With a resolute heart/С решительным сердцем

      — …разрез рассек его кожу и грудину, открыл сердце под ней. Он должен быть уже мертв, но Гарри встречается с его глазами — открытыми, обвиняющими, полными страха...       Гарри резко просыпается. Взгляд собирается в полотняный потолок, по которому ровно барабанит дождь. А не кровавый лесной подстил.       Вдох. Выдох. И снова.       Он с трудом выпутывается из спального мешка — ткань неприятно липнет к коже, он насквозь пропотел. Заклинания сухости и тепла не спасают от дрожи.       Гарри пробирается между спящими союзниками, и осторожно ступает мимо уютной «тюрьмы» Седрика. Гермиона чуть поворачивает голову в его сторону, но Гарри отмахивается. На этот раз его тревоги не о ней, да и ее дежурство куда важнее его кошмаров.       Он останавливается перед списком смертей. Небо лишь чуть светлее, чем в прошлый раз, когда он внезапно проснулся, хватая ртом воздух, но блеклого света достаточно, чтобы, прищурившись, разобрать надписи без заклинания.       Том Риддл.       Все еще жив.       Гарри щипает себя. Он не спит, все в порядке. Это было лишь воспоминание о том, чего не случалось.       Гарри возвращается и прижимается к боку Гермионы.       Ничего не в порядке. Дело не только в том, что Гермиона, само чье присутствие действует бальзамом на нервы, рядом, а Тома нет, — а в том, что Риддл собирается довести дело до конца.       Но пока еще непоправимое не случилось.       Гарри закапывает внутреннего оптимиста под новой порцией сомнений, но тот все равно пробивается, тихо нашептывая на ухо:       Три дня и четыре ночи здесь. У него уже было достаточно возможностей.       Мысль не нова. Гарри ожидал резни в самом начале задания — хотя бы потому, что Риддлу так поступить было бы куда проще, чем выслеживать всех по одному. Кровавой бойни не случилось только потому, что Беллатрикс хочет поиграть со всеми. Риддл играет только с Гарри — зачем ему остальные? Он не может убить чистокровных, не расстроив своих элитарных сторонников, но есть семь полукровок и маглорожденных, чьи смерти были бы лишь вознаграждены.       И с тех пор — ничего. Гарри наконец может остановиться, вдохнуть и подумать о поединке, из-за которого Седрик оказался под проклятием, — теперь, когда Седрик спокойно храпит за барьером, который под силу пробить только Флер. Это лишь подливает масла в его сомнения.       Битва с инферналами прошла лучше, чем в теории должна была.       Кто-то должен был умереть, но Риддл всерьез нацелил свои силы только на Роджера, и то в самом конце. Вместо того чтобы убить кого-то, он спас Романова, упустив идеальную возможность убрать его без последствий от спонсоров. Сказал, что Романов может быть полезен. Для чего?       Он еще не сражается насмерть. А если никогда и не начнет? Что, если…       Гарри обрывает мысль. Это слишком опасно. Он не может доверять Риддлу, а если бы мог — едва ли было бы многим лучше. Его доверие все равно будет кем-то предано, и если это будет Том, если он подберется достаточно близко, чтобы ударить, тогда и Гарри будет достаточно близко, чтобы ответить....       …через грудину, одно сердце откроется, одно сердце разобьется…       Гарри трясет головой и сжимает руку Гермионы. Ее губы шевелятся, но для него это просто статический шум.       Это Риддл на арене. Риддл, а не Том. Том не был опасен во время тренировок, несмотря на всю свою силу, потому что у него не было причины вредить Гарри. Риддл же опасность во плоти. Фраза «ничего личного», добавленная к проклятию, не делает чары менее смертельными.       Сила. Вот, что Риддл хочет больше, чем тебя. Что, если он возжелает магическую власть, а не политическую? Олливандер связал партнерство и силу так же, как связал остролист и тис. Если больше он не желает становиться единственным победителем, то это могло бы объяснить, почему он сдерживается.       Но это ничего не объясняет. Поведение Риддла не изменилось после того, как Олливандер раскрыл, что палочки-сестры могут давать вдесятеро больше силы при совместной работе.       Нет, оно изменилось раньше. Оно изменилось в один миг, по щелчку пальцев, когда он отказался от Плана А.       После того как Гарри промолчал о легилименции Риддла. После того как Риддл, озадаченный, объявил Гарри заслуживающим доверия.       Но доверие тянется лишь до определенного предела. Темными ночами ему кажется, что самые важные люди в жизни Гарри обречены, рано или поздно, уйти, и у большинства из них было куда меньше причин для этого, чем у Риддла. Том его любит, но что он по сравнению с шансом стать правителем Британской империи?       Гарри вздыхает и кладет голову на плечо Гермионы. Они молчат, ведя дозор, пока солнце не поднимается из-за тяжелых облаков.       Писк сигнального заклинания близости заставляет Гарри и Гермиону вскочить на ноги, а остальных — вылезти из спальных мешков.       — Что это? — бормочет Седрик, садясь.       Гарри готовит щит и заглядывает в проем. Может, это просто Роджер, а может, и дракон.       Ни то, ни другое. Под их деревом остановился огромный олень и спокойно щиплет траву. Его уши поворачиваются в их сторону, но тревоги не выдают.       — Не хищник, — объявляет Гарри, но палочку не опускает. Олень явно магический. — Его рога…?       Амелия трет глаза, прищуривается, и у нее отвисает челюсть.       — Золотые, — отвечает она. — Это керинейская лань.       Или олениха. Здесь должен быть подвох.       — Он опасен?       — Не особенно.       — Его можно съесть? — спрашивает Крам.       Выражение у Амелии страдальческое.       — Они на грани исчезновения. И священны в Греции.       — Я знаю правильные обряды жертвоприношения Артемиде, — говорит Флер. Ее живот урчит. — Мы можем уважить их традиции.       — Я читала, что их почти невозможно поймать, — бормочет Гермиона. — Они быстрее заклинаний.       Стоит попробовать.       — Амелия, держи оборону, — говорит Гарри, многозначительно глядя на Седрика. — Крам и я можем облететь и зайти с другой стороны, окружить его.       Три кивка, и они занимают позиции.       Едва ботинки Гарри касаются земли, золотые рога ловят утренний свет — олень поднимает голову. Он бьет копытом, раздувает ноздри. Гарри наводит палочку, и в мгновение ока олень исчезает. Только шорох кустов доказывает, что перед ними была не иллюзия.       Крам издает охотничий клич, и Гарри спешит к нему, но теперь поспевать за ним не так легко. Нет времени танцевать между дождевыми каплями, но врезаться в них — все равно что получать удары мокрыми кирпичами.       Если прищуриться, можно различить белый хвост. Ближе он все не становится, и Гарри с удивлением понимает, что репутация лани — способна обгонять заклинания! — возможно, вовсе не преувеличение.       И когда Гарри уже собирается плюнуть и все бросить, лань замедляется и снова принимается щипать траву.       Гарри успевает встряхнуть намокшие перья, подлетает как можно ближе и трансформируется. Он не предупреждает ее палочкой. Невербальное бесцветное заклинание окаменения вылетает из его пальцев, но проскальзывает слишком высоко над ланью: та пригибается и прыгает в сторону.       Но теперь ее легче преследовать. Она пересекает открытую местность, набирая скорость и увеличивая разрыв, но заходит в самую холодную часть арены. Какова бы ни была ее магия, она все равно оставляет следы копыт на снегу.       Разум лихорадочно работает. Скорость — не решение. И догнать ее тоже не выйдет: он выдохнется раньше. Нужна хитрость; несколько заклинаний на поражение площади, или даже можно превратить снег в лед.       Постойте-ка… снег.       Снег означает, что они вступили на территорию альянса Превосходства крови. Нет, их заманили на территорию альянса Превосходства крови.       Гарри издает тревожный крик и резко тормозит. Он влетает в густую крону ближайшего дерева и чувствует себя немного глупо. Мерлин, у них даже заклинаний маскировки нет.       Крам приземляется рядом, оглядываясь в поисках угрозы. Гарри не знает, где Сторонники. Он лишь надеется, что Министерство пытается натравить своих охотников на него и Крама, и что им не придется вступать в открытую конфронтацию.       Гарри повторяет сигнал тревоги уже тише. Он настороженно оглядывается. Они не активируют РАДАР, если не трансформируются. Он и не уверен точно, были ли они в зоне действия в прошлый раз, когда лань остановилась.       Крам выпрямляется. Он понял.       Они срываются обратно к лагерю, скользя над верхушками деревьев. Поднимутся немного выше — и Крама будет видно всей арене. Кроны скрывают их от всего, что снизу, а скорость отпугивает летающих хищников. Далекий окками лишь издает предупреждающее шипение, которое привлекает внимание нескольких ярко-розовых птиц. Те поднимаются над кронами, и что-то в них вызывает на грани разума Гарри тревожный холодок, но они проносятся мимо в одно мгновение.       Крам резко замедляется, свистом привлекая внимание Гарри. Он смотрит на точку вдали, которую Гарри не может разглядеть.       