Плененный свет

            Утро никак не хотело заканчиваться.       Кадзуха перебрал все привычные дела ─ быстрый завтрак, почти не ощутимый на вкус, короткую тренировку в холодном свете дня, неторопливый обход сада, где роса после вчерашнего ливня все еще серебрилась на кленовых листьях, точно рассыпанный жемчуг. Но даже эта красота не могла унять смутной, тянущей тревоги. Мысли упрямо, возвращались к одному и тому же. Принц не появлялся. И с каждым часом его отсутствие ощущалось все острее, наполняя утро зыбкой, необъяснимой пустотой.       Каэдэхара искал его повсюду. В беседках, где они часто укрывались от полуденного зноя. У пруда, где золотые карпы лениво скользили в прозрачной воде. Он даже заглянул в покои, но и там было пусто. Лишь легкий, почти неуловимый, но такой знакомый запах напоминал, что Куникудзуши был здесь совсем недавно. Но принц исчез, словно растворился в утреннем свете, оставив после себя лишь невесомую, дрожащую пустоту. И тишина, оставшаяся после него, казалась теперь оглушительной.       «Неужели он избегает меня?» ─ пронеслась внезапно мысль,острая, словно лезвие       Кадзуха замер на пороге господских покоев, не решаясь войти в опустевшую комнату. Взгляд его скользнул по резным створкам, по полированному дереву, в котором тускло отражалась его собственная тень. И в этом безмолвии, нарушаемом лишь далеким шорохом метел служанок, он вдруг ощутил себя чужим в этих стенах ─ слишком живым для этого застывшего мира.       Шуршание ткани за спиной заставил его обернуться. Из полумрака коридора, мягко ступая по циновкам, появилась Ёсико. Старая служанка двигалась бесшумно. Ее лицо, изрезанное морщинами, хранило выражение тихой мудрости, а в глазах мерцал теплый, понимающий свет.       ─ Разыскиваете юного господина, господин Каэдэхара? ─ голос ее прозвучал негромко, но внятно, словно она боялась спугнуть хрупкую тишину.       Кадзуха почтительно склонил голову, пробегая слегка удивленным взглядом по пожилой женщине.       ─ Приветствую вас, Ёсико. ─ Он выдержал паузу, подбирая слова. ─ Не подскажете ли, где мне его найти? Мне очень нужно с ним поговорить.       Служанка чуть склонила голову набок, и на губах ее появилась едва заметная, понимающая улыбка. Она шагнула ближе ─ так близко, что Кадзуха уловил тонкий запах ладана, въевшийся в ее одежды. Затем, бросив быстрый взгляд по сторонам, она бесшумно притворила за собой дверь, отделяя их от пустующих покоев.       ─ Господин сегодня весь день занят делами, ─ проговорила она негромко. ─ И настоятельно просил его не тревожить.       Она замолчала, и в глазах ее мелькнула тень ─ то ли сочувствия, то ли беспокойства. А затем, неторопливо опустив руку в широкий рукав кимоно, извлекла оттуда аккуратный конверт.       ─ А еще он велел передать вам это.       Самурай задержал взгляд на конверте, бережно принял его из протянутой руки и, действуя с осторожностью, вскрыл, стараясь не повредить изящную фирменную печать. Глаза его скользнули по строкам, и на мгновение он замер, внимательно вчитываясь в каждое аккуратно выведенное слово. Этот почерк он видел тысячи раз: в коротких записках с поручениями, в пометках на полях книг. Но сейчас каждая буква казалась иной ─ более трепетной, более живой, словно перо, выводившее эти строки, дрожало в нетерпении.       «Прошу, прости меня за излишнюю пылкость и резкость. Вчера, желая открыть тебе душу, я не подумал о том, какие трудности может доставить тебе моя затея. Я поступил легкомысленно, требуя немедленного ответа.       В последнее время мое сердце одолевают сомнения и страхи, истоков которых я не в силах отыскать. Мне казалось… Нет, довольно уклоняться. Приходи ко мне сегодня, после заката. Я расскажу все лично, без утайки. И… разделим бутылку вина? Буду ждать тебя. Куникудзуши»       Кадзуха перечитал письмо дважды ─ медленно, вбирая в себя каждое слово. Потом бережно сложил лист и спрятал его в складках одежды, у самого сердца.       ─ Благодарю вас, Ёсико, ─ тихо сказал он, и в голосе его прозвучала непривычная, почти робкая теплота. ─ Если встретите молодого господина, передайте ему, чтобы не изнурял себя сверх меры.       Служанка молча кивнула и, бросив на него последний долгий взгляд, бесшумно удалилась, растворившись в полумраке коридора. Шорох ее одежд затих где-то вдали, и Кадзуха снова остался один.       Он перевел взгляд на дверь господских покоев, за которой было пусто, и мягко улыбнулся Кадзуха вышел в коридор, и мысли его уже устремились вперед, к предстоящему вечеру. Нужно найти то самое вино, что придется по вкусу молодому принцу. Достойное этого разговора, этого вечера, этой хрупкой надежды, что согревала сердце самурая всю дорогу.

