Ставка на ненависть

      Гермиона Грейнджер открыла для себя новую магию. Магию, перед которой меркли даже древнейшие заклинания. Это была магия беременности. И она использовала её с таким изяществом и жестокостью, что даже Салазар Слизерин перевернулся бы в своём саркофаге от гордости.              И первым полем для применения этой магии стал Большой зал за завтраком. Драко Малфой пытался сохранить остатки достоинства, употребляя овсянку. Гермиона, сидевшая напротив, смотрела на него с сладкой, ядовитой улыбкой.              — Драко, милый, — начала она, и весь зал замер, улавливая знакомые нотки в её голосе. — Моему ребёнку… твоему наследнику… вдруг захотелось… мм… жареных перепёлок. В сахаре.              Драко поперхнулся.              — Что? — просипел он. — Ты с ума сошла, Грейнджер?              Гермиона наклонилась ближе, её глаза блестели.              — Я не шучу. Это каприз. Гормональный каприз твоего ребёнка и наследника. Если ты сейчас же не пойдёшь на кухню и не принесёшь мне жареных перепёлок в сахаре, я начну рыдать. И все подумают, что ты издеваешься над беременной невестой и своим ещё неродившимся ребёнком.              Драко смотрел на неё с таким немым бешенством, что, казалось, вот-вот лопнут сосуды в его глазах. Он видел, как все смотрят на него. Даже профессор Снейп приподнял бровь. Сопротивляться было бесполезно. Сжав кулаки так, что пальцы побелели, он встал и направился на кухню, под оглушительный хохот и аплодисменты всего зала.              Следующим испытанием для Драко стала примерка свадебного наряда, превратившаяся в изощренный психологический террор. Свадебный портной, мадам Малкин, была на грани нервного срыва. Гермиона уже двенадцатый раз за час заставляла её перешивать шлейф.              — Нет, нет, и ещё раз нет! — капризно трясла головой Гермиона, глядя на своё отражение. — Шлейф тяжелый, у меня от него будет болеть спина! А я, между прочим, в положении! Малфой, ты что, хочешь, чтобы у нас родился калека?!              Драко, стоявший в углу и пытавшийся сохранять вид ледяной статуи, дёрнулся.              — Хватит нести чушь, Грейнджер, — сквозь зубы процедил он.              Гермиона повернулась к нему, её лицо изобразило глубокую раненую невинность.              — Ты считаешь, что благополучие нашего ребёнка — это чушь? — её голос задрожал. Глаза наполнились искусственными слезами. — Я просто думала, что ты, как будущий отец… Ой, прости, я, наверное, слишком многого хочу от потомка древнего рода!              Мадам Малкин смотрела на Драко с укором и осуждением. Он зажмурился, чувствуя, как почва уходит из-под ног.              — Перешейте ей чёртов шлейф, — прохрипел он, сдаваясь.              Но настоящий ад для Драко наступал с приходом ночи, когда начинались её тактические ночные похождения и приступы голода. В три часа ночи Драко Малфой, наследник самого богатого и влиятельного рода, в одном халате и тапочках, пробирался по тёмным коридорам Хогвартса. В руках он нёс поднос. На подносе стоял стакан парного молока, три кусочка безглютенового тоста (именно под углом в 45 градусов, как она потребовала) и маринованный огурец, обмазанный взбитыми сливками — последнее «требование наследника».              Он ворвался в её комнату и с грохотом поставил поднос на тумбочку.              — Держи. Подавись.              Гермиона, которая на самом деле читала книгу при свете свечи, томно подняла на него глаза.              — Ах, милый! Но… я уже передумала. Теперь мне хочется тёртой моркови с мёдом. И чтобы морковь была натёрта не вдоль, а поперёк. Это важно для… энергетики ребёнка.              Драко замер. В его глазах плескалась такая бездонная, чёрная ярость, что, казалось, стены комнаты поползли.              — Ты… — он не нашёл слов.              — Я беременна, дорогой, — напомнила она ему, с наслаждением наблюдая, как он медленно сходит с ума. — И если я не получу то, что хочет мой ребёнок, у меня начнётся мигрень. А стресс матери, как известно, вреден для плода. Ты же не хочешь навредить своему наследнику?              Он развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка. Через пятнадцать минут он вернулся с морковью. Натёртой поперёк.              Следующей жертвой её «гормональных капризов» стала необходимость посетить целителя. Не абы какого, а лучшего в Святом Мунго. И не одной, а в сопровождении будущего отца.              — Малфой, — заявила она, входя в гостиную Слизерина с видом королевы, жаждущей зрелищ. — У твоего наследника сегодня плановое обследование. И ему не терпится посмотреть, как его папочка будет краснеть в очереди рядом с магглорождёнными. Мы едем в Святое Мунго. Сейчас же.              Драко, разбирающий почту, даже не поднял глаз.              — Грейнджер, оставь меня в покое. Вызови целителя в замок. У отца есть контакты.              — Ах, вот как? — Гермиона сладко улыбнулась и с драматическим вздохом обняла свой ещё почти плоский живот. — Жаль. А наш малыш так хотел, чтобы его первое знакомство с миром прошло в демократичной обстановке, а не в душной башне, пропахшей твоим высокомерием. Но если ты отказываешься... Наверное, это знак. Знак того, что ему нужен другой отец, который не стесняется его матери... У меня есть на примете парочка подходящих кандидатур, которые с радостью согласятся. — её голос задрожал, глаза неестественно блеснули.              Рыча сквозь зубы, Драко отшвырнул пергаменты. Через час они уже стояли в приемной Отдела магических аномалий и заболеваний, где пахло антисептиком и лекарствами. Драко, закутанный в дорогой плащ с поднятым воротником, выглядел так, будто его вели на казнь. Гермиона же, наоборот, сияла, с наслаждением наблюдая, как он ёрзает на пластиковом стуле между старушкой с фиолетовой кожей и мужчиной, у которого из ушей периодически выпархивали летучие мыши.              Целительница, пожилая женщина с добрыми глазами и старомодным хрустальным шаром вместо стетоскопа, пригласила их в кабинет.              — Ну-ка, дорогая, посмотрим на вашего буяна, — улыбнулась она Гермионе, заставляя её лечь на кушетку. Драко стоял по стойке «смирно» у стены, стараясь не дышать.              Целительница взмахом палочки зажгла свечи, помассировала хрустальный шар, и в его глубине заплясали золотые искры. Она что-то бормотала, водила руками над животом Гермионы, а затем её лицо озарилось улыбкой.              — О! Да у вас настоящий боец! Посмотрите, как активно он себя ведёт! — она повернула шар к паре. Внутри, среди мерцающего тумана, ясно виднелся крошечный силуэт, который с размаху пинал что-то ногой. — И... позвольте мне поздравить вас, — целительница подмигнула. — Магический резонанс однозначно указывает на мужской пол. У вас будет сын.              В воздухе повисла тишина. Гермиона почувствовала, как что-то странное и тёплое кольнуло её в груди, несмотря на всё её желание оставаться холодной. А Драко... Драко замер. Его высокомерная маска на секунду сползла, открывая нечто неуверенное, почти уязвимое. Он смотрел на мерцающий силуэт в шаре, и его собственный будущий невыносимый наследник смотрел на него в ответ.              — Сын... — пробормотал он, и это было даже не слово, а просто выдох.              — Да, — прошептала Гермиона, забыв на секунду о своей мести. Потом она вспомнила и, повернувшись к нему, ядовито улыбнулась. — Ну что, дорогой? Доволен? Теперь у тебя будет целых два гриффиндорца, с которыми придётся мириться. Одна вот-вот станет твоей законной супругой, а второй скоро будет бегать по родовому поместью с метлой и кричать. Готова ли к этому твоя хваленая чистокровная психика?              Но на этот раз её укол не достиг цели. Драко не огрызнулся. Он всё ещё смотрел на шар, и в его глазах, помимо привычной ярости, читалось нечто новое — ледяное, собственническое, но безраздельное торжество.              Однажды за завтраком в Большом зале Гермиона с театральным стоном вытянула перед собой ногу.              — Драко, я просто умираю. Спина ноет, ноги гудят… Говорят, у беременных на моем сроке уже всё отекает! А ты даже не интересуешься моим самочувствием! Вам, тупым спермобакам, конечно, всё трынь-трава!              Драко, сидевший с видом неприступного тролля, замер с куском жареной курицы на вилке.              — Грейнджер, — его голос прозвучал предостерегающе. — У тебя срок всего четыре месяца. У тебя даже живота ещё нет. Прекрати это представление немедленно.              — О, значит, ты считаешь, что я всё выдумываю? — ее глаза блеснули опасным огоньком. Она нарочито медленно провела рукой по совершенно плоскому животу. — Наследник рода Малфой подает голос. Он требует комфорта для своей матери. Здесь и сейчас. Мне нужен расслабляющий массаж спины. И ступней. Они просто горят. И не смей говорить «нет».              Она выдержала театральную паузу, затем наклонилась к Драко так близко, что ее следующая фраза, произнесенная громким шепотом, была прекрасно слышна в мёртвой тишине Зала.              — А наедине… ты, разумеется, удовлетворишь и все мои остальные… женские потребности, дорогой. В полном объеме. Беременной женщине положен особый уход, ты не находишь?              Лицо Драко стало абсолютно бесстрастным, маской из чистого фарфора. Но все видели, как побелели его костяшки, сжимавшие край стола. Медленно, с ледяным достоинством, он встал. Все замерли в ожидании взрыва. Но он просто обошел стол, встал на колени на холодный каменный пол перед ней и взял ее ступню в свои изящные руки.              Вскоре после этого случая Гермиона, томно развалившись в кресле у камина, заявила, что читала в древнем манускрипте о пользе призрачного молока для формирования интеллектуальных способностей будущего наследника.              — Мне нужно ее молоко, Драко. Чашка. На ночь, — заявила она. — И не вздумай поручить это домовому эльфу. Это должен быть отец ребенка, чтобы установить духовную связь.              Бледный как полотно, в своем безупречном мантии, Драко Малфой провел полтора часа в Запретном лесу, пытаясь подоить полупрозрачную, меланхолично мычащую тень. Когда он вернулся в замок с одним туманом на дне ведра, Гермиона, понюхав «продукт», заявила, что оно пахнет «тоской и разочарованием» и вылила его в окно.              Люциус Малфой, получив панорамную колдофотографию сына за этим унизительным занятием, на два дня замкнулся в своем кабинете.              Затем Гермиону посетила ностальгия по «нормальной, человеческой еде». А именно — по картошке фри из забегаловки у вокзала Кингс-Кросс, сдобренной уксусом и завернутой в жирную бумагу.              — Эльф принесет тебе любое блюдо, Грейнджер, — сквозь зубы процедил Драко, услышав ее требование. — Даже твою любимую маггловскую дрянь.              — Нет, дорогой, — сладко вздохнула она, глядя в окно на хлещущий ливень. — Ее должен добыть ты. Лично. Без палочки, без помощи прислуги. Чтобы проникнуться атмосферой. Наш сын должен почувствовать аутентичность через твой личный подвиг. И пока ты там, — добавила она, будто только что вспомнив, — купи мне свежий номер «The Times». И журнал «Vogue». Последний выпуск. Чтобы я знала, какие коляски сейчас в моде у неволшебной элиты.              Драко Малфой, потомок чистокровных волшебников, два часа бродил по грязным улицам Лондона под ледяным дождем, разыскивая нужную забегаловку, изучая непонятные маггловские деньги и в итоге судорожно хватая с прилавка первый попавшийся глянцевый журнал с худой женщиной на обложке. Он вернулся в Хогвартс мокрый, злой и пропахший жареной картошкой. Гермиона, небрежно развернула газету, пролистала журнал, и, откусив одну картофелину, поморщилась.              — Она холодная. И не та, что я хотела. И в «Vogue» этой недели главная тема — летние шляпки, а не коляски. Полный провал. Выбрось всё это.              На следующий день «Ежедневный пророк» вышел с разворотом, на котором была размещена фотография бледного и растерянного Драко, разглядывающего витрину с комиксами, в одной руке сжимающего мокрый крафтовый пакет, а в другой — глянцевый журнал. Заголовок гласил: «Наследник древнего рода открывает для себя мир «Человека-паука» и искусство высокой моды». Подпись под фото, якобы из самой маггловской газеты, цинично вопрошала: «Психиатрическая клиника потеряла пациента?»              Люциусу Малфою доставили утренний выпуск вместе с завтраком. Говорят, он издал звук, средний между предсмертным хрипом и криком феникса, и швырнул в камин семейную фамильную вазу XVI века, которая тысячу лет хранила прах его предков.              В рамках своей «пренатальной образовательной программы» Гермиона заявила, что ребенок должен слышать колыбельные на языке предков.              — Но не на старофранцузском, — уточнила она. — На древнеанглийском.              Драко пришлось провести три дня в библиотеке, склонившись над пыльными фолиантами. Финальный экзамен состоялся в полнолуние. Гермиона восседала на стуле, а Драко, стоя перед ней на одном колене, с лицом, выражавшим предельную степень страдания, хрипло выводил:              «Ðu eart min beorhta steorra…» («Ты моя яркая звезда…»)              Снейп, случайно проходивший мимо, застыл в тени арки. После этого он целую неделю ставил Драко «Удовлетворительно» за самый ничтожный промах в зельеварении, всякий раз бормоча: «Мне кажется, Малфой, ваш талант лежит в области… лингвистики».              