — распространенная практика во многих наших старейших семьях.       Амбридж выглядит так, будто проглотила муху.       — Итак, если я ответил на ваш вопрос… — Мистер Олливандер поворачивается обратно к Флер, и Гарри готов поклясться, что тот подмигнул ей. Он проводит пальцем вдоль палочки, проверяя на царапины. — Девять с половиной дюймов… Знаете, почти все палочки имеют длину от девяти до четырнадцати дюймов. Длинные палочки обычно выбирают человека только тогда, когда этого требует его телосложение, но с короткими все иначе — они, кажется, выбирают тех, кому недостает характера, а не роста. Мне всегда казалась эта асимметрия интересной. Ах, но у нас нет времени на обсуждение дополнительных сведений о палочках, особенно, если нас так и продолжат постоянно прерывать.       Гарри захлебывается приступом кашля, который, кажется, охватывает половину комнаты. Он категорически не смотрит на Амбридж — иначе просто упадет. Глядя куда угодно, только не туда, он встречается глазами со многими другими в том же положении. Они больше не боятся смеяться над ней. Уже нет. Именно это — больше всего остального — заставляет Гарри улыбнуться.       Олливандер наколдовывает букет цветов и с улыбкой вручает их Флер, но палочку не возвращает.       — Она в полном рабочем порядке.       Флер хмурится.       — Вы не вернете ее?       — Боюсь, что нет. Все палочки будут возвращены к первому заданию. А теперь мистер Бутен?       Процесс повторяется снова и снова. На протяжении всего этого Амбридж, что примечательно, держит рот закрытым.       Голова Гарри вскоре идет кругом от пород древесины и сердцевин, и, что самое поразительное, от того, как Олливандер умудряется сохранять невозмутимое лицо, говоря о вещах «твердых» или «слегка гибких», вымеряя их в дюймах. Затем его охватывает чувство вины за то, что он так легко отвлекается, и появляется то самое паническое ощущение, которое он испытывает, когда преподаватель объявляет внезапную проверочную. Его решение тогда, как и сейчас, состоит в том, чтобы обратиться к тому, кто наверняка делает записи.       — Хоть какая-то из этой информации будет полезной? — шепчет он Гермионе.       — Возможно, настолько же полезной, как чайные листья на дне чашки, — говорит Гермиона. — Она определенно не скажет нам больше, чем два месяца наблюдений за их тренировками.       — Гермиона Грейнджер, — зовет мистер Олливандер.       Она виновато подпрыгивает, но оказывается, что это просто настала ее очередь.       — Ах, наконец-то мы дошли до моих собственных творений, — говорит Олливандер с куда большим энтузиазмом. Он в этом одинок — большинство уже скучает.       — Лоза и сердечная жила дракона. Десять и три четверти дюйма. Жесткая. Сердцевина получена от особенно изобретательного гебридского черного. Мне говорили, он был своего рода мастером побегов и печально известен тем, что обходил защиту вокруг скота. Эта палочка не станет ограничиваться одной областью магии. — Олливандер наполняет комнату ярко-синими бабочками. — Вы хорошо ей пользовались и прекрасно о ней заботились.       Олливандер улыбается, затем обращает свое тревожное внимание на Гарри. У того нет палочки. Амбридж на мгновение растягивает унижение, роясь в своей сумочке так, будто возится с игрушкой малыша.       — Мистер Поттер. Остролист и перо феникса — необычное сочетание. Одиннадцать дюймов. Приятно гибкая. Мне было очень интересно посмотреть, как эта палочка проявит себя в ваших руках. — Он внимательно ее осматривает. — Перо феникса всегда немного сложнее предсказать, чем другие сердцевины. Сердечная жила дракона дает мощные палочки, волос единорога — надежные, но перо феникса… у них есть потенциал, и уже ведьме или волшебнику решать, достичь его или нет. Возможно, они более требовательные партнеры, чем палочки с другими сердцевинами. — Олливандер выпускает струю пузырей к потолку. — Она в полном рабочем порядке.       Мастер палочек смотрит на кого-то в глубине комнаты. На мгновение кажется, будто Олливандер хочет сказать что-то еще, но момент проходит. Гарри меняется местами с Амелией. Его начинает клонить в сон.       Олливандер провозглашает, что палочка Амелии — особенно мощное сочетание сердечной жилы дракона и яблони, а палочка Седрика из ясеня и волоса единорога — от впечатляющего жеребца, что ему подходит. Оказывается, у Трелони — одна из самых гибких палочек, которые он когда-либо делал.       Все выпрямляются, когда настает очередь Беллатрикс.       Когда Олливандер касается ее палочки, из кончика вырывается пламя. Это, похоже, не удивляет и не тревожит его, но осмотр оказывается поверхностным.       — Орех и сердечная жила дракона. Двенадцать и три четверти дюйма. Неподатливая. Сложная в освоении палочка. Она послужит вам хорошо.       Кажется, Олливандер особенно спешит передать ее чиновникам. Или, возможно, — Гарри пересматривает свое изначальное суждение, когда Олливандер оживляется от возбуждения — он просто стремится перейти к следующей палочке.       — Мистер Риддл. Тис и перо феникса. Тринадцать с половиной дюймов. Удивительно гибкая. — Олливандер взмахивает палочкой, и дуги молний вырываются наружу. — Хмм, очень хорошо. Феникс, подаривший вам перо, проводит много времени в этом самом замке; возможно, вы с ним встречались.       Он изучает рисунок древесины.       — Я помню каждую палочку, которую когда-либо продал, мистер Риддл. Каждую до единой.       Олливандер наколдовывает нескольких ворон, которые пару секунд беспокойно кружат по комнате, прежде чем вылететь в окно. Вместо того чтобы вернуть палочку, как он делал до этого со всеми, он вдруг хмыкает и начинает вглядываться внимательнее. Он не тратил столько времени на изучение других палочек. Он тянет время по какой-то причине, едва ли не гудя от слов, которые, похоже, великим усилием воли сдерживает.       — Так уж вышло, что феникс, чье хвостовое перо находится в вашей палочке, дал еще одно перо — всего одно. Обе палочки пролежали в моей лавке семьдесят лет, а затем почти одновременно покинули ее. Довольно странное совпадение, как я тогда подумал, но теперь все становится ясно. — Олливандер снова делает паузу. Гарри подозревает, что тот склонен к драматизму. Похоже, ему нравится пугать будущих первокурсников. Гарри едва начинает чувствовать что-то нехорошее, как это мгновенно перерастает в настоящую тревогу, когда взгляд мастера палочек вновь останавливается на нем, и Олливандер произносит: — Обе были предназначены для великих дел.       Гарри резко вдыхает, и его взгляд бросается к Тому. Карие глаза уже внимательно смотрят в ответ.       — Да, мистер Риддл, мистер Поттер — у вас палочки-сестры, — объявляет Олливандер, подпрыгивая от восторга. Судя по тому, насколько он взволнован, эта связь точно оказывается значимой.       Гарри отрывает взгляд и беспомощно смотрит на Гермиону. Она качает головой — значит, она тоже не знает, что это означает, но поход в библиотеку уже занесен в их ближайшее будущее.       — Это беспрецедентно. Никогда в истории Игр братские палочки не встречались друг с другом!       — Мистер Олливандер, — вмешивается Крауч. — Повлияет ли эта связь на Игры?       И это именно тот вопрос, который Гарри хотел бы задать наедине. Он сжимает руки в карманах, потому что иначе, не сдержавшись, точно наложил бы заклинание тишины. Он старается не съежиться под тяжестью взглядов. А смотрят все.       — О, несомненно повлияет, но, боюсь, я не могу с какой-либо точностью сказать как, — отвечает Олливандер, явно пребывая в полном восторге. Хоть раз Гарри хотел бы встретить кого-то, кто не радовался бы зрелищу того, как его жизнь разваливается.       — А если без точности? — улыбка Крауча становится натянутой.       — Палочки-сестры часто узнают друг друга, хотя как именно проявится это узнавание, я едва ли могу сказать! — сияя, восклицает Олливандер. — Это первая задокументированная встреча сестринских палочек с пером феникса. Палочки с волосом единорога — вот тут есть несколько случаев, о которых я слышал. Гораздо вероятнее, что палочка с волосом единорога случайно встретит «сестру» — ведь у нее могут быть десятки «сестер», и такие палочки обычно отказываются сражаться друг с другом. Но было бы глупо предсказывать поведение одной сердцевины на основе другой. Наука о палочках неточна; в ней есть закономерности, но это скорее искусство, чем точная наука. Без сомнения, детали зависят от природы самих палочек и их владельцев.       