***

      Едва солнце коснулось линии горизонта, окрашивая небо в глубокие багряные тона, Кадзуха, прихватив кувшин с вином, что когда-то получил в дар от заезжего купца,бесшумно направился к покоям Куникудзуши.       Письмо принца, переданное через верную служанку, не оставляло сомнений: встреча должна остаться тайной для посторонних глаз. А значит, самураю следовало быть аккуратным, растворяясь в вечерних сумерках. К счастью, в этот час главное здание дворца почти опустело ─ лишь редкие воины несли ночную стражу, да старшие служанки изредка пересекали коридоры. Но даже их следовало избегать, уважая желание молодого господина сохранить этот разговор лишь для них двоих.       Умело лавируя между тенями, минуя патрульных, Каэдэхара наконец достиг заветной двери. Он замер на мгновение, прикрыв глаза и глубоко вздохнув, стараясь унять неожиданно участившееся сердцебиение и собрать разбегающиеся мысли воедино.       Шаг вперед ─ и он переступил порог комнаты, знакомой до малейшей черточки, до боли родной в своей неизменности. Просторная, но отчего-то всегда казавшаяся уютной, словно сами стены здесь хранили тепло присутствия юного господина. Привычный, тонкий аромат сандала окутал его, смешиваясь с едва уловимым запахом старых книг и чего-то еще, столь неуловимого и легкого, что принадлежало лишь Куникудзуши. В комнате царил мягкий полумрак ─ несколько свечей разгоняли вечерние тени, создавая атмосферу таинственности и доверительной близости.       Взгляд самурая скользнул по знакомым очертаниям мебели, по разбросанным свиткам, по распахнутому окну, за которым догорал закат, и задержался на фигуре принца, ожидающего его в этом приглушенном свете. Юноша замер у окна, сложив руки на груди, стоя неподвижно словно изящное золотое изваяние. Взгляд его, исполненный тихой надежды, был устремлен туда, где последние лучи дневного света нехотя прощались с миром. Казалось, он не замечал ничего вокруг ─ лишь этот медленный, величественный танец уходящего солнца.       Когда же алое зарево окончательно растаяло за горизонтом, и на темном небе одна за другой начали загораться звезды, принц медленно обернулся. В его расслабленном, чуть сонном взгляде, встретившемся с глазами самурая, не было ни тени удивления ─ лишь тихое, теплое осознание: Кадзуха пришел, как и обещал. И в этой безмолвной встрече взглядов растворились все тревоги минувшего дня.       Каэдэхара бесшумно приблизился, осторожно поставил на стол кувшин благородного вина рядом с уже приготовленными небольшими керамическими чашками, ни на мгновение не сводя внимательного взгляда с принца. Тот, прикрыв окно, медленно опустился на подоконник, свесив ноги в легкой, почти детской беззаботности.       Тишина, окутавшая их, была особенной ─ мягкой, доверительной, напоенной покоем. В ней больше не таилось причин для тревоги, лишь тихое принятие момента и друг друга. Слова были не нужны ─ все уже сказано в этом безмолвном диалоге взглядов, в этом вечере, что принадлежал только им двоим.       Никто не желал нарушать это долгожданное спокойствие. Никто просто не знал, как начать тяжелый, но такой неизбежный разговор. Ведь оба чувствовали: этот разговор изменит многое       Кадзуха сдался первым. Под тяжестью гнетущей неопределенности, в которой, впрочем, теплился робкий огонек любопытства, он мягко нарушил тишину ─ пальцы его коснулись принесенного кувшина, ловким движением открывая его. В полумраке свечей янтарная жидкость переливалась в чашках теплым, живым золотом. Оно мерцало в бокалах, переливаясь рубиновыми искрами при каждом движении свечного пламени, и этот мягкий, живой свет, казалось, согревал комнату больше, чем десяток светильников.       Самурай бесшумно опустился рядом и медленно протянул напиток Куникудзуши, не сводя с него внимательного, ожидающего взгляда. Он не спешил пригубить первым, лишь ждал, когда принц сделает глоток.       