Самая тихая, но от того не менее жестокая битва развернулась за пуфик, вышитый золотыми нитями с гербом Малфоев. Гермиона заявила, что для улучшения кровообращения ей необходимо держать ноги именно на нем.              Драко, скрепя сердце, принес злополучный пуф. А когда он попытался забрать его, Гермиона тихо сказала:              — Ах, вот как? Ты ставишь кусок бархата выше комфорта матери твоего ребёнка?              Война длилась три дня. В конце концов, пуфик так и остался стоять у её кресла в гостиной Слизерина. Нарцисса, навестившая сына, увидела эту картину. Она не сказала ни слова, просто медленно кивнула и вышла.              Однажды Гермиона, изучив очередной трактат, объявила, что звуковые вибрации определенной частоты стимулируют развитие музыкального слуха у плода.              — Но не любого бокала, — уточнила она. — Только семейной реликвии Малфоев.              Три вечера подряд в гостиной Гриффиндора раздавался пронзительный визг, исходящий от магического хрусталя. Драко, бледный как смерть, сидел перед Гермионой и водил пальцем по краю бокала.              В разгар особенно промозглого дня, когда сырость снаружи казалась лишь слабым отголоском ледяной атмосферы подземелий Слизерина, Гермиона, сидя у камина, содрогнулась и с драматическим вздохом обняла себя за плечи.              — Я мёрзну до костей, — объявила она, смотря прямо на Драко. — Мне нужен плед. Но не абы какой.              Драко, скрипя зубами так, что казалось, они вот-вот превратятся в порошок, исчез и вернулся с предметом невероятной тонкости и мягкости. Он был цвета слоновой кости и на ощупь напоминал облако.              — Довольна? — бросил он, набрасывая на неё кашемировый шедевр. — Это не плед, это дуновение ветра с гор Гималаев, сплетенное со смехом единорога.              Гермиона помедлила ровно три секунды, позволив теплу распространиться, а затем с гримасой брезгливости стряхнула его, как паутину.              — Колется, — заявила она, снимая с себя невероятно тонкий кашемировый плед Драко.              — Он не может колоться! — вырвалось у Драко. — Он на 90% состоит из воздуха и на 10% из радуги!              — Колется, — повторила она с ледяным спокойствием. — Видимо, от него исходит аура снобизма. Она раздражает мою кожу. Вернее, кожу наследника.              На следующий день по её приказу Драко отправил плед домовым эльфам мэнора с указанием «выстирать, выбить и лишить его аристократических замашек». Эльфы, не поняв последнего пункта, в ужасе перестирали его десять раз с лепестками роз, после чего плед безнадежно сел.              Вдохновившись маггловскими книгами о йоге, Гермиона объявила, что ей необходимо встречать рассвет, делая дыхательные упражнения.              — И дышать я должна не одна, — заявила она. — Синхронное дыхание отца и матери создает гармоничную ауру для ребенка.              Так Драко Малфой в шесть утра стоял на холодном камне и по счету Гермионы делал «очищающий выдох». Пиком унижения стало утро, когда к ним присоединился профессор Кеттлберн с молодым гиппогрифом.              — Смотри-ка, похоже, твои техники ему нравятся, Малфой. Может, и его научишь? — заметил Кеттлберн.              Естественно, реакция окружающих на всё происходящее не заставила себя долго ждать. Все были просто в ахере. Забини сидел с открытым ртом, его пергамент был испещрён пометками. Близнецы Уизли запускали новые тотализаторы. Люциус Малфой, узнавая о всё новых и новых унижениях сына, снова запирался и спивался в кабинете. Нарцисса же, напротив, начала смотреть на Гермиону с налётом… уважения? В её взгляде читалось: «Чёрт возьми, девочка, ты умеешь вести войну».              Гарри и Рон уже даже не пытались что-либо понять. Они просто наблюдали, попивая тыквенный сок.              — Знаешь, — сказал Рон, смотря, как Драко по приказу Гермионы пытается завязать ей шнурки на ботинках, стоя на одном колене. — Может, оно и к лучшему? По крайней мере, теперь он не опасен.              — Он сейчас опаснее, чем когда-либо, — мрачно ответил Гарри. — Он как бомба с часовым механизмом. И Гермиона просто весело подбрасывает её в воздух.              Гермиона же наслаждалась каждой секундой. Она пила его унижение, как дорогое вино. Каждый его сдавленный вздох, каждый взгляд, полный бессильной ярости, был для неё слаще любой мести. Она проиграла битву, но выигрывала каждую секунду этой ужасной войны. И она знала — самое интересное было ещё впереди. Впереди была свадьба. А на свадьбе, как она решила, «капризы наследника» достигнут своего апогея.