Том подавляет нетерпеливое движение.       — Есть известный случай, когда родные братья использовали палочки-сестры — из рога змеи они были — и их палочки становились в десять раз мощнее, когда были обращены против общего врага, — беззаботно продолжает Олливандер.       Том становится очень, очень неподвижным.       Амбридж, наоборот, начинает лихорадочно строчить.       Олливандер хлопает в ладоши, и Амбридж вздрагивает от неожиданного звука.       — Давайте попробуем кое-что, хмм? Подойдите, да, подойдите сюда. — Он возвращает им их палочки. В тот момент, когда Гарри касается своей палочки после недели без нее, по его руке проносится волна тепла и облегчения, трепля волосы. Олливандер с удовольствием смотрит на взъерошенную копну. — Мхм, у вас сильная связь. А теперь положите палочки на ладонь, да, вот так.       Мир Гарри резко качается в сторону, когда его палочка из остролиста кружится, как компас, указывая на тисовую палочку Риддла. Та указывает в ответ.       — Поразительно! Здесь определенно есть синергия, — говорит Олливандер.       Риддл двигает рукой, проверяя реакцию. Их палочки тут же вращаются, выравниваясь друг против друга. Он обнажает зубы в медленной усмешке.       — Только посмотрите.       Гарри закрывает глаза. Мерлин, он жалеет, что не согласился на дуэль. Через минуту чиновники снова отберут у него палочку, и он выйдет на арену, не имея ни малейшего представления, чего ожидать от момента, когда их палочки наконец встретятся, что теперь точно случится. Гарри не сможет избежать его, не сможет избежать боя. Крошечная вероятность того, что они оба выживут, исчезает.       Пиздец.       — Мистер Олливандер, — говорит Риддл. — Вы бы сказали, это связь между палочками или между волшебниками?       — Какой интересный философский вопрос! Палочка выбирает волшебника, знаете ли, и из этого следует, что палочки с похожими вкусами выбирали бы волшебников со схожим потенциалом. Но предположим, что мистер Поттер покупал бы палочку у Грегоровича; у него была бы другая палочка, но он не стал бы другим человеком, и любая личная связь между волшебниками, думаю, не стала бы слабее. Тогда подчеркивают ли палочки то, что уже есть? Ах, и мы снова вернулись к вопросу о сердцевинах из пера феникса и потенциалу!       Связь между волшебниками. Гарри едва ли забыл, где он проснулся этим утром, и его посещает мысль: было ли что-то из того, что они могли сделать в той постели, более интимным, чем свободный полет в мыслях друг друга? Он тут же заливается ярким румянцем и слабо возражает:       — Мы вовсе не настолько похожи.       — О, полагаю, нет! Не в каком-то поверхностном смысле. Остролист и тис! Я не мог поверить, что такие разные древесины приняли перья одной и той же птицы, — качает головой Олливандер, но это задевает струну.       Разные формы, но связь, думает Гарри. Мои неровные края безупречно совпадают с твоими.       Каким-то необыкновенным образом, соглашается Том и посылает Гарри краткое воспоминание о том, в какой крендель он свернулся минувшей ночью.       Гарри прикусывает губу, чтобы не рассмеяться, пока Олливандер беззаботно продолжает:       — Оба были уникальными кусками древесины, уверяю вас. И такими своенравными. Эти палочки будут либо ближайшими друзьями, либо самыми яростными врагами.       Оглядываясь, с опускающимся все ниже желудком, Гарри задумывается, что именно заставляет его друзей выглядеть еще более встревоженными — возможность того, что он станет другом Риддла, или его врагом.       Две дюжины различных свидетельств и семь теорий спустя — каждая более спекулятивная, чем предыдущая, — библиотечные свечи почти тают до огарков.       Гарри складывает руки поверх своей книги.       Гермиона тычет его пальцем под ребра.       — Ты повредишь корешок.       Он послушно закрывает книгу, затем возвращается в прежнюю позу, пряча лицо в руках — для верности.       — Я из всего этого понял, — бормочет он в обложку, — что воссоединения «семей» палочек слишком редки, чтобы кто-то мог вывести закономерность. Результат либо зависит от слишком многих факторов, либо полностью случаен. Никто толком не знает.       Даже Том рылся в стеллажах. Он ушел несколько часов назад, унося книги в свою спальню, что означает: он тоже не нашел ответов.       — Но разнообразие все же дает нам некоторое представление о том, чего ожидать, — говорит Гермиона.       — Ага, ожидать чего угодно. От полного отказа сражаться до взрыва и взаимоуничтожения. Возможно, реакция еще и меняется в зависимости от фазы луны.       — Ну, если не вдаваться в то, как именно это проявляется, чаще всего результат ограничивается тем, что палочки не могут эффективно сражаться друг с другом.       — Ага. — Его желудок сжимается. Ему кажется, будто он загадал на звезду не быть вынужденным драться с Томом, и получил желаемое самым худшим способом. Риддл сможет его найти на арене — им все равно придется сражаться. Гарри не учился размахивать посохом ради того, чтобы разбить лицо Риддлу. Эти тренировки должны были быть веселыми. В горле поднимается тошнота. Что ж, еще немного нового топлива для кошмаров. — Пошли, от этого толку никакого. Давай спать.       Комната Гарри изменилась. Дверь в ванную убрали, и рядом со столом стоит аврор. Гарри устало вздыхает. Он разворачивается на пятках и вылетает из окна, прежде чем аврор вообще добирается до лестницы.       — У тебя есть запасная пижама? — спрашивает он, приземляясь. Если приглашение больше не в силе, Тому стоило об этом сказать.       — Второй ящик слева, — отвечает Том. Он поворачивается в кресле. — Я получил весточку от Регулуса.       Гарри замирает с наполовину вытащенной из полки рубашкой.       — Он его поймал?       — Еще нет, — говорит он, нахмурившись. — Петтигрю вчера не появился в Министерстве. Но у него нет постоянного графика работы в офисе. Завтра будет мероприятие, на котором, по мнению Регулуса, он должен появиться.       — Ладно. Спасибо за то, что держишь в курсе.       Глаза Тома следят за ним, пока он не направляется в душ.       Когда Гарри возвращается, утопая в ткани — Риддл почти так же высок, как Рон, — тот снова поглощен своей книгой. Ну, или создает видимость.       — Вы с Гермионой нашли что-нибудь интересное? — спрашивает Том.       — Несколько случаев, когда палочки необъяснимо давали обратный эффект новыми и интересными способами, в «Медицинских загадках». Это может быть не связано, а может указывать на то, что это происходит чаще, чем люди думают. Если это действительно распространенный феномен, есть вероятность, что он, по большему счету проявляет себя безобидно, и тогда такие случаи просто не фиксируются, и мы о них не знаем.       — У твоих близнецов Уизли одинаковая сердцевина? Они вместе — сила природы.       — Понятия не имею, — говорит Гарри. Он собирается спросить Рона завтра. — Но они определенно были эффективнее большинства в ОД. Я не замечал, чтобы их заклинания ухудшались в те редкие моменты, когда они были порознь. И они могли без проблем дуэлировать друг с другом.       — Хмм. Но практика — не то же самое, что настоящий бой. Намерение — ключ к магии, — задумчиво говорит Том. — Я займу левую сторону.       — Я ни разу даже не видел, чтобы они ссорились. — Гарри плюхается на сторону, что ближе к окну, чем к двери, насколько это вообще возможно у одноместной кровати.       — Если они сильнее вместе, ты бы это заметил. В случае братьев Бут, судя по всему, увеличение силы было намного значительнее того, что можно объяснить совместной практикой. — Том отбрасывает книгу, и та всплывает на вершину стопки, пока он идет в ванную, но тему он оставлять не собирается. — Я не видел второго примера, где совместимые сердцевины усиливали бы владельцев. Интересно, не происходит ли этого не со всеми типами сердцевин. Или, возможно, в случае Бутов эффект усиливался кровным родством или длительной близостью.       — Или братской любовью, — предлагает Гарри. — Дамблдор всегда говорит, что любовь — самая сильная магия.       — Ну, конечно, он бы так сразу и решил, — ворчливо фыркает Том.       — Реальный это эффект или нет, сама возможность уже пугает Министерство. Они будут думать, что я тебя испорчу, и переманю на темную сторону, — усмехается он. Если бы они только знали, что Том куда больший нарушитель спокойствия.       