Юноша принимает вино и медленно подносит его к лицу, позволяя аромату окутать себя. Вино дышало южной щедростью — в нем слышались и медовые ноты закатного солнца, и легкая терпкость. Этот сложный, многогранный запах, который хотелось описать одним лишь словом «надежда», идеально сплетался с дыханием комнаты, наполненной спокойствием и тишиной.       ─ Слива, ─ раздалось над самым ухом, и голос Кадзухи прозвучал так тихо, будто он боялся спугнуть это мгновение.       Губы Куникудзуши тронула довольная, почти загадочная улыбка. Он сделал первый осторожный глоток, позволяя терпковатой сладости растечься по языку, и на мгновение прикрыл глаза, наслаждаясь тем, как тепло разливается внутри, согревая не только тело, но и ту ледяную тревогу, что поселилась в груди со вчерашнего вечера.       ─ У тебя неплохой вкус для того, кто вовсе не пьет, ─ с легкой насмешкой в голосе произнес принц, поднимая взгляд на Кадзуху.       Самурай, вслед за господином, делает небольшой глоток, позволяя терпковатой сладости на мгновение задержаться на языке. Он словно пробует не столько вино, сколько саму атмосферу этого вечера ─ хрупкую, волнующую, но наполненную странным, пугающим теплом. А после переводит вопросительный взгляд на собеседника, и в глубине его спокойных глаз читается безмолвный вопрос.       ─ По дворцу ходят слухи, что ты совершенно не переносишь алкоголь, ─ проговорил юноша, опуская взгляд на чашу в своей руке. Он слегка покачивал ее, наблюдая, как янтарная гладь приходит в движение, послушно следуя за едва уловимым ритмом его пальцев.       ─ А, вы об этом, ─ Кадзуха невозмутимо отставил чашку на подоконник, ─ Я люблю вино. Люблю наслаждаться его вкусом, чувствовать, как оно раскрывается на языке. Но пьянки... они кажутся мне варварством и неуважением к столь прекрасному напитку.       ─ Как я мог забыть, ─ усмехнулся молодой господин, и в его глазах заплясали лукавые искры, ─ Ты же у нас образец добродетели и благородства.       Каэдэхара наклоняет голову вбок и прикрывает глаза,одаривая Куникудзуши сдержанной улыбкой.       ─ Вы мне льстите, господин, ─ спокойно произнес он, переводя свой алый взгляд к окну, за которым уже ничего не разглядеть.       Эти простые слова словно растворились в воздухе, и комната вновь погрузилась в тягучую, почти осязаемую тишину. Куникудзуши задумчиво перебирал край своей юкаты, не в силах оторвать взгляда от профиля самурая. Он всматривался в знакомые черты, словно надеялся найти в них те самые силы, которых так не хватало, чтобы наконец нарушить это томительное безмолвие.       ─ Мой господин, ─ внезапно позвал его Кадзуха, и голос его прозвучал так тихо и в то же время твердо, что Куникудзуши невольно обратил на него все внимание, ─ Я знаю вас довольно давно. Достаточно, чтобы понимать: вас никогда не привлекала вся эта дворцовая суета. Мне не нужно объяснять ваше желание. Я и так понимаю его.       С этими словами пальцы самурая бережно коснулись руки принца. Он медленно провел большим пальцем по чужой ладони, неторопливо поглаживая ее. Это простое действие заставило Куникудзуши расслабиться, разжать пальцы, что все это время сжимали ткань одежд. Кадзуха смотрел в чужие глаза те, что еще недавно были наполнены тревогой и сомнениями, а теперь смотрели на него с тихим, почти детским удивлением.       ─ Я пойду за вами, что бы ни случилось, ─ произнес он, и в его голосе не осталось места ни для сомнений, ни для колебаний, ─ Это мое окончательное решение, господин. Не смейте в нем усомниться.       Он замер на мгновение, и в уголках его губ мелькнула едва уловимая, теплая улыбка. ─ Скажите, разве я когда-нибудь вас подводил?       Куникудзуши тихо вздохнул, отставил чашку в сторону и всем корпусом повернулся к Кадзухе, качнув головой.       ─ Я не сомневался в тебе, ─ произнес он, и после короткой паузы выдохнул, ─ С самого дня нашей встречи я ни разу в тебе не усомнился. И даже если бы ты отказался помогать мне, я бы не стал ничего от тебя утаивать.       Кадзуха смотрел на него пристально, внимательно. В его взоре, обращенном к принцу, читалось столько понимания и тихой, бесконечной нежности, что воздух между ними, казалось, наполнился особым, зыбким светом. Юноша встретил этот взгляд, ощутил эту безмолвную поддержку ─ и решился говорить дальше.       ─ Я правда ненавижу дворец, ─ начал он тихо,— Его стены, саму его атмосферу...       Куникудзуши тяжело вздохнул, опуская взгляд на их переплетенные пальцы, и чуть крепче сжал ладонь самурая, словно ища в ней опору.       ─ Все здесь словно ненастоящее. Люди... их приторные, сочувствующие улыбки. От каждого жеста сквозит таким высокомерием, такой фальшью...       Он замолчал на мгновение, и, словно желая залить горечь этих слов, схватил со стола чашку с вином и одним быстрым движением осушил ее до дна. Прохладная янтарная влага обожгла горло, разливаясь внутри успокаивающим теплом. Спустя минуту, переведя дыхание, Куникудзуши заговорил ─ тихо, отрывисто, словно слова сами рвались наружу.

***

      Эти взгляды преследовали меня столько, сколько я себя помню. С самого рождения я был болезненным ребенком ─ хрупким, бледным, явно не созданным для роли наследника. А матушка, происходившая из не самой влиятельной фамилии, возлагала на мое появление на свет такие надежды...Слишком много надежд для одного слабого младенца.       По рассказам Ёсико, когда я родился, император был счастлив ─ искренне, по-настоящему. У него наконец появился наследник. Говорят, он проводил с нами целые дни напролет: лично следил за моим здоровьем, заботился о матушке.. Кажется, в те недолгие месяцы они оба были по-настоящему счастливы.       Болезнь впервые дала о себе знать, когда мне исполнилось три. Лекари говорили о недостатке энергии ци. Меня водили к лучшим монахам и целителям ─ но ничто не помогало. И тогда император переключил свое внимание на другую наложницу.       Я не знаю этого человека. Не помню, каким он был, как относился ко мне и матушке. Все, что мне известно о нем, я узнал от других. Не знаю, любил ли он ее на самом деле. Не знаю, любила ли она. Я никогда не видел ее слез ─ но в тот момент всем своим существом чувствовал ее отчаяние.       Я старался не придавать этому значения. Не хотел доставлять лишних хлопот, не хотел быть обузой. Но в одно утро, за завтраком, мне сделалось особенно дурно. Я помню тот день так отчетливо, будто он случился вчера: пальцы вдруг разжались сами собой, чашка выпала из рук, а перед глазами заплясали цветные огни, размывая очертания знакомых лиц в нечто чужое и пугающее.       А потом ─ пустота.       Очнулся я глубокой ночью, в собственной постели. Тело казалось чужим ─ тяжелым, неподъемным, налитым свинцовой слабостью. Я не мог пошевелить даже пальцем, не мог сглотнуть, чтобы позвать на помощь. И в этом беспомощном оцепенении, я вдруг с особой, обжигающей ясностью осознал, насколько я никчемен. Насколько слаб. Несколько месяцев я оставался прикованным к постели, и эти месяцы стали для меня настоящим адом. Впервые в жизни я услышал о себе столько жестоких, ядовитых слов. Они навсегда впечатались в мою память.       Тогда я и понял: дворец — это не дом. Это сцена, где у каждого есть роль, и если ты больше не можешь её играть, на твоё место тут же приходит другой       Когда император умер, а матушка получила право на трон, она словно забыла о моем существовании. Не скажу, что раньше она проявляла ко мне особый интерес, но хотя бы была рядом, когда я в ней нуждался. Теперь же я не представляю для нее ценности. Ни как наследник. Ни как сын.

