Ставка на ненависть

      Малфой-мэнор, веками бывший оплотом аристократической спеси и тёмных интриг, впервые за свою историю пал. Он был завоёван не армией, не заклинаниями, а одной беременной невыносимой девчонкой со стальными нервами и безграничной изобретательностью в области издевательств.              Гермиона переступила порог особняка не как робкая невеста, а как римский легионер, вступающий в покорённый варварский город. Её взгляд скользнул по мрачным портретам предков Малфоя, по зловещим артефактам в нишах, по самому Люциусу, который стоял, сжимая набалдашник своей трости так, будто хотел его раздавить.              — Ну что ж, — громко, на весь зал, произнесла Гермиона, нарочито медленно положив руку на пока еще едва заметный живот и с вызовом глядя на Люциуса. — Здесь довольно душно. И пахнет плесенью и разочарованием. Нашему ребёнку, — она намеренно сделала паузу, позволяя всем присутствующим осознать смысл её слов, — это может не понравиться. Нужно срочно проветрить.              И, не дожидаясь ответа, она с преувеличенной грацией прошла к огромному арочному окну и распахнула его створки. Порыв свежего, холодного воздуха ворвался в зал, заставляя заколебаться пламя в камине и разлететься по полу несколько пергаментов. Люциус вздрогнул, будто её рука пронеслась по его лицу.              — Как ты смеешь! — прошипел он, белея от ярости.              — Забочусь о здоровье вашего будущего наследника, — парировала Гермиона, поворачиваясь к нему и снова кладя ладонь на живот, поглаживая его. Её взгляд был ледяным и полным презрительного торжества. — Или вы против, Люциус? Вы против чистого воздуха для продолжателя вашей драгоценной крови?              Люциус задохнулся, не в силах найти возражение, которое не было бы направлено против «наследника». Он лишь смотрел, как ветер играет её непослушными локонами, и впервые за долгие годы почувствовал себя не хозяином в собственном доме, а заложником чужой, безупречно продуманной стратегии.              Между тем, вопрос обустройства пространства для будущего наследника стал следующим полем битвы. Её отвели в приготовленные апартаменты. Комната была огромной, мрачной, выполненной в тёмно-зелёных и серебряных тонах, с гобеленами, изображавшими сцены охоты на единорогов.       — Нет, — заявила Гермиона, осмотрев её за пять секунд.       — Что «нет»? — вырвалось у Драко, который молча следовал за ней по пятам.       — Всё. Цвета угнетают. Гобелены — пропаганда насилия над магическими существами. Кровать слишком высокая, а я же беременна, могу упасть. Всё это надо убрать.       — Это комната моей прабабки! — взорвался он.       — И что? — она подняла брови. — Твой наследник хочет пастельные тона. Светло-голубой. И обои с пушистыми единорогами. Не мёртвыми, а живыми и весёлыми. И чтобы был специальный шкаф для пелёнок. Магический, но с маггловской системой подогрева.       Драко стоял, не в силах вымолвить ни слова. Приказ переклеить обои в родовом гнезде Малфоев под «весёлых единорогов» был хуже любого Круциатуса.       — Ты с ума сошла…       — Каприз, дорогой, — напомнила она ему, гладя живот. — Гормональный каприз. Если не выполнить, у меня начнётся мигрень. А стресс… ну, ты знаешь.       В тот же вечер по мраморным коридорам мэнора застучали молотки рабочих, снимавших многовековые гобелены. Люциус, услышав это, удалился в свой кабинет и не выходил оттуда до утра, а доносившийся оттуда звук разбивающегося хрусталя говорил сам за себя.              Едва улеглись страсти по поводу интерьера, как Гермиона перенесла свой стратегический гений на подготовку свадьбы, превратив её в кошмар наяву для всего клана. Гермиона устроила разбор полётов в библиотеке, усевшись в кресло, которое традиционно занимал глава семьи.       — Свадебный торт, — заявила она, просматривая предложения кондитера. — Слишком много крема. Слишком пафосно. Мне противно. Я хочу торт в виде… мм… библиотечной книги. Да, «Капризы Каппа». И чтобы внутри был лимонный крем. Кисленькое. Наш малыш это оценит.       Нарцисса, присутствовавшая на встрече, побледнела ещё сильнее.       — Но, дорогая, традиции…              — Традиции — это скучно, — перебила её Гермиона. — А наш ребёнок, я чувствую, будет бунтарём. Как его мать. Или как его отец, который тайком трахал грязнокровку в чулане для мётел. Так что, торт-книга. И никаких зелёных и серебряных лент. Радужные. Как знак… надежды. На что — не уточняю.       Драко, сидевший напротив, смотрел на неё с таким смешанным чувством ярости и странного, извращённого восхищения её наглостью, что его собственный мозг отказывался это обрабатывать. Он молча наблюдал, как его мать, всегда такая властная, беспомощно опускает пергамент с предложениями флористов, поняв, что и там её ждёт неминуемое поражение.              Именно в этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге, подобно грозовой туче в дорогом плаще, стоял Люциус Малфой. Его трость громко стучала по паркету, отбивая ритм его бешенства.              — Хватит этого балагана! — его голос прозвучал, как удар бича, заставив Нарциссу вздрогнуть. — Я положу конец этим унизительным обсуждениям пыльных книг и радужных лент. Свадьба будет проведена в соответствии с традициями нашего рода. Точка.              Он уставился на Гермиону, ожидая, что она сожмется от страха. Но она лишь медленно отложила в сторону эскиз торта-книги и, скучающе осмотрев свои ногти, перевела на него взгляд, полный ледяного презрения.              — Люциус, как своевременно, — произнесла она приторно-сладким голосом. — Мы как раз закончили с декорациями. Переходим к самому интересному.              Люциус фыркнул, его желваки заходили от возмущения.              — Единственное, что должно вас интересовать, мисс Грейнджер, — это как не опозорить нашу фамилию в день церемонии. Все остальные... потребности... не имеют никакого значения.              Гермиона улыбнулась — ядовито и широко. Затем она медленно повернулась к Драко, который сидел, сжавшись в напряженный комок.              — Драко, дорогой, — начала она с преувеличенной заботой, — я понимаю, что ты занят попытками угодить папочке... — Она сделала театральную паузу, наслаждаясь, как на лице Люциуса проступили багровые пятна. — ...но твой сын и наследник, — она нежно погладила свой живот, — успокаивается только тогда, когда его мать... удовлетворена. Так что, как только закончишь с этим скучным спектаклем, будь добр, удели мне внимание в нашей будущей спальне.              В библиотеке повисла оглушительная тишина. Нарцисса изящно поднесла длинные тонкие пальцы к губам, но не успела сдержать короткий, сдавленный звук, больше похожий на предсмертный хрип раненой птицы. Её глаза, широко раскрытые от ужаса, были устремлены на будущую невестку, будто та внезапно превратилась в Василиска.              — Напомнить тебе, — продолжила Гермиона, не сводя с Драко насмешливого взгляда, — что там работает лучше всего? Или твоя память, как и твоя родословная, не страдает от пробелов?              Люциус Малфой, потомок древнейшего и чистейшего рода, издал хриплый, булькающий звук. Он так и застыл с открытым ртом, его лицо из бледного стало алым, затем пунцовым и, наконец, приобрело оттенок спелой сливы. Эльфийское вино, которое он только что отпил, пошло не в то горло, и он, давясь и хрипя, со свистом вдохнул его носом. Слезы выступили у него на глазах, и он судорожно схватился за набалдашник своей трости, пытаясь отдышаться. Это было самое неподобающее и унизительное зрелище за всю его жизнь.              