Том фыркает. Он, в отличие от Гарри, не путается в штанах, выходя из ванной.       — Мы могли бы украсть наши палочки для дуэли. Просто чтобы посмотреть, что произойдет.       Гарри смотрит на него с недоверием.       — Мы могли бы вернуть их, прежде чем чиновники заметят их отсутствие, — пожимает плечами Том, — а если нас поймают и придется пробиваться с боем, по крайней мере, мы все равно выясним, что хотим.       — Ага, можно попробовать, если хотим, чтобы наши палочки сломались, — бормочет Гарри, пока Том забирается в кровать.       Гарри сразу остается недоволен. Втиснуться на одну постель почти не касаясь друг друга, как они давно выяснили, вполне возможно, но иметь лишь одну единственную линию контакта, когда он знает, каково это — иметь больше, совершенно неприемлемо.       Мгновение они оба пытаются двигаться одновременно, затем останавливаются и снова начинают — в танце, слишком новом, чтобы иметь отработанную схему. Теперь ведет Том, как и в их первом танце, и просто продавливает неловкость. Он наполовину перекатывается на Гарри, явно собираясь попробовать лечь сверху, но не без строгого взгляда, дающего понять Гарри, что, ожидается, что он выскажется, если у него будут возражения или предложения по улучшению. Гарри серьезно относится к задаче. Он не хочет потом валяться с онемевшей рукой и тревожить Тома. Он на пробу делает глубокий вдох — запах Тома наполняет его ноздри — и обнаруживает, что вес скорее успокаивает, чем сковывает. Ничего менять не нужно.       Если бы Гарри мог изменить что угодно — что угодно в мире — он добавил бы только внезапный и беспроблемный конец Игр, чтобы сделать все идеальным. Это убрало бы страх, который он не может вырвать из себя изнутри.       — Сила любви, фу. Только не надевай розовые очки Дамблдора. Если назовешь нас родственными душами, будешь спать на полу.       — Можешь не беспокоиться об этом, — Гарри морщит нос. Было время, когда Джинни искала свою идеальную пару и решила «прослушать» Гарри на эту роль, потому что он и так был почти братом Рона. Оказалось, даже соответствие списку требований не гарантирует жизнеспособности отношений. — Я не верю в родственные души. Я думал, ты веришь. Ты же поклонник Судьбы?       — Только в краткосрочной перспективе, — напоминает Риддл.       Гарри ухмыляется, но Том не может этого увидеть.       — А как насчет краткосрочного периода после того, как два человека впервые встречаются взглядами, и их химия запускает неизбежную цепь событий, пока где-то играют скрипки и поют ангелы?       — Да иди ты.       Смех Гарри обрывается вскриком. Он не может вывернуться из-под щиплющих его пальцев — придавленный к постели, он бессилен.       — Осторожнее! Я нас обоих с края скину.       — Я тебя раньше вытолкну.       — Я тебя с собой утащу. — Гарри перекидывает руку через спину Тома. Веки его становятся тяжелее сильнее, чем груз, давящий на грудь. Он зевает.       — Мысль о том, что меня создали для кого-то, крайне мне отвратительна — даже больше, чем идея быть обязанным заботиться о человеке, якобы созданном для меня. Это похоже на цепи, — говорит Том спустя некоторое время.       — Мгм, — сонно соглашается Гарри. Отсутствие выбора его тоже раздражает. — А если тебе нравится кто-то другой? Придется его бросить, извините, правила говорят «нельзя», ты обязан влюбиться в этого «предначертанного тебе» человека, и он должен стать для тебя важнее всей семьи и друзей, потому что у вас особая связь. Это жутко.       — Жутко. Как красноречиво.       Гарри отмахивается от него.       — Жутко и тупо. Будто нельзя иметь отношения с тем, кто не идеально подходит тебе абсолютно во всем; будто тогда провал неизбежен. А если успех неизбежен — это тоже отстой. — Гарри пытается вытащить слова из глубин, в которые его уносит сон. Он на мгновение крепче сжимает Тома. — Если это, вот это, было неизбежно, то тогда обесценивается выбор, который мы сделали.       Любить и потерять или не любить вовсе. Гарри сделал этот выбор. Это страшно и глупо, и он может пожалеть об этом позже, но это был его выбор. Он решил, что оно того стоит.       — Мы ценим вещи, которые зарабатываем, больше, чем те, что нам просто дают, — задумчиво произносит Том. — Я вложил в это много усилий. Было бы куда проще этого не делать.       Гарри хмыкает сквозь ком в горле. Глотать немного больно.       — Я не могу этого о себе сказать. Мне показалось, что мы с самого начала совпали, — говорит Гарри. Том на мгновение выглядит растерянным. — Это, наверное, заслуга твоей игры. Ты пытался быть тем, что мне нужно. — Он все еще может это делать, знает Гарри. Он уже какое-то время не ощущал подвоха, а это может значить только, что в последнее время Том не врал или нашел слепую зону. Вполне вероятно, учитывая недели, которые он на это потратил.       Растерянность сменяется пониманием, а затем досадой.       — Я не это имел в виду.       — Мм?       Том разглядывает его, лениво вырисовывая узоры на его рубашке.       — Нет, я не буду объяснять, что я имел в виду. Ты мне не поверишь. Но я должен уточнить, чего я не хотел подразумевать. — Его рука замирает над сердцем Гарри. — Я не тяготился твоим обществом. Никогда. Мне не приходилось подстраиваться под тебя, и я это ценю. Мне было бы легче перестать дышать, чем избегать тебя.       Облегчение поднимается от холодного камня, лежащего на дне в животе Гарри и застревает под комом в горле. Он не может говорить и вместо этого обнимает Тома.       — С днем рождения, Том, — машет Гермиона.       Гарри удивленно моргает.       Риддл кивает.       — Спасибо, — и продолжает говорить со сторонниками Превосходства крови. Там его никто не поздравляет.       Гарри ест столько, сколько может, а затем они уходят готовиться к интервью со своими наставниками.       Гарри смотрит на Снейпа. Снейп смотрит на Гарри.       В последний раз, когда Гарри его видел, у них была яростная ссора, они разоблачили шпиона, пережили как минимум по одному нервному срыву каждый, и Снейп создал патронуса в виде мертвой матери Гарри. Патронуса, который, возможно, выдал его истинные чувства к самому Гарри.       Снейп смотрит на него сверху вниз, морщит длинный нос и плотнее закутывается в плащ.       Гарри переминается с ноги на ногу. Пожалуй, ему бы хотелось снова верить, что Снейп на его стороне только потому, что ненавидит Амбридж больше, чем его самого.       — Итак. Интервью. Должно быть, весело.       — Несомненно, — говорит Снейп. Это настоящее событие — они впервые сходятся во мнении: они не будут трогать Инцидент даже десятиметровой палкой. — Интервьюер — Рита Скитер. Неисправимая ищейка, которая весь остальной год делает Пророк еще менее достоверным источником информации, чем это когда-либо мог бы сделать сам Гриндевальд.       Помимо Скитер, обсуждать особо нечего, но Гарри и Снейп все равно тщательно проходят каждую деталь, пока у них не заканчивается время на все остальное. Затем поднимается спешка — нужно всех вернуть в общежития, переодеть и отвести в комнату ожидания возле Большого зала.       — Почему девочки так долго собираются? — удивляется Роджер.       — Думаю, из-за волос, — говорит Гарри, поглядывая на дверь. Он свои даже не расчесывал. Он не представляет, что нужно сделать, чтобы уложить волосы Гермионы.       Он надеется, что девочки скоро придут, чтобы с этим покончить. Ему хочется вылезти из этой жесткой парадной мантии. Воротник слишком высокий и тесный, скроен в модном стиле людей, которые любят задирать подбородок, чтобы смотреть на других свысока. Гарри в нем неудобнее, чем в нелепом ожерелье в виде львиной челюсти и откровенном наряде с Рождественского бала. Какая-то циничная часть его думает, что в этом и есть цель Министерства.       Седрик, судя по виду, чувствует себя комфортно в этой официальной обстановке, а Роджер впервые за недели не оглядывается поминутно через плечо, будто ожидая, что Амбридж окажется слишком близко к Гарри. Чего не скажешь об Иванковой и Гердер. Роджер не улыбается, а вот Седрик — да. Впрочем, Седрик улыбается всем. Гарри не понимает, в каких они отношениях, и это его раздражает.       — Ты со мной?       Роджер щурится.       — Ну не знаю, а мы с тобой? Или у тебя есть предложение получше? — Он бросает взгляд через плечо Гарри.       