***

      Послышался тяжелый вздох. Куникудзуши отвернулся к окну, не в силах сейчас видеть лицо самурая. Не желая встречаться с тем, что могло в нем отразиться. Пальцы Кадзухи, все еще касавшиеся его руки, сжались чуть крепче, будто пытаясь удержать его здесь, в этом мгновении, не дать провалиться в бездну горьких воспоминаний.       Кадзуха чувствовал, как бьется сердце принца ─ часто, неровно, словно загнанная птица. Он медленно гладил его по волосам, давая время успокоиться, и думал о том, что впервые за долгие годы принц наконец позволил себе открыться.       ─ Я понял… ─ голос принца дрогнул, едва не сорвавшись на шепот, ─ Что по-настоящему никогда не чувствовал любви от близких. Никогда не чувствовал себя нужным.       Он замолчал на мгновение, собираясь с силами, чтобы продолжить. В свете угасающих свечей его профиль казался выточенным из бледного камня ─ прекрасным и таким беззащитным.       ─ Я хочу уйти не потому, что стремлюсь что-то доказать. Не потому, что хочу бросить вызов или показать всем, чего стою, ─ слова падали в тишину медленно, с трудом вырываясь из груди, ─ Я просто… хочу жить. Хотя бы немного. Перед тем как…       Он не договорил. Фраза повисла в воздухе, оборванная на полуслове, и в этой недосказанности таилось самое страшное ─ то, что оба понимали, но не смели произнести вслух.       Руки Кадзухи осторожно коснулись лица Куникудзуши, бережно принимая его щеки в теплые ладони. Мягким, но настойчивым движением он приподнял голову принца, приглашая взглянуть на себя. Тот покорно поднял глаза ─ и утонул в рубиновой глубине, где смешались нежность, сострадание и та тихая любовь, что не нуждалась в словах.       Большие пальцы самурая едва ощутимо скользнули под глазами юноши, стирая следы непролитых слез, и Куникудзуши вздрогнул ─ не от холода, а от той бережности, с которой было совершено это движение. А затем Кадзуха притянул его к себе, позволяя уткнуться в теплую ткань своего кимоно, укрывая от всего мира.       ─ Вы не один, господин, ─ прошептал он, и голос его звучал тихо, но твердо, словно клятва. Ладонь самурая медленно скользила по темным волосам, успокаивая, согревая, обещая, ─ Больше не один.       Принц прикусил губу. Медленно, словно боясь спугнуть мгновение, он ответил на объятия. Сперва робко, а затем чуть крепче прижимаясь к самураю, позволяя себе наконец поверить в реальность этого тепла. В кольце рук единственного близкого человека напряжение, скопившееся долгие дни, наконец нашло выход. Куникудзуши выдохнул ─ глубоко, прерывисто, словно сбрасывая невидимые оковы, что сдавливали грудь все это время.       Возвращаться мыслями в минувшее было мучительно, но сейчас, когда хоть одна живая душа знала о его боли, дышать становилось легче. По крайней мере, теперь у него была надежда. Надежда на то, что в этом огромном, холодном мире есть тот, кто его не забудет.       Спустя несколько минут, наполненных тишиной и теплом, Куникудзуши медленно отстранился. Он поднял голову, вновь скользя взглядом по знакомым, родным чертам, и на его губах расцвела мягкая, чуть усталая улыбка. Рука сама потянулась к лицу самурая, убирая выбившуюся прядь белых волос за ухо, и Кадзуха, застигнутый врасплох этим неожиданно нежным жестом, едва заметно смутился.       ─ Кажется, вам уже лучше, ─ тихо произнес он, стараясь скрыть легкое замешательство за привычной невозмутимостью. ─ Полагаю, на этом наш прекрасный вечер окончен?       Вместо ответа Куникудзуши слегка нахмурился и недовольно покачал головой, словно эти слова задели что-то важное внутри него. Он подавшись вперед, приблизился к самому уху самурая, и его шепот прозвучал тихо, но с той твердостью, что не оставляла места для возражений:       ─ Сегодня я хочу, чтобы этой ночью ты остался со мной.       Слова его повисли в воздухе, тихие, но наполненные такой глубиной, что Кадзуха не нашелся с ответом. Лишь замер, позволяя этой фразе осесть в самом сердце.       А в следующее мгновение принц мягко коснулся губами его шеи — едва ощутимо, почти невесомо, словно спрашивая разрешения. Тихий, прерывистый вздох сорвался с губ, обжигая дыханием то место, которого только что коснулся поцелуй.       ─ Я не знаю, что ждет нас завтра, ─ прошептал он, прижимаясь ближе, ища защиты в этом единственном надежном плече, ─ Но сегодня… сегодня я хочу, чтобы ты был рядом.