Опасность? Гарри поднимает сигнал тревоги на тон выше, превращая его в вопрос.       Крам щелкает клювом — нет.       Через минуту, когда они приближаются, Гарри уже различает предмет. Это либо мокрая швабра, болтающаяся на ветру, либо почтовая сова.       «Швабра» летит к Гарри и протягивает лапу, на которой видна только пара длинных полосатых игл. Гарри смотрит на них. Это должно быть новое сообщение, но он не понимает какое — иглы дикобраза не входили в сигналы, заранее согласованные со Снейпом.       Крам наклоняет голову, но Гарри может лишь пожать плечами. Первое зелье, которое приходит на ум, — средство от фурункулов, и урок Снейпа, который класс Гарри никогда не забудет: сначала нужно убрать котел с огня. Иглы дикобраза крайне нестабильный ингредиент; они могут взорвать все зелье. Не выдерживают ни тепла, ни давления. Но к чему именно это должно относиться…       Гарри с трудом заставляет себя думать и двигаться дальше. И ему еще лететь с этими проклятыми штуками.       Гарри почти не замедляется при посадке. Он неверно рассчитывает импульс, и от веса воды и игл его крепко заносит. Скользкие от дождя доски не помогают. Он скользит по крыльцу и вылетает с другой стороны. Но это видели только Крам и вся зрительская аудитория, так что не считается.       Со второй попытки он попадает в палатку. С облегчением выдыхает, оказавшись перед морем ожидающих лиц. На одно больше, чем он ожидал.       — С олениной не вышло, — говорит Гарри. — На завтрак снова болотная трава.       Гермиона не выглядит особо удивленной.       — Слишком быстро?       — Слишком опасно. Это была ловушка, — кривится Гарри. Он поворачивается к мальчику, который пытается слиться с полотном шатра. К слову о тех, кто не выдерживает ни тепла, ни давления. — Роджер. Судя по всему, тебя ночью никто не съел, — произносит он спокойно.       Судя по тому, как Роджер расслабляется, это было более мягкое приветствие, чем то, которое он получил от остальной мрачной части из союза.       — Я решил, что шансов быть съеденным там меньше, чем здесь.       — Значит, это просто короткий визит? — Гарри рассеянно крутит одну из игл между пальцами. Он уже начинает понимать, что они могут означать.       Роджер неопределенно хмыкает.       — Мне нужно было забрать вещи.       — Мы отложили тебе рюкзак с твоей долей, — сообщает Гермиона. — Не задерживайся слишком уж из-за нас.       — Не стоит спешить, — говорит Крам, недоверчиво глядя на Роджера. — Мы не знаем, куда он пойдет.       Он и сам не знает, если Гарри не ошибается. Гарри секунду наблюдает, как Роджер нервничает и беспокойно мнется, затем принимает решение.       — Пора встретиться с Ганц и Пенчевым и обменяться информацией. Может, им нужен третий. — Он бросает одну из игл Роджеру. — Держи. Это тебе. Прощальный подарок.       Потому что лучший способ получить ясный ответ от Снейпа — решительно тыкнуть пальцем в небо. Снейп никогда не упускал случая креативно объяснить Гарри, почему и сколь безмерно тот проебался.       — Пошли. Все следите за окружающей обстановкой. Министерство устало ждать, когда что-нибудь произойдет. Не сумев втянуть нас в неприятности, они, без сомнения, отправят неприятности к нам.       — Я думал, это миф!       — Очевидно, нет!       — Прижмите его!       — Готовы? — кричит Гарри. Огромная голова поворачивается в его сторону, и он бросается вперед золотой молнией. Сейчас очень кстати был бы анимаг-медведь. Увы и ах. — Сейчас! — Гарри трансформируется в последний миг и проскальзывает между рогами минотавра. Пока мир замедляется, у него остается лишь доля мгновение на то, чтобы пожалеть, что он вообще открыл рот. Он буквально провоцирует Министерство. Не прошло ведь и пяти минут с тех пор, как Гермиона отправила своего патронуса с сообщением, подтверждающим место встречи.       Он приземляется, когда их отвлекающий маневр срабатывает — Гермиона и Флер связали руки минотавра деревьями.       — Ступефай! — заклинания летят в него. Шесть заклинаний лишь оглушают минотавра. Только три последовательных залпа в быстром темпе наконец сбивают его с ног.       Становится тихо.       У Гарри на шее волосы встают дыбом. Он дергает пальцами. Ревелио. Шестое чувство усиливает что-то скрытое по ветру. В редком осеннем подлеске он ничего не видит. Дезиллюминация? Хоменум ревелио.       Ничего. Это не человек.       Ревелио. Оно подкралось ближе к Амелии в тот самый миг, когда он проверял деревья. Она стоит спиной к темной чаще, проверяя сосредоточенно, выведен ли минотавр полностью из строя.       Гарри делает несколько широких шагов, быстро оказываясь рядом с ней, и не отрывая взгляда от точки.       — Встань, — тихо говорит он.       — Что?       — Палочка наготове. Там что-то есть.       — Где? Я не вижу… — Она поворачивает голову.       Шелест движения.       Целый лев словно материализуется из травы, очутившись куда ближе, чем ожидал Гарри. Два хороших прыжка — и Амелия не успеет уйти.       — Глациус!       Лев сжимается в пружину, мышцы напрягаются, и он прыгает; но — ничего. Лишь инерция тащит его по льду в их сторону, а лапы от неожиданности разъезжаются в стороны; однако он быстро выпускает когти, возвращая себе контроль.       Проклятие Крама и Импедимента Роджера отскакивают от его странной, переливающейся металлическим блеском шерсти. Что ж, попытка не пытка.       Амелия испуганно хватает Гарри за руку.       — Уходи от минотавра! Он хочет самую легкую добычу! — и ее слова, видимо, подают отличную идею министерским ублюдкам: портал минотавра активируется. Уроды.       Лев страшно быстр. Веревка Гермионы отлетает в сторону, и он, судя по всему, сам обладает достаточным количеством магии, чтобы подавить попытку Флер трансфигурировать его в котенка. Второе заклятие Крама бесполезно отскакивает от него. Неуязвим, значит, как дракон. Но страх не может быть ему незнаком.       — Инсендио!       Лев рычит громче огня, и его рык отдается в костях Гарри. Он настолько огромен, что смотрит Гарри прямо в глаза — Мерлиновы яйца! — и не отступает от призванного пламени, как поступило бы любое уважающее себя адекватное животное. Огонь даже не опаляет его шерсть — напротив, она сияет, словно бронза под солнцем.       — Протего диаболика! — львица Гарри сбивает другого льва с ног, давая им время на обдумывание плана.       Но Гермиона уже на шаг впереди. Гарри слышит, как она произносит чары иллюзии МакГонагалл, и белоснежная овечка, блея, пробегает мимо них глубже в лес.       Это срабатывает. Лев бросается за овцой. Львица Гарри устремляется следом, щелкая зубами у его крупа, но не преследует дальше. Она остается настороже, ожидая угрозы, шипит, как питаемый нефтью пожар; хвост хлещет так сильно, что черное пламя срывается и гаснет в воздухе. Она — точная копия анимагической формы его матери.       Снова воцаряется тишина. Теперь его обнаруживающие заклинания молчат.       — Должно быть, рекламная пауза, — говорит он остальным.       Гермионы нехотя поджимает губы, но Роджер кажется не впечатленным. Да хоть смейся, хоть плачь, Роджер, всем плевать. Кто знает, что еще Министерство подготовило. Гарри же находит идею оставить львицу рядом крайне привлекательной. Через минуту она начинает патрулировать периметр. Лишь ядовитые сорняки горят под ее лапами.       Нет ни рычания, ни предупреждающих искр, когда появляются Ганц и Пенчев. Гарри надеется, что у них добрые намерения, но его надежды не сопровождаются порывом тут же убрать палочку.       — Здравствуйте, — говорит Гарри, когда становится ясно, что никто не собирается двигаться. Крам стоит как статуя рядом с Гермионой.       Ганц смотрит на тающий лед, пепел, разрытую землю, и порванные веревки. Поднимает бровь.       — Занятой день?       — Не особо, — говорит Гарри. Ганц выглядит так, будто не понимает, шутит он или нет. Он и сам не уверен. Если кому интересно, он с радостью сразится с неуязвимым львом вместо стаи акромантулов в любой день. — Как вы?       Ее впалые щеки и лихорадочно блестящие глаза его удивляют, но палочка у нее надежна, а броня — безупречна. Интересно, как успел измениться за эти дни он сам.       — Слышал, ты откусила кусок от Романова.       — Он отрастил всю обратно. — Она хмурится. — У них щедрые спонсоры. Привилегированные дети. Бесконечная еда и лекарства, и еще этот мерзкий нож.       — Нож? Это что-то новенькое.       — Ты, похоже, не сражался с Блэк вчера. У нее появилась чудная игрушка из гоблинского серебра, с ядом или чарами, да и к тому же идеально сбалансированая для метания.       — Полезно знать, спасибо. Вы обнаружили РАДАР?       — Да. Тебе известно, где их последняя граница?       — Здесь. — Гарри достает карту и делает пару шагов им навстречу. Он указывает на заметки, выведенные витиеватым почерком Флер, пока Пенчев молча нависает над ним. — Вот их прогресс за сегодня, вчера и позавчера. Они расширили круг примерно на километр.       