Гарри оборачивается, уже зная, кого увидит.       — Риддл? Конечно нет. — Он стоит рядом с Броннером, Романовым и Стоевой, но чуть в стороне. — Будто я когда-нибудь присоединюсь к сторонникам превосходства, даже если Риддл каким-то образом уговорит их меня принять.       — Я знаю, что не присоединишься, я не идиот. Я не об этом предложении говорил, — говорит Роджер.       Гарри моргает.       — Риддл хочет власти, очевидно. Поэтому он и вступил в их союз, — вздыхает Роджер. — Но, возможно, они ему не понадобятся, если у него будешь ты и твоя палочка на его стороне.       А, вот о чем речь. Гарри скрещивает руки.       — Ну, это шаг вперед по сравнению с тем, как ты считал меня обузой и просто использовал остальных как щит от распорядителей игр.       — Мы, э-э, поговорили о некоторых занятиях Отряда Дамблдора, на которых мы бывали раньше, — тихо говорит Седрик.       Гарри благодарно улыбается ему.       — Мгм. Значит, ты сдерживался, — говорит Роджер.       — Я всерьез дуэлировался только со Снейпом или МакГонагалл.       Роджер бросает на него взгляд, дающий понять, что Гарри поднял его ожидания, но не намного. Справедливо: увидеть — значит поверить, а он видел немного.       — И Амбридж сильно потеряла влияние, так что, если ты еще и всех распорядителей игр не разозлил, арена может быть не так уж против тебя настроена.       Это щедрая оценка способности Министерства прощать. Результат Гарри на экзамене говорит сам за себя. Гарри его не поправляет.       — Так если ты не такая уж обуза, что мешает тебе и Риддлу просто сбежать вместе? Мы знаем, что он тебе нравится — не отрицай, это чертовски очевидно.       Риддл и мешает. Гарри дергает воротник, но это не облегчает ощущение удушья.       — Он с Превосходством крови. — Как по сигналу появляется Беллатрикс и протягивает руку Риддлу, чтобы он склонился над ней.       — Даже если предположить, что наши палочки делают нас сильнее вместе — что не факт. Это история столетней давности всего про одну пару братьев во всем мире. У Фреда и Джорджа тоже родственные палочки, и это не сделало их великими властелинами магии. Это может быть мифом или вообще оказаться никак не связано с их палочками.       — Не уверен, Гарри. Олливандер знает свое дело, — говорит Седрик. — И близнецы очень сильные волшебники. Вместе они просто гениальны.       — Ладно, — вздыхает Гарри. — Допустим, это правда. Раз уж Олливандер разболтал об этом при всех, Министерство с ума сойдет, если мы попробуем объединиться. А Риддл хочет победить. Он не откажется от своего удобного привилегированного союза ради тяжелой борьбы против распорядителей игр.       — Ох, Гарри, — говорит Седрик, и его голос переполняется сочувствием и тревогой.       Гарри отворачивается.       После короткой вспышки жалости Роджер делает то же самое.       — Ладно, значит, ты не собираешься убегать с ним в закат… — Он обрывает себя. Гарри выдерживает его взгляд. — Прости. Это было… прости.       Гарри сглатывает и снова дергает воротник.       — Но, э-э, насчет этой штуки с палочками. Он сможет найти нас где угодно, — говорит Роджер.       Гарри резко поднимает взгляд. Нас. Подразумевая, что Гарри будет с ними. Он не против того, чтобы Гарри остался в союзе. С этим можно работать.       — Привет, мальчики, — появляется из ниоткуда Гермиона.       — Гермиона. Мы как раз обсуждали стратегию, — улыбается Гарри. — Может, будет лучше, если я пойду вперед разведать.       Роджер выглядит глубоко облегченным.       — Гарри Джеймс Поттер, — шипит Гермиона яростным шепотом. — Ты же не предлагаешь нам разделиться!       — Временно! Только пока я не разберусь, как работает связь палочек. Если палочка Риддла может указывать на мою независимо от расстояния или даже под защитными чарами, я могу привести весь альянс Превосходства крови прямо к нам.       — Мы можем справиться с ними вместе.       Гарри с ней согласен, но риск того стоит, если это поможет вернуть союз. Без компромиссов не обойтись. А разведка — популярная идея.       — Послушай, Гермиона, — упирается Роджер. — Плохая стратегия — это когда ловец прячется среди охотников, а за ним гонится бладжер.       Гермиона выпрямляется.       — Простите за отсутствие экспертного мнения, но разве не существуют загонщики? Разве, потеряев ловца, вы практически гарантированно не проиграете матч?       Роджер хмурится.       — Ну, квиддич — не идеальная аналогия.       Десять очков Гермионе, объявляет Гарри голосом Ли Джордана. Он дергает воротник своей мантии.       — Если ты не перестанешь его мять, я тебя от него избавлю, — спокойно говорит Том. Когда Гарри резко оборачивается, взгляд Тома держится на его горле.       Кто-то должен был заметить его приближение, но группа все равно вздрагивает. Седрик даже выругался. Роджер делает настороженный шаг за спину Гарри — еще один обнадеживающий знак, если он все еще подсознательно ищет у Гарри защиты.       Рука Гарри по привычке тянется к воротнику. Риддл, должно быть, использовал какое-то скрывающее или чары отвода внимания, думает он, но перестает думать вовсе, когда Том делает еще шаг вперед.       — Я предупреждал тебя. — Том проводит пальцем от подбородка Гарри, по адамову яблоку, к ямке у горла. Ткань расходится, стежок за стежком, и две стороны соединяются в более открытый ворот. Мышцы и кости разошлись бы так же легко.       — Вот, так удобнее? — спрашивает он с грешной, порочной улыбкой.       Гарри не знает. Он все еще не может дышать.       Том поднимает вторую руку с талии Гарри — когда она там оказалась? — и присоединяет к первой, разглаживая воротник.       — Думал, ты сказал, что помнешь его?       Его пальцы играют на гортани Гарри, когда он делает рваный вздох. Том ухмыляется.       — Но я говорил, когда?       Гарри сглатывает.       — О, не позволяй мне вас прерывать, Дэвис, — говорит Риддл, не отводя взгляда. — Ты как раз совершал отличную ошибку. — Он касается открытой кожи у пульса Гарри. — Гарри — единственное значимое препятствие между мной и всеми вами. Вам будет гораздо проще, если вы его сами уберете.       Гарри смутно осознает, что его друзья таращатся, хотя никто из них, похоже, особенно не удивлен — чего Гарри понять не может, потому что он точно этого не ожидал. Он наполовину убедил себя, что Риддл пытается изолировать его от союзников, но вот он — явился и расточает угрозы, которые могут вернуть Гарри обратно в круг. Роджер побледнел. Седрик тоже, беспомощно поглядывая на Амелию и Гердер; он не сможет защитить их в одиночку. Сбоку Флер и Трелони настороженно слушают.       Но зачем он это делает?       Том безошибочно считывает его растерянный взгляд.       — Возможно, я хочу распаковать подарок в свой день рождения.       Гарри смеется.       — Красиво.       — Спасибо, — самодовольно говорит Том.       — О, боже, — вмешивается громкий голос. Он принадлежит блондинке-ведьме в ярко-зеленой мантии. — Какой сочный кадр!       Том отсчитывает еще несколько быстрых ударов сердца Гарри, прежде чем повернуться; его рука опускается на поясницу Гарри, и он встречает ее блаженной улыбкой.       — Мисс Скитер.       — Рада наконец познакомиться, мистер Риддл, — говорит Скитер. Она окидывает взглядом несуществующий зазор между ним и Гарри. — Нам есть что обсудить. Начнем?       Чемпионы и омнинокли проходят в комнату ожидания, заново обустроенную так, чтобы создать иллюзию интимности. В центре комнаты — ярко освещенная пара кресел и кофейный столик. Вокруг — группы по два-три кресла, но все развернуты к центру — еще наборы кресел и низких столиков.       — Со мной, мисс Делакур, — говорит Скитер и усаживает ее в центральное кресло, занимая другое. — Как у меня со светом? — спрашивает она одного из помощников, и начинается суета в поисках идеального положения.       Гарри решает, что идеальное место — рядом с Крамом в глубине комнаты. Если он не может пожаловаться Рону, он хочет быть рядом с тем, кто тоже будет мрачно переживать по этому поводу.       Он берет ближайший бокал со стола.       — Огневиски? — с надеждой спрашивает он.       — Гарри! — укоряет Гермиона.       Губы Крама едва дергаются, прежде чем снова складываются в хмурое выражение. Гарри почти уверен, что этот взгляд предназначен не для него. Крам — чемпион, в союзе с которым они с Гермионой больше всего уверены. Она сказала, что он держался рядом с ней на прошлой неделе во время отсутствия Гарри, не отступив перед опасностью.       — Значит, сливочное пиво, — говорит Гарри, и на этот раз его бокал сам наполняется.       Скитер мало интересует равное представление. Интервью Флер длилось минут пять, и вопросы были откровенно грубыми и бестактными, и, как выясняется, это было еще умеренно хорошее поведение Скитер. Маглорожденные Бутин, Гарнье и Обер получают по одному символическому вопросу, будто они уже мертвы. Скитер проносится через интервью чемпионов, которые ее не интересуют, и задерживается с подобострастным вниманием на своих фаворитах. Можно подумать, сторонники превосходства крови — возвращающиеся с войны герои, судя по тому, как она о них говорит, за исключением юного Готье, которому достается лишь похлопывание по макушке и покровительственное замечание о том, что он хороший пример для маленьких детей по всему миру. Гарри хочется, чтобы Скитер больше времени уделяла остальным. Все Сторонники звучат как попугаи, прошедшие много часов медиа-тренинга. Ни одной искренней эмоции пока не проявляется, кроме тревожащего энтузиазма Стоевой.       Гарри проводит пальцем по краю бокала и едва сдерживает вздох. Он задается вопросом, как Скитер попала в замок. У нее есть способ обходить защитные чары или она все это время была внутри? И Олливандер, кстати. Он вряд ли бросил свою лавку на два месяца.       — Мистер Поттер, — приветствует его Скитер, когда он садится в кресло для интервью. Она изящно кладет одну руку с длинными красными когтями на другую на своем колене. — Вы оказались тем еще нарушителем спокойствия. С чего бы начать… хм, с конца, думаю, с вашей оценки за тренировку. Должна сказать, я была поражена. Мы ожидали от вас гораздо большего до вашего фатального оценочного занятия. Скажите, что вы сделали?       Губы Гарри подрагивают.       — О, ничего особенного.       — Страх сцены может творить ужасные вещи с выступлением. Надеюсь, вы справитесь с ним до завтрашнего дня.       Осознание того, что она уже не может сказать ничего, что еще больше отпугнет спонсоров, позволяет ему пожать плечами.       — Я не из стеснительных.       — Тогда что бы вы ни сделали, вы, должно быть, все испортили? — подталкивает она.       — Нет, по-моему, все прошло довольно хорошо. — Он не склонен вдаваться в детали. И Снейп, и Том сказали ему, что эта туманность сводит чиновников с ума.       — Как загадочно, — говорит Скитер, и ее улыбка резко взмывает вверх, как и ее очки. — Вы определенно держите нас в напряжении. Некоторое время мы опасались, что вы вообще не придете на экзамены. Мистер Поттер, зрители умирают от любопытства — где вы были на прошлой неделе?       Еще один вопрос, словно написанный Амбридж.       — В замке, конечно. Я тренировался.       — Вы вылетели в гневе и с тех пор только бегали и прятались, — цокает она. — Удивительно, что вас выбрали представлять Гриффиндор, факультет храбрых.       Провокация, очевидная ловушка. Но Гарри два месяца провел в спорах с Томом Риддлом. Минное поле ни одной другой беседы с этим не сравнится. Он приподнимает бровь, явно не намереваясь закатывать истерику.       — Я последовал совету самой храброй… — взгляд Гарри падает на темную фигуру в плаще в углу, и он исправляется: — …одной из самых храбрых людей, которых я знаю. Моей мамы. Она говорила, что, когда я злюсь, мне нужно уйти, пока я не успокоюсь и не смогу действовать рационально, а не срываться на других. Потому что злость никогда не остается в рамках. Она переливается через край и усложняет жизнь всем, независимо от того, причастны они или нет. — Он пожимает плечами. — Я бы вернулся раньше, но не всех воспитывали с ценностями моей мамы. Было очевидно, что мое присутствие заставляет некоторых людей вести себя нерационально.       — Думаете, ваши родители гордились бы вашим поведением?       Я никогда не узнаю, потому что ваш Министр их убил.       — Думаю, да.       — А как насчет вашей новой семьи?       Раздается звук, похожий на кошачье шипение. Это Беллатрикс. Он подавляет инстинкт обернуться, чтобы держать ее в поле зрения.       — Я бы не назвал Блэков своей новой семьей. Насколько могу судить, наши связи уходят к временам Хогвартса моих родителей.       — О, но эти связи стали с недавних пор немного сложнее. Вас принял в семью Блэк, как кровного родственника и законного наследника, нынешний лорд. Неслыханное событие. Вы настоящий узурпатор. Вы не чувствуете, что сплутовали?       — Плутовство подразумевает совершение действия и наличие стремления. Я к этому не стремился. Я не ставил себе целью стать наследником благородного дома, и дядя Сириус тоже не пытался этого добиться. Ему плевать на титулы, он заботится только о своей семье.       — О своей семье? — говорит Скитер, и ее глаза загораются. — Ходят весьма сочные слухи о вашем происхождении. Есть ли вероятность, что вашим отцом был не Джеймс Поттер и не Северус Снейп, а Сириус Блэк?       Опять это, Мерлин. Гарри качает головой.       — Нет, проблема как раз была в отсутствии родства. Мой отец и Сириус считали себя братьями. Сириус был моим дядей и крестным с самого моего рождения. Он забрал меня к себе, когда мне было семь, и усыновил меня шесть лет спустя, чтобы меня не могли у него отнять люди с более сильным кровным правом.       В частности, когда двоюродная бабка Яксли, урожденная Блэк, принялась искать рычаги воздействия.       — Да, прямо перед тем, как преступник бросил вас и пустился в бега. Возможно, это объясняет то, каким вы выросли, несмотря на то, что последние годы вас воспитывал более достойный сын Блэков. Полагаю, он вмешался слишком поздно, — говорит Скитер. — Скажите, как Регулус отнесся к тому, что его отодвинули в сторону?       — Это была его идея, — говорит Гарри, потому что именно так Регулус всегда велел ему отвечать. Важно держаться единым фронтом.       На самом деле все было почти наоборот. Регулус предложил усыновить Гарри, чтобы Сириус остался его опекуном. Это было решение проблемы шантажа, которое не завело Сириуса в Азкабан за убийство, и оно аккуратно обходило вопрос наследования титула. Но Сириус не понимал, почему не он должен усыновить Гарри. Регулус привел несколько аргументов, и Сириус становился все подозрительнее, чем разумнее звучал Регулус, после чего началась ссора. Там было что-то о старом окружении Регулуса, о том, что они используют его, чтобы добраться до Гарри, еще что-то о том, что Сириус никогда не думает о титуле и не видит общей картины. Спор закончился только тогда, когда Сириус воспользовался своим положением и усыновил Гарри, что разозлило знать, отправившую авроров к их порогу, — как и предсказывал Регулус. В итоге последнее слово осталось за Регулусом, когда Сириус пустился в бега, оставив его бормотать себе под нос ругательства на брата за то, что тот оставил ему этот кавардак, пока сам кавардак, будучи до крайности любопытным подростком, подслушивал с верхнего этажа.       — Бедный Регулус Блэк, вечно на вторых ролях. Второй сын для родителей, нелюбимый младший брат и не тот опекун, которого желал его подопечный.       Теперь, когда Гарри стал старше, он думает, что большая часть злости Регулуса была раздражением на Сириуса за то, что тот никогда не слушает, и обидой из-за недоверия. Но только большая часть.       — Регулус вполне способен говорить за себя. И я тоже, так что не вкладывайте мне в рот чужие слова. Он для меня не «второй номер». Он — Регулус. Он за меня вступился, когда никто другой уже не мог. Он всегда рядом, когда я в нем нуждаюсь. Он заботится о своей семье и о долге больше, чем кто-либо из тех, кого я знаю. Даже когда ему самому этого не хочется.       — Трогательно, — Скитер улыбается пластиковой улыбкой. — Кстати о трогательном… Я должна спросить вас об одной маленькой сцене, которую видела собственными глазами.       — И какой же?       — Вы с мистером Риддлом держались довольно уютно. У вас, может, и палочки родственные, но чувства, по-моему, совсем не братские.       Гарри поднимает бровь и гадает, осмелится ли она озвучить этот вопрос.       — Это может быть ваш последний шанс на признание. Не хотите высказаться, облегчить душу?       А, вот как?       — Нет, спасибо.       Скитер спотыкается на полуслове:       — Ну а как же мы? Нам ведь до смерти хочется это услышать.       