Драко вскочил, с такой силой ударив кулаками по столу, что чернильница подпрыгнула. Его собственное лицо пылало — частично от ярости, частично от шока, а частично от странного, извращенного возбуждения, которое вызывала в нем ее абсолютная, беспринципная наглость.              — ГРЕЙНДЖЕР! — проревел он, его голос сорвался на высокой ноте. — ПРИДЕРЖИ СВОЙ МЕРЗКИЙ ЯЗЫК, ПОКА Я НЕ ПРИДУМАЛ, КАК ЕГО ЗАСТАВИТЬ РАБОТАТЬ В БОЛЕЕ ПОДХОДЯЩЕМ НАПРАВЛЕНИИ!              Но его слова лишь подтвердили правдивость ее намеков, выставив его не опровергающим отца, а взбешенным и заинтересованным участником их грязных фантазий и тайн.              Гермиона медленно поднялась с кресла, с видом королевы, закончившей свою речь.              — Вот видите, Люциус? — сказала она, глядя на него сверху вниз, пока тот откашливался. — Ваш наследник такой... темпераментный. Теперь понятно, в кого наш сын такой энергичный. На сегодня все. Драко, я жду тебя, когда ты... остынешь.              И, развернувшись, она выплыла из библиотеки, оставив за собой троих будущих родственничков в состоянии, близком к обмороку, запах дорогого вина, смешанный с вонью унижения, и безмолвный, оглушительный триумф своей мести.              В душный полдень в мэноре Гермиона заявила, что задыхается от жары и духоты фамильного особняка.              — Мне необходим веер, — объявила она, томно обмахиваясь пергаментом. — Но не простой. Идеально подошли бы перья гиппогрифа. Белоснежные. Чтоб отгоняли не только зной, но и дурные мысли.              Драко, скрипя зубами, отправился в самый удалённый угол их поместья, где содержались магические существа для показной роскоши, и после унизительной схватки с разъярённой самкой, выпросил у смотрителя целую охапку белоснежных перьев. Он провел всю ночь, тыча в них пальцами и портя дорогую скрепляющую нить, пытаясь собрать хоть что-то, отдалённо напоминающее веер. Результат был плачевен и больше походил на растрёпанного мокрого цыплёнка.              — Нет, не то, — бегло взглянув на его творение, сказала Гермиона и бросила его на стол. — Выбрасывай. Гиппогриф, видимо, был в дурном настроении. Перья кривые.              В этот момент в гостиную вошел Люциус Малфой. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по сыну, перепачканному в перьях и зелье-клее, по жалкому подобию веера на столе, по самодовольной Гермионе. Лицо Люциуса исказилось гримасой чистого, немого отвращения.              — Ничего из этого не было бы… если бы тебе не приспичило присунуть этой грязнокровке.              Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.              Драко застыл на месте, будто ему в сердце воткнули ледяной клинок. В гробовой тишине комнаты, глядя на захлопнутую дверь, Гермиона медленно подняла глаза на своего будущего мужа. Ее губы тронула легкая, но безжалостная улыбка.              — Зато, судя по масштабам последствий, присунул он с размахом, дорогой будущий свёкор, — тихо, но внятно произнесла она в сторону двери, зная, что Люциус, с его маниакальным отношением к семейной чести, наверняка подслушивает за дверью. — А моя матка, можно сказать, от это просто пришла в восторг.                     Апофеозом же её стратегии унижения стал вопрос о имени, поднятый за семейным ужином, который и без того напоминал заседание военного трибунала. Напряжение витало в воздухе гуще, чем дым от сигар Люциуса.              — Так, — начала Гермиона, откладывая вилку (она заставила поваров готовить маггловскую еду — «тягу к макаронам с сыром» она тоже списала на ребёнка). — Насчёт имени. Я подумала.              Все Малфои замерли.              — Я считаю, что Скорпиус — это слишком… предсказуемо. И в этом имени есть что-то претенциозное. Наш мальчик заслуживает лучшего.              — У нас в роду… — начал Люциус, но она его тут же оборвала.              — Знаю, знаю. Скорпиусы, Люциусы, Драко… сплошной зоопарк и римские императоры. Ску-у-учно. Я думаю, мы должны дать ему имя, которое будет символизировать единство двух миров. Магического и маггловского.              