Глаза Ганц расширяются.       — Так далеко. Но они должны замедляться по мере увеличения круга.       — Да… но почему-то это не происходит.       — Ты неправильно объясняешь, — вмешивается Флер. Он отдает ей карту. Она указывает на узкий разрыв между замком и щитами на противоположной стороне. — Смотрите. Скоро круг станет достаточно большим, чтобы они могли расширить этот участок, не нарушая остальные. У них будет линия от одного края щитов до другого. Никто не сможет пройти от леса к озеру незамеченным.       — Мы должны проредить их поганую стаю, пока они не лишили нас всех укрытий, — мрачно говорит Ганц. Пенчев согласно хмыкает.       — Мы пытались разделить их и прикончить. Не шибко хорошо получилось, — говорит Гарри.       — Мы тоже. Они редко разделяются. Иногда оставляют одного в крепости, но мы не нашли способа туда проникнуть.       Гарри понимает: ни у одного из них нет анимагической птичьей формы.       — Хм. Не говоря уж о том, чтоб проникнуть внутрь прежде, чем остальные Сторонники успеют засечь.       Это был бы надежный способ покончить со всеми ними разом. Он бросает взгляд на Крама, тот качает головой. Гарри морщится. Он тоже не силен в снятии проклятий. О, если бы только можно было привести Флер.       — Мы не сражаемся с ними напрямую. — Разумно. Один Риддл уже отбил нападение Ганц и Пенчева в начале задания, и даже не запыхался. — Но они постоянно ускользают от наших ловушек.       — Каких ловушки? Вы пробовали зелья? — спрашивает Роджер. Гарри удивится, если да. Ни один из них не блистал на уроках Слагхорна. — Я могу помочь.       Это идеальный вариант. Ганц и Пенчев получают зельевара, Роджер — поддержку, и, почувствовав себя в безопасности, он станет менее дестабилизирующим фактором. Это должно усилить обе команды.       Но Ганц хмурится.       — Ты чистокровный. Нет. Мы победим и без таких, как ты.       Роджер моргает.       — Я… что?       О. Гарри забыл. Львица шипит, привлекая взгляды. Взор Ганц задерживается на пламени.       — Но мы не исключаем сотрудничества с некоторыми из вас. Возможно, тогда мы сможем сразиться с ними в дуэли на равных.       — Без чистокровных никак, — говорит Гарри, и, о, как же трудно не дать раздражению вырваться, когда дискриминация настолько глупа и бессмысленна. — Нам всем нужно выступить одним фронтом. В прошлый раз мы едва удержались против них.       — Вы с ними сражались? Со всеми? — Ганц резко вскидывается.       Глаза Пенчева сужаются.       — И вы выжили.       — С Диггори или без него? Он все еще с вами в союзе?       — Да. Он был незаменим, — говорит Гарри. Почти как будто статус крови не имеет значения, надо же. — Он вернулся в лагерь.       И это, к сожалению, то место, где ему придется оставаться, пока они не выяснят, освободился ли он от Империуса. Гермиона и Флер повторили комбинацию заклинаний и чары очарования перед уходом, и Седрик больше не восторгается Беллатрикс, но значит ли это, что он свободен, или что он понял, как Флер вытягивала из него информацию в прошлый раз, и теперь сможет продолжить свою изначальную миссию, притворяясь?       — Незаменим? Вряд ли. Они все одинаковы.       — Подожди! Не списывай меня со счетов. Я на коленке варил лечебные зелья из сорняков, сражался с инферналами и Сторонниками и добывал нам съедобные растения.       — И я уверена, что ты делал это не в одиночку, но ты приписываешь себе больше, чем на самом деле заслуживаешь, — жестко отвечает Ганц.       Пока Роджер захлебывается словами, Гарри говорит:       — Стоит отдать ему должное: без него у нас не было бы нормальных зелий.       — Ты боец, тебе не нужен еще один. Что тебе нужно, так это кто-то с моими навыками.       Ганц явно не собирается менять мнение, понимает Гарри, и он задается вопросом, куда теперь отправится Роджер. Ее презрительный взгляд скользит по Роджеру, Амелии и Краму и наконец останавливается на Гарри.       — Ты вызвал нас сюда, чтобы обменяться информацией, или чтобы сбросить на нас тех людей, о которых я тебя и без того предупреждала? От некоторых больше проблем, чем пользы; это было ясно с самого начала.       В этот момент Гарри решает, что не встанет на пути и не будет играть в рыцаря, если кто-то попытается выбить ей зубы. И его союзники точно не согласятся делить припасы, если выяснится, что Ганц и Пенчев голодают, так что он даже не будет спрашивать, как у них с этим.       — Тогда к делу, — сдается Гарри. — Мы видели здесь сфинкса. Инферналы заполонили все озеро, но, вероятно, мы от них избавились. Колония акромантулов где-то неподалеку. Территория кентавров вон там. Еще есть боггарты возле лодочного сарая.       — Пара йети обосновалась в снежном овраге. В озере — келпи, возле поля для квиддича — нага и лесной тролль, но с ним мы разобрались.       — Есть следы василиска?       — Пока нет. Ни следов, ни сброшенной кожи, вообще ничего.       Гарри хмыкает.       — Сколько раз вы сражались с Риддлом?       — Три. Вам не кажется, что он…?       — Как будто сдерживается. Да.       — Мне это не нравится. — Ее глаза сужаются. — Ты что-то знаешь.       — Могу подтвердить, что он тянет время. Я не знаю почему.       Ганц явно не впечатлена.       — Если это все, мы уходим.       — Подожди, — зовет Роджер. — Подожди! Ганц, стой!       Она не оборачивается.       — Блядь!       Гарри смотрит на него, и бросает короткий взгляд на горизонт. Снейп до сих пор не отправил послание, обзывая Гарри болваном.       — Роджер? — Седрик моргает. — Ты вернулся.       — Да.       — Полагаю, с Ганц и Пенчевым все прошло не ахти.       — Да. Неудачно.       Седрик растерянно смотрит, как Роджер проходит мимо.       — Он остается?       — Мерлин, нет! — кричит он из соседней комнаты. — Поттер за пять минут притащил сюда минотавра и немейского льва. Если у вас осталась хоть крупица здравого смысла, вы тоже уйдете.       Но, несмотря на это, Роджер особо не торопится со сборами. Гарри не ожидал, что он вернется с ними в лагерь. Он машинально хлопает по карману. Перо дикобраза будто прожигает дыру в плотной ткани. «Обратите внимание на первый пункт, мистер Поттер: изолировать нестабильные ингредиенты». Седрик изолирован. Роджер — нет. Гарри наблюдает за ним краем глаза. Его сумки нет в палатке. Он не может планировать остаться надолго; возможно, пробудет еще только один ужин перед тем, как уберется в неизвестность, коротать ночь в одиночку. Но вернется ли он утром?       Явно недовольная Гермиона направляется за Роджером. Она уже идеально разделила припасы, и это урежет их долю.       — Ну, некоторые из нас не могут уйти, даже если хотят, — бормочет Седрик. Он проводит руками по лицу. — Два экзотических монстра. Могло быть и хуже. Мне оставалось только воображать всякие ужасы, пока вас не было. Гадать, сколько мне осталось до голодной смерти, если вы не вернетесь. Умру ли я от голода или Сторонники наконец разобьют мою клетку, просто чтобы убить меня. Я бы ничего не смог сделать.       — Это… — не честно. Прости. Но все это просто слова. — Это дерьмово. Мы что-нибудь придумаем, когда вернется Флер. Может, она сделает так, чтобы защита рушилась, если не обновлять ее каждый день. Не знаю. Обсудим варианты, и ты примешь окончательное решение. Твоя жизнь будет только в твоих руках.       — Каждый день? На сколько дней вы собираетесь меня здесь запереть?       — Седрик…       — Я понял!       Гарри вздыхает и встает.       — Я сегодня готовлю рыбу и фазана. Что ты хочешь?       После паузы, он тихо бормочет:       — Что угодно, только не рыбу.       — Эй. Если бы было масло или лимон, ты бы до костей мою рыбу обглодал и добавки попросил бы.       Это история, которую они сами себе повторяют день за днем. Ничто из того, что готовит Гарри, не ощущается едой на вкус, пока он помнит, откуда они это добыли.       Он аккуратно жарит рыбу. Если подгорит хоть немного, и чувство будет такое, будто рот полон инфернальной пыли. Рыба должна была получиться лучше, чем обычно, ведь он использует жир фазана вместо призванного масла, но запах птицы тоже отталкивает. Гарри морщится.       — Ужин готов! — зовет Роджер Флер и Амелию снаружи. Гарри ставит сковороды, которые сами очищаются, и выходит к столу, где большинство уже сидит.       Как только Гарри садится, каждая рыба становится неоново-зеленой. Заклинание обнаружения яда, понимает он.       — Яд!       Потребуется мгновение, чтобы связать внезапное свечение с привычным движением его пальцев. Заклинание нанес он сам.       — Черт, — Роджер роняет вилку. — Разве это не та рыба, которую чистил Седрик? Я же говорил проверить ее!       — Я проверял. Несколько раз. — у Гарри на секунду перед глазами встает он сам с флягой в руке и плащом, и он устало осознает, сколько привычек Муди уже успел перенять. И смутно понимает, что от них будет куда труднее избавиться, если он выживет.       — Очевидно, не очень тщательно!       — Я проверил вчера. И во время готовки. И прямо перед тем, как вы принесли ее на стол. Одним и тем же заклинанием. — Роджер замирает, когда Гарри наклоняется к нему через стол. — Это была пустая трата еды.       Роджер выхватывает палочку.       Крам уже держит свою, да и Гарри не нужно доставать палочку. Два обезоруживающих заклинания объединяются во что-то иное, швыряя Роджера через всю комнату. Он врезается в стену, и палатка выгибается наружу, когда он проваливается через разрыв и падает прямо с платформы.       — Предатель поганый!       — ...трусливый, мерзкий!...       — Быстрее, пока он не сбежал!...       Гарри слишком поздно направляет палочку, чтобы убрать тарелки. Он не собирается рисковать заражением. Он обходит Гермиону, уже готовую криками уничтожить все живое в радиусе пары километров, и идет к более традиционному выходу из палатки.       — Он не враг, — перебивает Гарри, прежде чем она успевает дойти до уровня «почему бы и не поджечь профессора».       — Он пытался убить нас.       — Он борется за жизнь и чувствует себя загнанным в угол. Это страх, а не злоба. Он сделал то, что считал необходимым, и он достаточно умен, чтобы играть на своих сильных сторонах. Только почему-то это не так очаровательно, как когда это делает Риддл.       — Какая разница? Он знает, где мы спим. Он может попробовать снова.       — Это важно, — прерывает ее Гарри. — Это ничего не меняет, но это важно. — Он наклоняется над крыльцом. Внизу нет тела, но падение с такой высоты вряд ли может серьезно повредить волшебнику. — Я иду за ним.       — Ты не можешь его вернуть!       — Нет, я собираюсь стереть ему память, — мрачно говорит Гарри. — Флер потратила полдня на установление этой защиты. Лучше один человек забудет, чем мы будем переезжать.       Крам хватает его за плечо, и заставляет посмотреть на себя.       — Он не под Империусом. Он сделал осознанный выбор. Если он не с нами, значит, он враг. Если мы его поймаем, мы должны убить его.       Гарри закрывает глаза.       — Да. Ладно. В любом случае, сначала его нужно найти. — И теперь он почти надеется, что это у них не выйдет. — Флер, Амелия, проверьте, не сделал ли он еще чего-то, и Гермиона, можешь найти след запаха, и указать направление? Крам — я полечу налево, прочешу все там, ты давай направо.       Крам кивает и трансформируется, поднимаясь высоко, чтобы использовать все чудеса ястребиного зрения. Чтобы его самого при этом никто не засек, Гарри накладывает на него дезиллюминационное.       Теперь единственное движение, которое тревожит густой воздух уходящего дня, — лиса, кругами обходящая дерево. Неудивительно: свежий след начинается в примятом кустарнике под ними. Гермиона зигзагами ступает вперед, опустив нос к земле, в затем поднимает голову, принюхиваясь к ветру. Рыжая шерсть сменяется каштановыми волосами.       — Туда, — она указывает в сторону Хогвартса, к Гремучей Иве.       Они летят.       Роджер не глуп. Он должен понимать, что Гарри и Крам последуют прямо за ним, и он знает, как быстро они могут прочесать местность. Он, возможно, даже слышал их крики. Не раз они находят ветви, задетые им в спешке и все еще беспокойно покачивающиеся. Бежать, когда не видишь собственных ног, нелегко, но он движется быстро. Безрассудно. И направление он выбрал отчаянное. Возможно, он не мыслит ясно из-за паники и вспомнил их укрытие под Ивой как место, где ничего плохого не происходило, и, вероятно, он слишком взвинчен, чтобы припомнить, что теперь оно находится в паутине РАДАРа, что успел расширить свой радиус действия от крепости Превосходства крови. Или, возможно, Роджер считает, что угроза со стороны бывших союзников более непосредственна, чем неизвестно чем занятые Сторонники, которые вообще сейчас могут быть на другой стороне арены. Впрочем, если это и правда так, то точно ненадолго. Роджер пересек линию РАДАРа некоторое время назад. Нужно действовать быстро.       Крам не колеблется, когда они догоняют, фокусируясь исключительно на движении своей жертвы. Тихий щебет перенаправляет Гарри на нужный путь, даже когда охотничий зов зажигает все области страха в инстинктивной, животной части его птичьего мозга.       — Божечки, только посмотрите, что у нас тут! — Роджер и Беллатрикс словно материализуются из воздуха, когда ее широкое заклинание подавления срывает его заклинания скрытия.       Роджер резко тормозит и почти падает. Гарри — единственный, кто отступает быстрее. Он и внезапно ставший видимым Крам взмывают выше в крону деревьев.       Роджер примирительно поднимает руки.       — Подождите! Выслушайте меня! — его поражают тремя заклинаниями еще до того, как слова срываются с губ. Палочка летит в руки Стоевой, а Мазе ловит рюкзак, пока Беллатрикс создает веревки, сжимающие опасно туго.       — Хоменум ревелио. — Беллатрикс склоняет голову.       Невозможно понять, что они увидели. Гарри замирает, но спустя несколько бесконечно долгих ударов сердца в них все-таки не летят взрывные проклятия, чтобы выманить анимагов.       — И где же остальные твои маленькие друзья?       Гарри задается тем же вопросом. Он не видит Романова, но Риддл стоит, прислонившись к дереву. Дерьмо. Если неизвестная позиция Романова просто тревожит, то само присутствие Риддла — полномасштабная катастрофа. Он со своей треклятой легилименцией почувствует анимагов, как только удосужится обратить внимание и прислушаться чуть получше.       — Ушли погулять, да? Или тебя отправили в ловушку? Ну ничего, мы все обернем против них, верно?       Роджер хрипит.       — Говори!       — Я ушел от них! Я пришел к вам!       Гарри замирает. Он замечает, как Крам смотрит на жертву с холодной, непоколебимой, смертельной решимостью. Он, вероятно, понял цель Роджера сразу, как только Гермиона указала направление. Гарри — нет. Время останавливается и снова срывается на бег, пока он мечется между шоком и болью.       Наступает тишина, а затем Беллатрикс сгибается от смеха. Она резко выпрямляется.       — Похоже на правду. Круцио!       Нечеловеческий крик вырывается из горла Роджера, словно раздирая его изнутри.       Крам расправляет крыло, закрывая Гарри. Это лишнее предупреждение; Гарри и так успевает отпрянуть. Дэвис больше не его забота. Не после этого предательства. Он умрет, если не сумеет выкрутиться, что маловероятно. Заклятье все длится, и его тело судорожно дергается; что-то мерзко хрустит от напряжения. Беллатрикс все смеется.       — Фу, мальчишки. Такие мягкие.       Стоева фыркает. Она смотрит на Риддла, желая реакции, но он почти не обращает внимания на происходящее, лениво вращая палочку меж пальцев.       — Мы хорошо умеем их ломать, — говорит Беллатрикс, снимая заклинание.       Стоева делает шаг вперед.       — Пожалуйста, — хрипит Роджер голосом настолько слабым, что Гарри едва слышит. — Не убивайте меня. Я помогу вам!       — Уже умоляешь, — цокает языком Беллатрикс, но выглядит довольной. Она достает тонкий серебряный кинжал. Легким движением вонзает его в голень своей жертвы.       Роджер кричит и тянется к нему, но прежде чем успевает сделать хоть что-то, кинжал возвращается в ее руку. Его пальцы беспомощно сжимаются на кровоточащей ране.       — Нет, пожалуйста! Я… я буду преимуществом против союза Поттера.       Они напрягаются как акулы при первом запахе крови.       Презрительный смешок прерывает нарастающее возбуждение девушек.       — Ты напал на них по дороге сюда, — лениво тянет Риддл. — Хотел чего? Впечатлить нас? Доказать преданность?       — Да, но…       — Бесполезен как двойной агент. Ты — балласт. Якорь, отчаянно пытающийся уйти с тонущего корабля, вместо того чтобы идти ко дну вместе со своим капитаном.       — Я могу быть полезен, клянусь! — вопит Дэвис, поднимаясь на колени. — Я знаю их лагерь, их привычки и слабости, и буду еще одной палочкой в бою.       Сердце Гарри сжимается. Крам напрягается; перья на его холке вздымаются. Он выглядит так, будто готов вырвать Роджеру глаза. Или язык. И он в своей ярости прав. Если Беллатрикс не убьет Дэвиса, его все равно нужно заставить замолчать навеки. Сердце Гарри оглушительно громко стучит в где-то горле, но он, делая глубокий вдох, заставляет его притихнуть. Внизу нет союзников. Его союзники в лагере, потрясенные предательством, о масштабах которого они еще не подозревают, и думают, что они надежно скрыты. Думают, что они в полной безопасности.       Крам оглядывает местность, выискивая удобное место для приземления. Риддл отреагирует первым, но он будет в первую очередь обороняться. Крам, возможно, сумеет вывести из строя Роджера, если Гарри нацелится на Риддла. А дальше им останется лишь молиться Мерлину, чтобы удалось и сбежать. Ему нужна идеальная позиция. Вон там — Гарри замечает толстую низкую ветку. Он сможет подставить их под перекрестный огонь.       — Зачем же нам тебя брать? — насмешливо-ласково спрашивает Риддл. — Ты показал, что ты ненадежен и, к тому же, настолько глуп, что нападаешь на тех, кто сильнее тебя.       