А вам-то что? Это не их дело. Это касается только тех, кто действительно рискует из-за этого умереть. И, как Роджер предельно ясно дал понять, они и так все знают.       — Вы пытаетесь подражать своим родителям, — Скитер пробует другой подход. — Хотите найти любовь всей своей жизни на Играх?       — Нет, — но он уже проходил это. — Даже если бы я поставил перед собой такую цель, отношения так не работают. Это не достижение, которое можно разблокировать. Он тоже может принимать решения.       — Что ж, возможно, позже мы вытянем побольше из мистера Риддла.       — Ага, удачи вам с этим, — говорит Гарри, и в уголках его губ расцветает усмешка. Мысль о том, что Скитер считает, будто сможет управлять этим разговором — просто смешна. — Спасибо, было приятно, мисс Скитер.       — Нет, это вам спасибо, мистер Поттер, — отвечает она машинально, и для Гарри это достаточно ясный сигнал, что можно уходить. Он встает и кланяется, оставляя ее с открытым ртом и с вопросом, который она так и не успела задать.       Остальные чемпионы Хогвартса встают между Скитер и Риддлом. Седрик справляется хорошо, умудряясь ее очаровать и, несомненно, околдовать аудиторию, но Трелони у нее не вызывает ни малейшего терпения. Трелони утверждает, что ее внутреннее око позволит ей избежать любых проблем, и с готовностью делится предсказанием, что во втором испытании не будет победителя. Скитер нетерпеливо объясняет, что победителя объявляют только в третьем испытании, и затем обрубает на корню любые попытки заговорить о прорицании, оставляя Трелони почти без тем для беседы.       Беллатрикс с Бала появляется снова — яркая, живая и с безупречными манерами, и такой она и остается до самого конца, потому что Скитер не спрашивает ее, что она думает о самом факте существования Гарри. Беллатрикс более фанатична, чем Мазе, более воодушевлена, чем Стоева, более неуравновешенна, чем Романов, и более опасна, чем Броннер, но говорит все те же заученные вещи. Превосходство крови, честь в жертве, бла-бла. Гарри, пожалуй, мог бы проговаривать ее реплики вместе с ней.       Он выпрямляется из скучающей сутулости, когда доходит очередь последнего чемпиона.       — Мистер Риддл, — приветствует Скитер. — Позвольте мне перечислить лишь некоторые из ваших достижений. Вы опубликовали научную статью о предсказательной силе пророчеств, одновременно готовясь к ЖАБА и тренируясь к Играм, будучи, к тому же, первым маглорожденным чемпионом Слизерина. Вы побили рекорды Альбуса Дамблдора на СОВ, хотя некоторые скажут, что экзаменационная система с течением лет упростилась. Ваши тренировочные показатели вышли за пределы шкалы. У вас явно в избытке и сила, и интеллект. Так скажите же: как вы справляетесь со своими врожденными недостатками, чтобы быть наравне с чистокровными? И остается ли у вас время на что-нибудь, кроме учебы?       Том улыбается:       — Признаюсь, раньше меня ужасно раздражало, что некоторые мои однокурсники выросли с частными наставниками и библиотеками, тогда как мы в приюте довольствовались тем, что могли получить из благотворительных пожертвований. Когда я мимоходом слышал, как они жалуются на домашние задания, я видел лишь то, как они растрачивают возможности, за которые я бы с радостью отправился в Азкабан. Но уже через несколько недель в Хогвартсе я их догнал и перегнал. В значительной степени это природный талант, но да, я также приложил много труда. Я даже не знаю, сколько жуков я трансфигурировал на первом курсе, — он смеется, легко и естественно, и проводит рукой по волосам, что каким-то образом передает идеальную долю самоиронии.       Скитер смеется вместе с ним, и с этого момента она вся — улыбки и лесть. Гарри не понимает, как работает его обаяние, но оно явно работает, потому что Риддл развернулся вовсю. Он водит ее за нос, как хочет. Он быстро переосмысливает каждый случай, когда у него были неприятности, представляя это как личную травлю со стороны Амбридж, потому что он якобы нашел ее скелеты в шкафу. Меньше чем за пять минут он убеждает весь мир, что он образцовый гражданин, заслуживающий максимального сочувствия и, возможно, ордена Мерлина первой степени.       Кстати, если Амбридж и Гриндевальду удалось скрыть ее преступления, теперь кот уже окончательно вылез из мешка.       Скитер даже близко не подбирается к тому, чтобы спросить Тома о Гарри.       Чемпионы отправляются в больничное крыло после интервью. Там присутствуют все обученные медиведьмы и волшебники, каждый у своей койки за ширмой.       — Сегодня вы пройдете финальное обследование на проклятия и любые остаточные травмы после тренировок, — объявляет Помфри. Вокруг ее глаз и рта залегли напряженные, недовольные складки. — Вам также установят подкожный портал. Портал активируется автоматически, когда ваше сердце перестанет биться. Он перенесет ваше тело в хранилище, и после Игр оно будет возвращено вашим ближайшим родственникам для погребальных обрядов.       Первое испытание уже завтра. Гарри знал это теоретически, но осознание срока внезапно обрушивается на него разом со всей тяжестью.       — Если вы извлечете свой портал, ваше тело не будет возвращено, — продолжает Помфри. — Я также не советую его удалять, поскольку для этого потребуется операция на открытом сердце — процедура, вероятно, со смертельными побочными эффектами, если ее не проводит обученный специалист.       Гарри не удивляется, узнав, что на нем нет проклятий. Снейп проверяет каждый раз, когда считает, что Гарри ведет себя глупее обычного. То есть практически ежедневно.       — Снимите рубашку и ложитесь, мистер Поттер. Я усыплю вас на время процедуры, — говорит медиволшебник.       — Нет. Я предпочту быть в сознании. Со мной могут сделать что угодно, пока я без сознания.       — Если вы пошевелитесь, это может вызвать осложнения.       Гарри не особенно впечатлен:       — Тогда окамените и обезбольте мой торс. И что это за медиволшебник, который не может исправить пару ошибок?       Медиволшебник пожимает плечами:       — Как пожелаете.       Гарри ничего не чувствует, но он все видит. Его кожа и ребра раскрываются, как цветок. Он видел и хуже в лечебных палатах, но не станет отрицать: есть нечто более первобытно-тревожное в осознании, что это его тело.       — Сейчас вы можете почувствовать легкое головокружение, пока я перенаправляю кровоток. — Медиволшебник вводит внутрь крошечный металлический диск, парящий на кончике его палочки.       — Как он может находиться в сердце, не причиняя вреда? — спрашивает Гарри, чтобы отвлечься.       — Он не проникает в клетки. Заклинание приклеивания удерживает его на внутренней стенке правого предсердия, — охотно объясняет медиволшебник.       Значит, установлен надежно. Вероятно, чтобы чемпионы не могли с ними поиграть. Или ускользнуть с арены, прицепившись к павшему противнику.       Гарри вспоминает анатомию и предполагает:       — Он на клетках, контролирующих ритм?       — Синоатриальный узел, да, — медиволшебник оживляется от его интереса и углубляется в технические детали. Гарри подталкивает его редкими вопросами, но вся процедура занимает всего несколько минут. Гарри уже сидит и прижимает ладонь к своей нетронутой груди, прежде чем успевает это осознать.       — Что ж, — говорит Гарри. — Я больше никогда не хочу это видеть.       Медиволшебник хлопает его по спине и зовет следующего чемпиона.       Обычно, когда Гарри делает что-то глупое или опасное, это не связано с таким ожиданием. Он бросается в омут с головой. Он никогда не практиковался в ожидании, и оказывается, что это у него получается ужасно. Но больше ему нечего делать. Он настолько готов, насколько вообще может быть. Он в отличной форме, здоров и, на удивление, хорошо выспался. Он согласовал тактики со своими наставниками. Он успокоил своих нервничающих союзников, насколько это возможно. Он не может поговорить с семьей до назначенного времени — позже сегодня вечером.       В итоге Гарри беспокойно бродит по коридорам, проводя пальцами по камням Хогвартса. Ноги сами несут его в библиотеку, зная, что Гермиона будет там. Он также знает, что лучше ее не отвлекать, но сейчас он не думает, что сможет сидеть и читать.       