В зале повисла звенящая тишина.              — Например? — сдавленно спросил Драко, уже чувствуя недоброе.              — Например, Говард, — объявила Гермиона с самым невинным видом.              — ГОВАРД?! — хором ахнули все трое Малфоев. Люциус поперхнулся вином.              — Да. Говард Малфой. Звучит солидно, не правда ли? Или Стюарт. Стюарт Малфой. Мило.              Драко вскочил.              — Ни за что! Ни один мой сын не будет назван… Говардом! Это имя для садовника!              — А что? — надула губы Гермиона. — Тебе не нравится имя, которое выбрала для твоего наследника его мать? Ты снова оскорбляешь мои чувства? И маггловские корни нашего ребёнка?              Она сделала вид, что вытирает слезу.              — Хорошо. Тогда я буду называть его просто Сыночка-присыночка, либо Сынуля. Пока вы не придумаете что-то подходящее. Но предупреждаю, мой вариант — Говард — остаётся в приоритете.              Этой ночью по всему мэнору были слышны приглушённые, но яростные споры. Гермиона же, улёгшись в свою новую, пока ещё не переделанную кровать, с наслаждением прислушивалась к ним. Она не просто поселилась в логове врага. Она перекроила это логово под себя, заставила его обитателей плясать под свою дудку, используя их же оружие — фамильную гордость — против них самих.              Она вела войну. И на данном этапе победа была за ней. А самое страшное было впереди — все понимали, что её капризы и требования будут только усугубляться. И Малфои, заложники собственного наследника, были вынуждены подчиняться. Особняк, веками бывший символом власти, стал тюрьмой для его хозяев. А тюремщицей была юная ведьма с острым языком, железной волей и стратегическим мышлением, достойным самого Годрика Гриффиндора.              Прошло несколько долгих дней, которые были наполнены ядовитыми спорами о имени, цветах обоев для детской и о том, можно ли допустить на территорию мэнора садового гнома в чешуйчатом колпаке — «для развития тактильных ощущений будущего наследника». Ночи же были наполнены гробовой тишиной, которая, как выяснилось, была куда тяжелее любых скандалов. Это была тишина затишья перед бурей, тишина тлеющего фитиля.              Драко почти перестал спать. Он часами лежал в своей постели, глядя в бархатный полог, в то время как в его голове бесконечным эхом отдавались её слова: «Сыночка-присыночка... Говард...» Он ловил себя на том, что прислушивается к малейшему шуму из её комнаты — к шагам, к шороху переворачиваемой страницы, к тихому вздоху. Эта вынужденная близость и постоянное ожидание новой провокации сводили его с ума куда сильнее, чем открытая конфронтация. Он чувствовал себя загнанным в угол собственными принципами, обязанностями и этой... этой беременностью, которая висела над ним как дамоклов меч.              И вот, в одну из таких ночей, когда тишина стала настолько оглушительной, что он почти почувствовал её вкус — металлический и горький, — его разбудил не звук, а ощущение. Чье-то присутствие.              Глубокая ночь опустилась на Малфой-мэнор, и в его стенах царила та мертвая тишина, что бывает только в домах, где живут очень несчастливые люди. Драко, наконец, провалился в тяжелый, бесконечно далекий от реальности сон, где не было ни Грейнджер, ни беременности, ни позора.              Его сон был безжалостно и особо цинично прерван. Не звуком, а ощущением. А чьим-то упорным, настойчивым тыканьем в плечо.              Он заворчал и попытался отвернуться, но тыканье продолжилось. Затем в его волосы вцепились пальцы и грубо дёрнули.              — Ммм-ргх... Иди к чёрту... — прохрипел он, пытаясь выплыть из пучин сна.              — Просыпайся, Малфой. Мне и твоему наследнику не спится!              