Гарри поднимает крылья, готовясь занять позицию. На всякий случай.       Риддл небрежно машет Беллатрикс, приказывая подступить ближе, и в том же широком жесте, почти незаметно для всех, кроме анимагов, его пальцы едва шевелятся. В ту же секунду мышцы Гарри словно каменеют. Крылья застыли, полураскрытые; он пытается их сложить, повернуть голову, хотя бы шагнуть вперед — ничего. Тело не слушается. Краем глаза он замечает, как дергается Крам, и через миг тот тоже замирает, словно вырезанный из камня.       Дерьмо. Любые беспалочковые заклинания, даже трансформация, требуют движения хотя бы пальцев. Если опустить надежды на стихийный выброс магии, то они в ловушке. У Гарри не было выбросов уже много лет, но сейчас он отчаянно прислушивается к своему бешено колотящемуся сердцу, и от этого мир вокруг будто начинает замедляться.       Роджер пятится, силясь уйти от палочки Беллатрикс. Она делает еще шаг, просто чтобы насладиться тем, как он теряет равновесие. Он хватается за собственную руку, и вскрикивает, когда она безвольно повисает.       — Подождите! Пожалуйста! Вам ведь нужен Поттер, да? Он опаснее, чем вы думаете. Он анимаг — золотой сниджет!       Блядь, блядь, блядь. Гарри напрягается, пытаясь противостоять заклятию Риддла. Им нужно что-то сделать. Если Беллатрикс даст Дэвису договорить, все их тайны, что он им уже успел наобещать, выплеснутся наружу.       — Он врет, — лениво тянет Риддл.       Чего?       На мгновение мир теряет фокус, и Гарри оглушенно моргает.       — Нет, это правда, клянусь!       Беллатрикс хихикает.       — Не утруждайся. Том способен отличить правду от лжи.       — Но… но Поттер следит за вами, так мы и отслеживали ваши перемещения.       Риддл закатывает глаза.       — Мы все знаем, что анимаг-птица — это Крам. Если бы кто-то из вас и пытался заняться шпионажем, это был бы он.       — Ты, поганый врун…       — Круцио! — скучающе бросает Стоева.       Роджер заходится истошным криком; слезы катятся по его лицу.       Риддл вздыхает.       — Надеюсь, вы, дамы, закончили играть со своей добычей; мы и так потратили здесь слишком много времени. — Он шагает вперед и хватает дрожащего мальчишку за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. Напряжение пронизывает каждую линию тела Риддла, но Гарри видит за этой напускной нетерпеливостью нечто иное — ярость куда более темную и неистовую, чем ему прежде доводилось видеть.       Минуту никто не двигается. Затем Том усмехается.       — Ментальная стойкость флоббер-червя. Дамы, вы уже прожгли знатные дыры в его памяти.       Его взгляд впивается в Роджера.       — Он больше ничего полезного нам не скажет.       Том мог бы просто сказать Дэвису, что лучше молчать, если он не полный кретин и не желает сдохнуть мучительной смертью, но после двух Круцио Роджер оглушен болью и почти ничего не соображает.       — Ты легилимент, — медленно понимает он; в голосе его звучит странная смесь надежды и страха. Кровь сочится из его рта — он прикусил язык. — Гарри владеет окклюменцией. Ты должен понять… он, должно быть, тебя обманул!       — У Поттера ни таланта, ни знаний, чтобы создавать ложные воспоминания, — говорит Том, окидывая его ледяным взглядом. — Кроме того, я видел его трансформацию лично. Его животное не представляет интереса.       — Правда? И какое же оно? — интересуется Беллатрикс.       Том небрежно отмахивается.       — Олень, как у его отца.              Роджер издает тихий, растерянный звук.       — Как оригинально, — шипит Беллатрикс. — Сойдет для жертвы, не более. Может, я отрежу ему рога и повешу у себя в комнате, прежде чем мы его убьем.       Роджер вздрагивает, когда пальцы Тома стискивают его челюсть. Он обмякает в хватке Риддла, и больше не пытается бороться, а лишь издает жалобный, больше похожий на скулеж стон; последние его надежды разбиваются.       — Почему вы это со мной делаете?       — О, Дэвис, тебе не стоило предавать Поттера. Я говорил, что больше шансов выжить у тебя на его стороне. Я думал, ты лучше разбираешься в арифмантике, но, видимо, не зря тебя не распределили в Слизерин. У тебя есть ум, но нет способности распознать возможность. Поттер пошел бы за любым в ад и вытащил бы обратно просто потому, что тот — его союзник. Редкий сорт идиота. Но мы совсем не такие, как он.       Риддл выпрямляется. Роджер бессильно оседает.       — Стамата кардиа.       Насыщенное синее заклятие остановки сердца поражает Роджера, и в следующее мгновение со вспышкой портала его тело исчезает.       Гарри смотрит на примятую траву и сломанные ветки. В голове шумит глухая статика.       Риддл с запозданием опускает палочку.       — Проклятье.       Серьезная угроза устранена. Он решил проблему самым аккуратным способом. Разве нет? Гарри уже не уверен ни в чем.       — Эй! — кричит Беллатрикс. — Не кради мое убийство! Ты же обещал, что не будешь забирать мои жертвы.       — Он не должен был умереть сразу, — Риддл наклоняет голову набок, глядя на нее с рассеянным весельем. — Должно быть, неверно произнес заклинание. Прошу прощения, Белла, я не думал, что портал сработает так быстро.       — Да прекращай ломать комедию, ты ведь явно не собирался дать мне его прикончить!       Гарри практически может видеть, как Риддл взвешивает и мысленно отбрасывает несколько аргументов.       Гарри не может бежать. Он в ловушке, во власти Риддла, чьи решения он, вопреки своим прежним ожиданиям, предсказать не способен. Это кипящее масло или огонь? Он даже не может подготовиться и смириться с неизбежным, пока его глупое сердце грохочет о ребра, пытаясь вырваться из груди. Ветер призрачными руками обвивает его и ласково удерживает на месте, когда оцепенение внезапно спадает.       Риддл пожимает плечами.       — Он попытался украсть мое убийство. Я думал, что нашел лазейку, которая позволит мне получить удовольствие, убив его еще дюжину раз, прежде чем передать вам финальную честь. Увы, мне придется придумать новое наказание для тех, кто пытается посягнуть на мое.       Ветер слишком мягко скользит по перьям Гарри, умудряясь не взъерошить ни одного.       Тона Риддл не повышает, но Стоева стремительно бледнеет. Его слова, однако, помогают притупить остроту ярости Беллатрикс. Дикий блеск в ее глазах снова меркнет и скрывается в тенях.       — Полагаю, так даже лучше, — вздыхает Риддл. — У нас нет времени на развлечения.       — Он мог бы быть приманкой для остальных, — недовольно добавляет Беллатрикс.       — Не после того, как он ушел от них. Спасать его они едва ли планируют, — говорит Риддл.       — Они могли бы попытаться помешать ему раскрыть их секреты.       — Ты считаешь их способными на подобный прагматизм? — в голосе Риддла появляется насмешка, пока ветер нежно перебирает перья Гарри.       Беллатрикс понимает его по-своему.       — Слабые дураки, — фыркает она. — Все же думаю, что мы могли бы вытащить больше информации. Их убежища и слабости — мне понравилась эта идея.       Риддл смотрит на нее с таким презрением, что мог бы оспорить титул международного чемпионства Снейпа.       — Ты думаешь, я читал его мысли забавы ради? Я извлек все полезное, поэтому мы теперь будем работать по жесткому графику. Они планируют переместиться завтра, но могут уйти и раньше, опасаясь, что Дэвис вернется. — Еще одна ложь. Его взгляд скользит к листве, где прячутся Гарри и Крам. — Они точно изменят место следующей стоянки по той же причине. Если хотите их поймать…       Беллатрикс оживляется от обещания новой крови. Она поднимает палочку Роджера.       — Я оставляю ее себе. Он должен был стать моей жертвой, и я его поймала, так что это мой трофей.       — Я обезоружила его, — встревает Стоева. Чертовы стервятники. Его палочка должна быть возвращена его семье.       — Он уронил ее, когда я его связала, — настаивает Беллатрикс.       Том, пусть и сам только что торопил их, теперь совсем не подгоняет.       Крам сверлит Гарри взглядом весь полет. Гарри яростно бьет крыльями и устремляется вперед, увеличивая меж ними разрыв, и делает вид, будто ничего не замечает.       — Сворачиваемся! Сторонники идут сюда. Они менее чем в часе ходьбы!       Лагерь приходит в движение и все их немногочисленные пожитки быстро упаковываются в бездонные сумки. К тому времени, как Крам приземляется, он сразу включается в работу.       — Выпустите меня, я помогу! — просит Седрик, широко раскрыв глаза. — Я больше не под чарами.       — Прости, Седрик. Ты знаешь, мы не можем рисковать, — говорит Гермиона, хватая овощи и складывая их в мешок «Не отравленные скоропортящиеся продукты». — Так, это основное. Остальное сложим в палатку.       — Вы не можете меня здесь оставить!       Флер выглядит оскорбленной самим этим предположением.       — Конечно нет.       Вскоре со сборами покончено и остается только ждать, пока она разберет тюрьму Седрика.       Дыхание Гарри сбивается, когда Крам подходит к нему с нечитаемым выражением лица.       — Риддл на нашей стороне? Он твой агент в их лагере? — тихо спрашивает он. Очевидно, Крам думает, что знает ответ. В его глазах ясно читается обвинение: «Почему ты нам не сказал?»       — Похоже на то. Риддл кого-то предает, но нас или их — я не знаю. — Гарри беспомощно пожимает плечами. — Я понятия не имею, что он творит.       — Он солгал ради тебя.       — Да.       — Он вообще знает твою форму?       — Он точно знает, что я умею летать.       Олень, в конце концов, не пролез бы в окно спальни Риддла.       После еще одного долгого взгляда Крам кивает, и его плечи расслабляются.       — Блэк будет недовольна им, когда узнает.       — О Мерлин, да. — Ее министерские покровители, вероятно, тоже будут далеко не на седьмом небе. — Это на него не похоже.       — Врать?       Гарри подавляет рвущийся из груди смех.       — Врать, оставляя себе так мало лазеек для отступления. — И так легко рисковать быть пойманным на горячем. Это нереалистично — думать, что Беллатрикс никогда не увидит его анимагическую форму.       Почему? Зачем заходить так далеко, чтобы убедить Беллатрикс? Она может поверить сейчас, но долго это не продлится, а невесть откуда взявшейся близорукостью у Тома отговориться не выйдет. Это дорого ему обойдется.       Гарри качает головой — сосредоточься! — и не спускает палочку с Седрика, пока тот слезает вниз, а Крам берет на себя контроль за окружающей обстановкой.       Флер тратит почти полчаса на разбор защитных чар. Они слишком близко к опасности, но оставить их — значит дать Сторонникам подготовиться и получить хороший шанс в следующий раз.       Гарри трансформируется, когда рушится последний барьер. Риддл уже достаточно близко, чтобы его палочка могла нацелиться прямо на Гарри. Он снова застрял в птичьем теле до того, как они разобьют следующий лагеря.       Теперь, когда половина союза нагружена сумками, а другая следит за Седриком, они не могут двигаться быстро. Как ни полезен сниджет для разведки, все будет зря, если Сторонники их настигнут. Ему бы сейчас стать тягловой лошадью.       Но затем он вспоминает, что участвует в турнире волшебников, и что Гермиона умна, и она превращает бревно в тележку. Они загружают сумки и зачаровывают тележку, чтобы она следовала за ними, пока они бегут. Крам держится рядом с Седриком, а Флер и Амелия стирают следы.       Гарри парит над ними, внимательно следя за любым движением, ордами нежити или мерцанием дезиллюминационных чар Сторонников.       Хотя, шепчет его разум, не похоже, что Риддл собирается тебя искать.       Гарри заставляет его замолчать. Нельзя надеяться. Нужно готовиться к худшему.       Но больше нет срочных задач, чтобы отвлечься, а полет всегда помогал ему думать.       Эта мысль посадила семя — сорняк, которому не суждено было умереть.       Он пускает корни, когда Гарри замечает: ложь о планах альянса на перемещение больше похожа на стиль Тома. Тот в нескольких словах заложил основу, чтобы переложить вину с себя и смягчить гнев Беллатрикс, когда Сторонники все же найдут пустое дерево и давно остывший след. Риддл рассчитывает на их побег.       Росток выпускает колючие листья, когда Гарри вспоминает проклятие сердечного приступа. Это буквально единственное заклинание, которое Риддл мог выдать за ошибку, а не преднамеренный саботаж, и при этом устранить Дэвиса, прежде чем тот успел бы рассказать Беллатрикс что-то по-настоящему опасное. Сделав это, он нарушил собственное правило — не убивать чистокровных, если они способны усложнить ему жизнь.       Росток поднимает головку и расцветает, когда Гарри вспоминает тот взгляд, который Риддл бросил на них, — то легкое, едва заметное предупреждение.       Когда Гарри вспоминает о легилименции, и том, что Риддл теперь знает все привычки и стратегии, которыми Роджер грозился поделиться, и что он волен все рассказать Беллатрикс, теперь, когда точно знает, что Гарри за ним не наблюдает, цветок съеживается и тухнет. Но мгновение спустя он распускается пушистым комком белого — шаром из крошечных воздушных змеев, ждущих малейшего дуновения ветерка.       Гарри может сказать себе, что Риддл хочет, чтобы у него было преимущество над Беллатрикс, потому что сам Риддл не может ее убить, так что ему нужно, чтобы это сделал Гарри. Но все еще есть василиск. Все еще есть Ганц, которая, если уж на то пошло, куда лучше подходит для этой работы. Более умелая, более готовая сражаться, в отличие от Гарри, который уже доказал, что, если его друзьям ничто не угрожает, он развернется и побежит от опасности. Чего Риддл сам не делает. Даже если все, чего он хочет, — это дуэль перед тем, как убить Гарри, он не опустился до того, чтобы, использовав заложника, принудить Гарри к ней силой.       Ветер подхватывает семена и разносит их — десятки, тысячи — и семена эти падают в плодородную почву, и тогда уже, черт возьми, слишком поздно.       Потому что это не имеет смысла. Еще одно зудящее зерно сомнения добавляется к мутному, странному ощущению, что на арене с каждым днем только усиливается. Гарри больше не может его подавлять. Риддл до мозга костей прагматичен. Он ничего не делает без причины. Но Гарри не может предсказать поведение Риддла, а значит, он исходит из заведомо ошибочных предположений. И это — самое обличающее обстоятельство из всех возможных. Потому что Риддл, самый беспощадно прагматичный, циничный человек, которого только знает Гарри, человек, который использует любые средства для достижения цели, ведет себя так, будто благополучие Гарри имеет значение. Хотя, по правде говоря, для Риддла оно не имеет никакой цены, если смерть Гарри входит в его заковыристый план Б.       Мысли мечутся у него в голове встревоженным пчелиным роем, пока у него не начинает кружиться голова. Впрочем, это может быть случается и оттого, что он нетерпеливо кружит кольцами вокруг их нового домика на дереве. Он слишком рассеян, чтобы почувствовать то мгновение, когда защитные чары встали на место, и потому продолжает нервно летать кругами, пока Флер наконец не зовет его внутрь.       Гарри прикусывает язык и молчит все то время, что они несут дозор. Никто не начинает распаковывается — в любой момент им, возможно, придется бежать. И по этой же причине Седрик все еще свободен. Он пока ничего не предпринял, но у него и палочки нет. Гарри было бы куда легче дышать со знанием, что тот не может в любой момент превратиться в гризли.       Проходят часы после заката и единственное живое существо, что попалось им на глаза — пикирующий злыдень. Крам делает последний обход территории и объявляет, что все чисто.       И тут-то плотину прорывает. Слова Гарри вырываются наружу прежде, чем он успевает их до конца осмыслить:       — Думаю, Риддл, возможно, защищает меня.       Никто, надо отдать им должное, не называет его сумасшедшим сразу. Но косятся на него все.       — Почему ты так думаешь? — медленно спрашивает Гермиона.       Гарри качает головой:       — Нет, я не хочу убедить вас, что я прав; я хочу, чтобы вы убедили меня, что я ошибаюсь.       — Хорошо, — бодро соглашается Гермиона. — Гипотетически: Том пытается сохранить тебе жизнь. Почему тогда он с твоими врагами?       — Саботаж, — задумчиво говорит Крам, и Гермиона выглядит слегка шокированной. Крам поднимает руки. — Адвокат дьявола. Он ведь убил Дэвиса, прежде чем тот успел все рассказать.       — Он что?       История сбивает их с толку не меньше, чем самого Гарри.       — Тогда ладно, — говорит Гермиона, когда осмысливает это. Более или менее. У нее все еще немного безумный взгляд. — Если он хочет, чтобы Гарри выжил, значит, он не нацелен на становление единственным победителем, следовательно, он не настоящий последователь идей альянса Превосходства крови. То есть он приложил массу усилий, чтобы вступить в группу и терпеть тех, кто презирает каждую каплю крови в его жилах, и все это лишь для того, чтобы время от времени сбивать их со следа. Звучит не особенно логично.       — Почему он не сделал больше? Не устроил им «несчастных случаев»? — соглашается Флер.       — И почему он сейчас не здесь, не защищает тебя? — говорит Гермиона. — Он никогда не любил полагаться на волю случая.       — Это слишком закручено, Гарри, — говорит Седрик с извиняющейся улыбкой. Похоже, он не хочет привлекать к себе внимание, но когда на него не обрушиваются защитные чары, он продолжает с большей уверенностью: — Если он на нашей стороне, почему он просто об этом не объявит? Зачем секретность, стресс, зачем риск недопонимания?       У Крама не находится на это контраргумента.       — Что он с этого получает? — в тишине подает голос Амелия. — Даже если ты ему нравишься, он все равно мыслит не так, как ты. Он слизеринец. Ими не движут принципы, как пуффендуйцами или гриффиндорцами. Если он не хочет одержать единоличную победу и все приглашающее к ней, я не понимаю, что он с этого получает.       — Амелия, это было очень проницательно, — слабо улыбается Гермиона. — Что еще ты думаешь?       