Крам сидит за столом рядом с ней, а на другой стороне комнаты — Риддл. Он окружен книгами о проклятиях. Гарри заглядывает ему через плечо и видит страницы, настолько заполненные уравнениями, что сначала думает, что это древние руны. Присмотревшись, он понимает: это пошаговое выведение заклинаний. На одной странице — смертельное проклятие, на другой — проклятие сердечного приступа. Прелесть.       — Кыш, — говорит Том. — Мне нужно сосредоточиться, а ты очень отвлекаешь.       Все похоже на традиционный новогодний фестиваль с аккуратным сочетанием языческих и римских элементов, чтобы никого важного не оскорбить. На территории — пир и костер, танцы. Все одеты просто, но это «простота» чистокровных: простая шелковая ткань вместо шелка акромантула. Важно выглядеть скромно; нет оправдания неряшливости.       Похоже, есть расписание. Такое ощущение, будто их ведут от одного пункта к другому, так что это совсем не похоже на семейные праздники Гарри, потому что Новый год — время расслабиться и повеселиться. 19:00 — зажегся костер, 19:05 — речи и пропаганда, 19:30 — тосты, 19:40 — начался пир, 20:00 — веселье, 20:45 — спонтанные прыжки через костер на удачу в новом году, 21:00 — веселье.       23:17 — время, когда Гарри сказал Сириусу и Рону передать остальным членам семьи, чтобы те, где бы ни были, скрылись от посторонних глаз. Они спрячутся в ванной и наложат заглушающие чары, если придется. Гарри не может опоздать. За несколько минут до этого он отступает в тень и летит в Комнату. Он не теряет времени, а сразу хватает палочку и вызывает своего патронуса.       — У меня сообщение для Сириуса и Регулуса, Римуса и Тонкс, и для мистера и миссис Уизли тоже, — его голос дрожит. Он делает вдох. — Эй, это я. Я знаю, знаю, уже поздно, я постараюсь поспать перед испытанием, но вы же знаете, каким я становлюсь перед такими событиями. Мне просто нужно сказать несколько вещей. Во-первых: со мной все в порядке. Я не боюсь. Может, не столько, сколько должен бы. На этом этапе я просто хочу, чтобы все это уже поскорее закончилось. Я хочу снова видеть коридоры Хогвартса, полные студентов. Я хочу снова терять большинство баллов факультета, которые Гермиона с таким трудом зарабатывает. Я хочу увидеть вас на Пасху. Я скучал по всем на Рождество. Это не было Рождеством без вас. Я сделаю все, чтобы не пропустить следующее. — Он хочет сказать им «не волнуйтесь», но они будут волноваться. Он хочет сказать, что не хочет, чтобы его смерть перевернула их жизнь; он хочет знать, что с ними все будет в порядке без него, но это было бы жестоко. — Я… да. Спокойной ночи. Я люблю вас.       Сохатый исчезает, унося с собой большую часть света.       Через минуту начинается вихрь патронусов. Бродяга, Лунатик с волком Тонкс, ласка Артура, росомаха Молли и горилла Регулуса. Все принимаются говорить одновременно. Гарри позволяет словам омывать себя. Это придает ему смелости отправить следующее сообщение.       — Это для Рона, Фреда и Джорджа, Джинни, Луны и Невилла. Привет, ребята. В ближайшие пару дней расписание будет довольно плотным. Возможно, на какое-то времени, это будет последним сообщением, которое я смогу отправить. Потом вам придется рассказать мне все сплетни после Игр. Я сделаю все, чтобы вернуться к вам, обещаю. Но если будет похоже, что я не выберусь… вы закроете глаза? Вы могли бы сделать это ради меня? Мне нужно знать, что вы этого не увидите. Я не хочу, чтобы это прокручивалось у вас в голове каждую ночь. Запомните меня живым. — Он сглатывает, но комок в горле становится только плотнее. — Вспомните, как мы играли в квиддич трое на трое в Норе, и я не мог поймать самую медленную, самую большую замену снитчу из всех, что я когда-либо видел, потому что Фред и Джордж все время закидывали меня яблоками. Или вспомните, как мы ткнули в мимбулус мимблетонию Невилла и залили весь вагон вонючим соком, а Луна задумалась, не такой ли консистенции сопли троллей, и назвала меня экспертом по теме. — Он тихо хихикает. — Берегите друг друга.       Гарри проводит рукой под глазами.       Сначала появляется крольчиха Луны и пытается укусить его за нос. Затем лошадь, терьер, сорока и лиса Фреда — или, Гарри предполагает, правильнее будет сказать, лиса Гермионы. Наконец, мангуст заговаривает голосом Невилла. В последний раз, когда Гарри его видел, тот еще не мог создать телесную форму, и Гарри рад знать, что Невилл тренировался.       Терьер Рона исчезает последним, продолжая говорить еще долго после остальных:       — Берегись, Гарри. Министерство показало свои карты на оценках за экзамены — полукровкам занизили баллы даже больше, чем маглорожденным. Дело не только в Амбридж. В этом году происходит что-то другое. Это опасно. Будь начеку.       Гарри хмурится, но сейчас у него нет времени гадать, что за повестка у них против полукровок в этом году. Ему нужно вернуться, пока его не хватились.       Гарри колеблется, выходя из тени, но шквал вопросов о том, где он был, не обрушивается на него. Это оживленная вечеринка, и напитки льются рекой. Он может еще немного поизбегать всеобщего внимания. Он прислоняется к камням замка и принимается наблюдать.       Чиновники, наставники и тренеры разделились на свои группы. Большинство похлопывают друг друга по плечу за хорошо выполненную работу. Броннер и Романов шумно демонстрируют, как мало их волнует завтрашний день. Риддл кружит вокруг людей, управляя разговором. Несколько судей окружили Седрика. Крам прячется от Скитер. Амелия и Гердер не обладают достаточной усидчивостью, чтобы сосредоточиться на чопорном рабочем мероприятии, и пытаются заставить пламя танцевать вместе с ними.       Гермиона у стола с напитками. Когда она встречается с ним взглядом, он слегка кивает: он спрятал запасную палочку, с которой она особенно хорошо сработалась, в чулане для метел возле библиотеки. Через минуту она ускользнет, чтобы отправить свои сообщения.       Ему бы хотелось дать своим чувствам немного улечься, но ему нужно прикрыть ее отсутствие. Он снова погружается в толпу, благодарит Муди, Хопкирка, Слагхорна и десятки других тренеров за помощь. Он принимает пожелания удачи и объятия от Маклаггена и подвыпившей МакГонагалл. Он понятия не имеет, что делать со Снейпом, но точно не это.       Гарри переминается с ноги на ногу:       — Спасибо за… ну, за все.       — Избавьте меня, — прерывает его Снейп. — И знайте: я не приму этот турнир как оправдание для вашей лени на моих занятиях. Вы наверстаете уроки этого семестра. Я ожидаю все домашние задания у себя на столе к Пасхе. Если хоть одно будет отсутствовать, я сниму баллы за все. Это ясно?       Гарри знал, что он ведет счет. Какой же он мерзавец. Гарри улыбается, и пустота в его груди немного заполняется.       — Да, сэр.       Вечеринка тянется. В какой-то момент Гарри едва не спотыкается о Трелони.       — С тобой все в порядке? — он беспокоится, что она слишком много выпила.       Трелони не отвечает на вопрос, но и не запинается, когда объявляет:       — Мы под пророческими звездами.       — Правда? — подыгрывает он. Гарри мало знает об астрологии. Один кентавр как-то сказал ему, что Марс — предвестник войны, сразу после того как сделал зловещее замечание, что он становится ярче, но сейчас неподходящее время ночи, чтобы наблюдать Марс. Когда Гарри поднимает взгляд, первое, что он видит — три созвездия; те самые, которые он наблюдал, поднимающимися вместе с Томом в Выручай Комнате несколько недель назад: Дракон, Геркулес и Змей.       Почему-то он сомневается, что это значит, что они скоро встретят напыщенного Малфоя.       — Полагаю, они не подсказывают тебе, что в первом задании нам предстоит столкнуться с драконами?       — Звезды не занимаются мелочами, — высокомерно говорит она. — Они отражают события, которые изменят мир.       Это хорошо; у Гарри нет острого желания видеть дракона вблизи. Но затем Трелони бросает на него сердитый взгляд.       — К тому же, я уже говорила тебе, что ты столкнешься с чем-то, обладающим силой урагана и смертоносным дыханием. Не так уж много вещей может подойти, кроме дракона.       — Подожди, ты и такое говорила?       — Давным-давно, — настаивает она. — Меня никто никогда не слушает.       — Хм, — Гарри не может этого опровергнуть. И он немного зацикливается на драконах и на том, стоит ли вообще ей верить. Если бы она видела их, выстроенных в клетках рядом с хижиной Хагрида — то, конечно, да, но чайные листья или кольца дыма не внушают такого же доверия. И не дают особо полезной информации. При отсутствии знания о виде или времени, когда он с ним столкнется, или даже том, нужно ли ему что-то делать, кроме как убегать, предупреждение не намного полезнее двух месяцев, которые он потратил на разработку стратегий против всех возможных существ.       Он сидит рядом с Трелони еще некоторое время. Дамблдор в конце концов подходит к ней, но к тому моменту внимание Гарри уже переключается со звезд на Тома — он наблюдает, как тот без особых усилий становится центром вечеринки. Это завораживает. И напоминает ему о Бале, о том, с чего они начали. С этой мыслью завтрашний день уже не кажется таким близким.       Они встречаются взглядами и смотрят друг на друга сквозь толпу. Том стучится в его ментальные щиты. Он выглядит недовольным. Гарри впускает его с опаской. Он сразу чувствует настороженность и недоверие Тома к директору, тихо разговаривающему с Трелони рядом с ним.       Прости, но полегче сказать это не выйдет; Петтигрю сбежал.       Сознание Гарри наполняется белым шумом. Его пальцы немеют. Но на поверхность вырываются два воспоминания — Гарри лежит на Томе, уткнувшись лицом в его шею, пока чужие пальцы перебирают его волосы — вес Тома прижимает его к матрасу, «мне не нужно было меняться, чтобы подойти тебе», просыпаясь ночью с ноющей голенью, он видит, что Том все еще спит у него на груди, щиплет себя, чтобы не уснуть и запомнить этот момент — и затем, с поворотом, он — под Гарри, с тающими сосульками на подушке, их тела переплетены, разум переплетен с разумом; и Гарри почти распадается на куски, демоны ждут в тенях, но он отталкивает их, прежде чем они успевают проникнуть в его сны, дай ему отдохнуть, и он лежит на Гарри, но уже достаточно бодрствует, чтобы по-настоящему это оценить, в этот раз или каждый раз — и все равно никогда не будет достаточно раз, сжать его крепче, он не хочет отпускать.       Гарри почти чувствует это. Он одновременно и Гарри, и Том — обнимающий и обнимаемый, в их темной комнате в башне Гриффиндора, где мир не может на них смотреть, тепло-безопасно-мое.       Гарри моргает и отталкивает чувства. Медленно Том позволяет воспоминаниям ускользнуть. Чувства остаются. Гарри добавляет к ним благодарность.       Что случилось?       Люди Дамблдора столкнулись с крысой у него дома, попытались заключить сделку. Он сбежал под крылышко Гриндевальда. Артур Уизли попытался перехватить его и едва не оказался в Святом Мунго». Вспышка раздражения, затем гнев, отточенный до жажды мести. «Это еще не конец. Я настороже; он все еще в пределах досягаемости Регулуса. Скоро, Гарри.       У Гарри едва хватает времени отправить еще благодарность, прежде чем Тома снова втягивают в разговор. Он ценит, что Том сообщил ему при первой же возможности, вместо того чтобы пытаться им управлять, но, с другой стороны, не сорваться на Дамблдора, пока тот рядом, будет непросто. Том доверяет ему справиться с этим. Хорошие воспоминания легко доступны: они парят прямо на поверхности его сознания. Он укутывается в объятия и плотно поднимает щиты.       Дамблдор замечает его рассеянность и прослеживает направление его взгляда.       — Он невероятно обаятелен, ваш молодой человек.       Гарри все еще раздражен, поэтому говорит:       — Ваш — тоже. — Он не смотрит ему в глаза. — Вы сегодня говорили с профессором Снейпом? Я слышал, кто-то сказал, что один из его коллег едва не оказался в Святом Мунго. Он знает?       Дамблдор переходит от легкого удивления из-за смены темы к явной тревоге.       — Я… нет, полагаю, нет. — Он не может спросить об источнике Гарри, пока вокруг есть слушатели. Гарри чуть-чуть наслаждается его раздражением.       — Он имеет право знать.       — Так и есть, — медленно соглашается Дамблдор. — Но дело во времени, понимаешь. Он пытается сосредоточиться на турнире, на тебе, мой мальчик. Позже он может пожалеть об этом отвлечении.       Гарри щурится. И за это он благодарен — Том не попытался провернуть ничего подобного.       Он улыбается слишком широко, обнажая зубы:       — Но обязанности наставника исполнены. Не беспокойтесь обо мне. Вы должны сказать ему. Сегодня вечером.       Если сам Гарри не может накричать на Дамблдора, он хотя бы хочет знать, что это сделает кто-то другой.       Дамблдор молчит долго.       — Скажу.       Гарри чуть расслабляется.       — Что это был за несчастный случай?       — Ах, он исследовал старый рецепт, пытаясь понять, как ведет себя нестабильный ингредиент. Разумеется, при такой работе всегда предусмотрены меры предосторожности, но ничто не бывает безупречным.       — Что ж, планы хороши лишь до поры. Именно поэтому несчастный случай меня и удивил. Я мало смыслю в зельях, но знаю: мастера своего дела со временем вырабатывают чутье и интуицию. — Гарри снова щурится и продолжает уже мягче: — Хотел бы я обладать таким чутьем. Тогда я мог бы просто довериться ему и не портить столько зелий, добавляя ингредиенты слишком поздно, лишь потому что был занят тем, что постоянно перепроверяю инструкцию.       Дамблдор опускает голову.       — Ты прав.       Гарри хмыкает что-то себе под нос и берет напиток с парящего подноса. Все еще не огневиски. Проклятье. Он постукивает пальцем по бокалу и делает глоток разочаровывающего тыквенного сока.       От копания в слабых местах Дамблдора Гарри не стало легче. То, что Дамблдор признал свои ошибки, помогло немного. Но больше всего помогает осознание: Дамблдор признается во всем Снейпу. Что не поверил ему на слово, что поручил кому-то проверить верность Петтигрю — именно это и вызвало подозрения. Снейп сдерживаться не станет. Ему не придется ходить вокруг да около с аналогиями из зельеварения и тайными знаками. Гарри не хочет, чтобы Дамблдор отмахнулся от этой ошибки как от досадной помехи, а никто не умеет заставить человека осознать весь масштаб и каждую деталь своих просчетов лучше, чем Северус Снейп.       Гарри замечает, что Том снова бросает на него взгляд — проверяет. Гарри поднимает бокал в ироничном тосте. В ответ он получает то же самое — должно быть, поздравление с тем, что он не сорвался. Это заставляет его улыбнуться. Остатки раздражения он прячет под слоем тепла.       — Вы любили его? — спрашивает Гарри. Он может умереть завтра, так почему бы и нет. — Я имею в виду, на арене.       — Нет. Любовь пришла потом, — тихо говорит Дамблдор. Гарри так и предполагал; Дамблдору тогда было двенадцать. — Он был единственным, кто понимал, через что я прошел.       — Я этого боюсь. Этого «потом», — признается Гарри.       — Это трудно, — говорит Дамблдор. — Игры вырывают тебя из привычной жизни, меняют — и никто не предупреждает, как сложно будет потом вернуться обратно. Иногда, когда двое проходят испытание вместе, давление перековывает их в две половинки единого целого. А бывает, люди просто совпадают с самого начала. Это прекрасный и редкий дар — найти того, чьи неровные края совпадают с твоими. — Внезапно он выглядит на свой возраст. — При любых других обстоятельствах я бы порадовался за тебя, но когда все складывается так, что невозможно удержать… обрести и так скоро потерять… Мне искренне жаль, мой мальчик. Я надеялся уберечь тебя от этой боли.       — Все в порядке, профессор.       — Правда? — Дамблдор, пожалуй, впервые выглядит настолько удивленным.       Гарри колеблется. Затем кивает. Потеря Тома не убьет его. Она его выпотрошит. Он, возможно, никогда не оправится до конца — будет носить это в себе как одну из своих ран, наравне с утраченной конечностью, поврежденными нервами или вечным проклятием. Потому что от некоторых вещей не оправляются вовсе. Все, что остается, — продолжать жить, и Гарри знает: если придется, с этим он справится, если рядом будет поддержка семьи. Ему просто хотелось бы, чтобы не пришлось.       — Как принимал ты беду на своем пути? С решительным сердцем и весело? Или в тень старался быстрее уйти, трусливо голову свесив? — произносит Дамблдор.       — Простите, что?       — Поэзия, мой мальчик. Всего лишь поэзия. — Сморщенная, но все еще крепкая рука хлопает его по плечу. — И размышления старика о храбрости. Смерть приходит за каждым; это всеобщий человеческий удел. А вот как ты выбираешь прожить свою жизнь — вот что по-настоящему важно, и именно в этом некоторые люди находят свой свет.