Гарри слушает молча. Они поднимают каждую ситуацию, где Риддл казался слегка странным, и когда не могут придраться к его поведению, составляют с десяток подозрительных мотивов на выбор. Когда они заканчивают длинным, до-о-олгим списком «Признаков того, что Том Риддл может быть злом во плоти», Гарри говорит:       — Спасибо.       — Ну? — Гермиона поднимает бровь.       — Я согласен. Он был немного другим, когда мы были вдвоем, и вы подняли несколько пунктов, о которых я не думал, но в целом, да, я согласен. — И все же одуванчики все еще, черт возьми, растут. Значит, эта прополка провалилась. Он проводит рукой по лицу. — По крайней мере, у меня еще сохранились остатки здравого смысла. — Если несколько умных людей с разным опытом общения с Риддлом не могут развеять его сомнения, значит, возможно, Гарри не обманывает себя. Может, он все-таки не просто выдает желаемое за действительное. От одной только мысли о подобной возможности у него учащается сердцебиение, и не в хорошем смысле. — Это я могу исключить.       Амелия наклоняет голову набок, пристально на него глядя:       — А что еще остается?       — То, чего я боюсь. Возможно, я подгоняю факты под любой другой возможный вывод, кроме истинного.       — Ты боишься, что Риддл хочет причинить тебе вред?       Его желудок делает кульбит, и он невольно стискивает липкие ладони в кулаки.       — Нет, скорее наоборот.       Немного надежды ранит сильнее, чем ее полное отсутствие.       Седрик наклоняется вперед:       — Ты все еще думаешь, что он может быть на твоей стороне, после всего этого? Насколько он отличался, когда вы были наедине?       И полностью, и никак. Том расслаблялся, снимая вежливую и идеальную маску.       — Вел себя как полный ублюдок, — решает Гарри с легкой улыбкой. — Но честным ублюдком.       Седрик не улыбается в ответ. Он хмурится, обдумывая его слова. Медленно начинает:       — Некоторые отношения красивы снаружи. Ты не говорил, что ваши отношения были романтичны… ладно, эм, да какие бы между вами не были отношения, любого характера, на любой стадии, но ты чувствовал себя в безопасности и комфортно, когда вы были вместе?       Ответ должен быть «нет». Если не из-за множества причин, которые они только что обсудили, то потому, что Риддл с первой встречи с Гарри рвался в бой.       — В первый раз, когда я повернулся к нему спиной, он ударил меня жалящим сглазом и пригрозил держать в плену, пока я не соглашусь на дуэль. — Брови у большинства ползут на лоб. Гарри готов поспорить, он может поднять их еще выше. — Я обвинил его в попытке соблазнения…       — Соблазнения? — говорит Флер. — Ты серьезно?       — Нет, это сходится, — Гермиона мученически вздыхает, прикрывая глаза. — Это в его духе.       Гарри пожимает плечами. Соблазнение, провокация — для него грань между этими понятиями немного размыта. Поэтому ему и нужна их помощь, чтобы откалибровать собственное восприятие; понять, не заносит ли его.       — Как только мне требуется пространство, он отступает. Он никогда не давит. Больше, чем страх, или азарт, или что-либо еще, рядом с ним я чувствую именно это — уважение.       — Он может уважать тебя как союзника или как врага, — замечает Седрик.       — Но видит ли он Гарри врагом? — задумывается Крам. — Мы все чувствовали жар от его огня диаболики на тренировке, все, кроме Гарри.       — Он был теплым, — вспоминает он. Это было тепло, которое он почти позабыл: так хорошо он не чувствовал себя с тех пор, как лежал в саду Уизли под августовским солнцем, с метлой под одним боком и семьей по другую сторону. Ему не было так тепло, пока он не оказался под одним одеялом со слизеринцем в гриффиндорской кровати, надежно скрытый от всего остального мира бордовым балдахином. В этом тепле не было ни острозубых укусов огня, ни даже легкого намека на то, что если подойдешь слишком близко — тут же обожжешься.       — Это не доказательство. Огонь Гарри никак не отреагировал на Беллатрикс на том уроке, и все равно чуть не лишил ее бровей на днях, — напоминает Гермиона. — К тому же Том сделал это, чтобы донести мысль.       — Какую мысль? — спрашивает Крам. — Что он может управлять заклинанием так же, как управляет людьми, или что он не считает Гарри врагом?       Гарри устало оборачивается на Крама.       — Мы ходим по кругу. Зачем доносить мысль таким образом, вместо того чтобы просто поговорить?       — Потому что я бы ему не поверил, — произносит Гарри онемевшими губами.       Что, если Риддл все это время говорил ему — разными способами, способами, которые значат больше, чем слова от искуснейшего лжеца? Что, если поэтому его поведение не совпадает с ожиданиями Гарри?       Внезапно Гарри осознает: Риддл никогда не называл себя врагом Гарри. Он лишь говорил, что Гарри видит в нем врага. Гарри приходится напрячь память, чтобы вспомнить, когда Риддл в последний раз намекал, что убьет его, — тогда была третья неделя. В последнее время он держался лишь обещания выследить Гарри на арене и сразиться, что, если подумать, не обязательно равняется угрозе убийства. Но Риддл и не форсировал события, и не делал ничего, чтобы добиться сражения и покончить со всем поскорее. Он мог бы стащить Гарри с дерева раньше. Он мог бы загнать его к кентаврам, если хотел сразиться без вмешательства их союзников.       После долгой паузы Крам говорит:       — Он не пытался убить нас в битве с инферналами.       — И в начале задания, — добавляет Флер.       — Он мог выжидать, — настаивает Гермиона, но неохотно признает: — Он не выдал нас Амбридж.       Амелия поднимает брови:       — Он помогал с розыгрышами?       — Скорее, он возглавлял атаку, — сухо говорит Гермиона.       — Вау, ладно. Но виноваты по итогу оказались вы двое. Это не очень мило.       — Ну да, но он прервал Амбридж, прежде чем она смогла меня высечь, — говорит Гермиона. Морщинка на ее лбу становится лишь глубже. Гарри знает, куда ушли ее мысли; тогда Том вступился за них не в первый и не в последний раз. — И он помог мне улизнуть, чтобы выпустить болото, когда она начала допрашивать Гарри.       — Но он Сторонник, он должен поддерживать Режим, — говорит Седрик. Он хмурится. — Разве нет?       — Конечно, он говорил… или, ну, он делал… он… — Гермиона моргает. — Он вообще за Министерство? Или против? Клянусь, мы обсуждали политику десятки раз, но его ответы…       — Могли угодить обеим сторонам, — заканчивает Гарри. — Да. Он часто так делает. — Особенно в заявлениях, за которые ему, возможно, придется потом объясняться всю свою будущую политическую карьеру. — Для протокола: он восхищается тем, как Гриндевальд пришел к власти, и ждет не дождется дня, когда тот падет. Он считает, что Министерство сосредотачивается не на тех проблемах, а их попытки их решить — демонстрация вопиющей некомпетентности.       — Значит, он не лоялист и не чистокровный фанатик. Тогда интересно, почему Сторонники вообще его терпят, — говорит Седрик сначала легкомысленно, но на полпути идея, кажется, до него доходит: — Тогда он должен хотеть стать единственным победителем, иначе у него с ними ничего общего вообще нет.       — Не думаю, что одно это способно объединить их, при отсутствии согласия с базовой идеологией. У него нет необходимости терпеть. Он мог бы добиться успеха в одиночку, — говорит Гермиона.       — Но, наверное, проще с финансированием Превосходства крови, — говорит Амелия.       — Может быть, — кивает Крам. — Но не уверен, что это стоит риска быть убитым во сне за инакомыслие.       — Риск гораздо меньше, если ты умеешь читать мысли, — Гермиона проводит рукой по волосам. — Ладно, Гарри, признаю: во всем этом есть что-то странное.       — Это не имеет смысла, — соглашается Флер, пока Седрик неловко переминается на месте.       — Мы что-то упускаем, — говорит Крам. Он бросает взгляд на Гарри.       Гарри поднимает руки:       — Не смотрите на меня. Единственное, в чем я уверен на сто процентов, так это в том, что Риддл хочет со мной дуэли. — Он даже не знает, зачем Риддлу это вообще сдалось.       — Казалось, ты его хорошо понимаешь, — недоверчиво тянет Седрик.       — Но это было на тренировках. Другие обстоятельства. Сейчас он полностью непредсказуем.       Но это потому, что его поведение изменилось вместе с обстоятельствами, или потому, что ожидания Гарри изначально были ошибочны?       — Другие обстоятельства? Не совсем. На арене или вне ее — это мелочь: Игры начались еще в тот момент, когда зажегся Кубок Огня, — говорит Гермиона. — И зная Тома, с его склонностью все планировать, для него они начались еще годы назад.       — Это… это правда.       — Он все тот же человек, Гарри.       — Он актер.       — И ты единственный, у кого есть шанс увидеть человека за маской.       Гарри не так уверен.       — Я не видела настоящего, не приукрашенного лица Тома Риддла с тех пор, как мне было десять, — Гермиона смотрит прямо ему в глаза. — И у меня есть сильное подозрение, что его видел ты.       Он тоже так думает, но не говорит этого вслух.       — Хотя бы попробуй. Нам нужно понять, что он задумал.       — Ладно. Хорошо. Дай подумать.       Гарри начинает мерить домик шагами, но этого недостаточно. Его разум несется в слишком многих направлениях одновременно, пока он не превращается и не начинает метаться по палатке на бешеной скорости, концентрируя внимание на одной единственной точке.       Если Риддл работает со Сторонниками Превосходства крови или против них, все завязано на его стремлении стать единственным победителем, и если что-то этому и мешает, так это Гарри. На этот раз Гарри не отмахивается от навязчивой оптимистичной мысли. Остальные пришли к тем же выводам сами, значит, это может быть не совсем «просто желаемое за действительное», но ожидания Гарри могут быть пессимистичной противоположностью истинного положения дел, так что нужно вернуться назад, к основам.       Риддл никогда не скрывал своих желаний. Он хочет стать Министром. Но на середине тренировок Риддл обвинил Гарри в том, что тот разрушил План А, и из-за того был вынужден перейти к Плану Б. Каковы бы ни были детали, его недавнее поведение ясно показывает, что он не отказался от прежних амбиций. Он сверг Амбридж и воспользовался хаосом, чтобы заполнить Министерство своими сторонниками. Он сейчас активно работает над тем, чтобы прийти к власти после Гриндевальда. Он планирует стать единственным победителем, чтобы добиться успеха в политике так же, как это сделал Гриндевальд, — он подтвердил это, когда Гарри прямо спросил. Но, впрочем, нет, это не совсем то, что он сказал: он сказал, что поэтому он и вступил в Игры.       В конце концов, он не может прийти к власти тем же путем, если оставит Гарри в живых. Он хочет и этого тоже. Это мысль не нова. Когда Риддл изменил планы, он прекратил чрезмерный флирт. Он перешел на более мягкую и легкую манеру обращения, в которой Гарри ни разу не распознал фальши. Он расслаблялся рядом с ним. Он ерзал, он принимал и сам инициировал прикосновения, которые не терпит ни от кого другого, и, возможно, он мог подделать эту близость, желая манипулировать им, но он позволил Гарри лечь с ним в одну постель; он позволил себе заснуть рядом с Гарри, и оказаться полностью уязвимым. Он пустил Гарри в свой разум, и раскрыл секреты, за которые его бы прирезали в темном переулке. Он дал Гарри массу возможностей уничтожить его при малейшем желании. И это случилось после того, как Гарри освоил окклюменцию. Легко доверять кому-то, если можешь читать его мысли, но он открылся Гарри и когда эта возможность исчезла.       Но это не значит, что он изменил свои планы настолько, что решил отказаться от единоличной победы. Это равносильно отказу от всего, над чем он работал. Безусловно, он менял планы по мелочам. Он признал, что рано сверг Амбридж, разве нет? Это ему чего-то да стоило. Но это стоило бы ему куда большего, если бы Амбридж все же принялась бы пытать Гермиону, пока Гарри не заговорил бы, и это могло бы быть истинным мотивом Риддла… но нет, это неправильно: он доверяет Гарри свои секреты. Он вмешался прежде, чем Гарри смог бы напасть на Амбридж и понести последствия. Он защитил Гарри. И Том первым поддержал уничтожение кровавого пера после его наказания; Том устроил болото, чтобы вытащить его с допроса; Том загорелся желанием разобраться с Петтигрю, потому что знания крысы делают его опасным для Гарри. Он пригрозил их шаткому союзу и выставил Гарри в выгодном свете, чтобы обеспечить того какой-никакой да поддержкой. Он помог ему пережить два приступа паники и охранял его сон от кошмаров. Гарри узнал о кошмарах случайно, потому что Риддл делал это молча, не упомянув ни словом даже мимоходом, и точно не рассчитывая на благодарность.       Это не похоже на корысть.       Это не то, что делают ради отношений с истекающим сроком годности.       Были десятки раз, когда Риддл упоминал будущее, — их будущее — но все его речи Гарри списывал на позерство или пустую болтовню, потому что это было невозможно.       Я хочу знать о тебе все — Том парит в его сознании, не выискивая ничего конкретного, просто наслаждаясь тем, что они вместе; мне не нужно было подгонять себя под тебя — раздражение, проводит черту на безрассудстве Гарри; — Позволяешь людям подбираться достаточно близко, чтобы воткнуть нож в спину. Не отталкивай меня. Не прячься от меня — он уходит, когда его просят, не ступает на территорию, где он не желанен; — Я не смог бы тебя ненавидеть. Даже если бы ты разрушил все мои планы — Том подразумевает, что доверяет Гарри, но не ведет себя так, будто ожидает того же в ответ; — Прямо сейчас, я хочу твоего присутствия больше, чем хочу узнать все твои секреты. Я хочу знать о тебе все. Но я могу растянуть удовольствие.       Это… не звучит как что-то, с фактом неизбежности чьей потери Риддл смирился. Это звучит как что-то, что он планирует сохранить, по крайней мере пока.       Но Гарри всегда думал, что желания недостаточно; да и не должно быть его достаточно. Мысль о том, чтобы попросить Тома отказаться от своих желаний и стремлений ради того, чтобы они могли быть вместе, вызывает у Гарри тошноту. Риддл не может изменить свою амбициозную натуру так же, как Гарри не может отказаться от своего сострадания. Возможно, он хочет сохранять Гарри жизнь как можно дольше, или хотя бы до тех пор, пока наконец не добьется дуэли, что могло бы объяснить, почему он выбрал Гарри в убийц Беллатрикс, несмотря на то, что есть кандидаты получше. Все зависит от того, как он взвешивает свои желания, и от того, чем он готов поступиться, потому что победа и их отношения — взаимоисключающие понятия.       Если только Гарри не ошибается и в этом.       Гарри чуть не влетает в столб.       Том скорее заставит мир уступить ему дорогу, чем откажется от того, чего хочет. Когда ему предлагают выбрать что-то одно, Том всегда упирается и требует все и сразу. Это не обязательно должно быть легко; это должно быть просто возможно. Что, если Риддл нашел другой способ получить столько же власти и уважения, который не требует становления Министром? Но тогда зачем заполнять Министерство своими людьми? Нет, он все еще нацелен на высшую должность. Что, если он настолько подстроит расклад, что клеймо выжившего не разрушит его карьеру? Гарри надеется, что это так, потому что другой способ обойти проблему выжившего — инсценировать смерть Гарри и запереть его в каком-нибудь очаровательном подвале на цепи до конца жизни.       Вот к чему все сводится: желает ли Риддл сохранить его в своей жизни до конца Игр или навсегда?       Гарри резко приземляется и едва не спотыкается при обратном превращении. Его голова будто полна воды, которая все еще кружится водоворотом. Вопрос с каждым витком становится яснее, но он не знает, не вцепился ли он ненароком в мираж.       — У меня нет ответа, но я знаю, как его получить. — Гарри сжимает руки, стараясь остановить дрожь. — Дать ему то, чего он хочет, и посмотреть, что он сделает потом.       Глаза Амелии расширяются.       — Ты имеешь в виду…       — Я с ним сражусь. Один на один. Без ограничений.       — Но, Гарри, если это все, чего он хочет, он может тебя убить, — шепчет Гермиона.       — Да. — Он добровольно создаст ситуацию, в которой один из них умрет, скорее всего этим кем-то будет Гарри, но все еще есть шанс…       …проклятье его работы, вырезанное алым на груди Тома, острые рваные края, отточенные неделями тренировок, чтобы наконец сделать его идеальным инструментом Министерства…       Гарри никогда в жизни не испытывал страха такой силы.       — Это огромный риск. Это не столь острый вопрос, нам не нужно выяснять все наверняка… — начинает Гермиона.       — Мы можем строить планы с оглядкой на непредсказуемость Риддла, — соглашается Крам.       Никто не станет его об этом просить. Но это идеальный выход.       Если он сделает это, он узнает. Все его существо отчаянно желает ускользнуть от необходимости столкнуться с этим знанием. Пока все неопределенно, остается шанс, что все еще может закончиться хорошо.       Гарри судорожно вздыхает.       — Как принимал ты беду на своем пути? С решительным сердцем и весело? Или в тень старался быстрее уйти, трусливо голову свесив?       С тех пор как Дамблдор процитировал эти строки — с первого задания — Гарри прятался в тени. И это ужасно. Это противно самой его природе. В начале он заявил, что не позволит Играм изменить его. В его характере, в его природе было бы провести последнюю неделю, разыскивая скрывающихся чемпионов, чтобы как можно быстрее вытащить друзей с арены. Но что делает он сейчас, он, мечущийся в ужасе от одной мысли о надежде, и сохраняющий из последних сил статус-кво? Гарри едва способен самого себя узнать. Разве это не означает, что Министерство одерживает над ним верх?       С каких это пор он прячется от тьмы? Хватит. Он гриффиндорец. Пора встать и встретиться со своей бедой лицом к лицу; с решительным сердцем и дрожащими коленями.