Он заставил себя открыть один глаз. В кромешной тьме комнаты, освещенная лишь полоской лунного света из-за тяжелых штор, стояла Гермиона. В её распущенных волосах запутались серебряные нити лунного света, а в глазах горели два задорных огонька.              — Грейнджер, — его голос был хриплым от сна и раздражения. — Если ты пришла требовать жареного феникса в шоколаде, я тебя придушу этой подушкой.              Она не сдвинулась с места. Вместо этого она села на край его кровати, заставив пружины скрипнуть. Её рука легла на его руку, и прикосновение было обжигающе горячим.              — Феникс — это на завтрак, — прошептала она, наклоняясь так близко, что он почувствовал запах её кожи — мыла и чего-то дикого, гормонального. — А сейчас... у твоего сына более фундаментальный запрос.              Она провела пальцем от его запястья вверх по предплечью, вызывая мурашки. Её прикосновение было на удивление нежным, но в нём сквозила такая уверенность в своей безнаказанности, что у него перехватило дыхание.              — Он требует, — продолжила она, её губы почти коснулись его уха, — чтобы его отец немедленно продемонстрировал, что не разучился пользоваться своей... ммм... волшебной палочкой не по назначению. Он требует доказательств твоей состоятельности.              Драко замер. Мозг, ещё наполовину сонный, отчаянно пытался обработать этот абсурд. Она не просто будила его. Она вторгалась в его личное пространство, используя его же будущего ребёнка как предлог, и делала это с видом хищницы, прекрасно знающей свою силу.              — Гормоны, ничего не поделаешь, — вздохнула она, уже совсем близко, её дыхание горячей волной прокатилось по его шее. — И… я не могу уснуть. Разве ты откажешь в просьбе матери своего ребёнка?              С проклятием, обращённым к самому себе, он откинул одеяло.       — Ладно. Ложись, раз пришла.              Она медленно, будто не веря ему, легла на его кровать. Он лег рядом, оставив между ними расстояние. Воздух трещал от напряжения. Затем его рука, будто против его воли, потянулась к её виску. Он начал медленно, неловко массировать её виски. Его пальцы, привыкшие сжиматься в кулаки или грубо хватать её, теперь были удивительно осторожны.              — Вот чёрт, — тихо выругался он, чувствуя, как она вздрагивает от каждого прикосновения. — Ты вся как натянутая струна.              Она не ответила, лишь прикрыла глаза. Его пальцы спустились ниже, к её шее, разминая зажатые мышцы. Потом к плечам. Каждое движение было медленным, исследующим, полным неловкой бережности, которую он сам в себе до того не знал.              — Повернись на бок, — тихо скомандовал он.              Она послушалась. Его руки скользнули под её ночную рубашку, нащупывая узлы напряжения на её спине. Она издала тихий, почти кошачий звук удовлетворения, и этот звук отозвался в нем странным теплом.              Но затем его ладони невольно скользнули выше и наткнулись на изгиб её груди. Она резко замерла. Он тоже. Его пальцы застыли в сантиметре от пышной округлости, на которую он днём бросал украдкой взгляды.              Её дыхание перехватило. Его — тоже. Гнев испарился, оставив после себя лишь густое, тягучее влечение.              — Можно? — он сам удивился этому шёпоту и этой просьбе, вырвавшейся у него.              Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.              Его большие, всё ещё неуверенные ладони накрыли её грудь. Она стала такой чувствительной, такой тяжёлой и полной. Он замер, боясь причинить боль, сковывая себя этой новой, ужасающей осторожностью. Но затем его большие пальцы начали движение — медленные, почти робкие круги вокруг потемневших, невероятно чувствительных ареол. Она ахнула, её тело выгнулось, откликаясь на его прикосновение.              — Тише, — прошептал он, наклоняясь к её уху. — Всё хорошо.              Это было так странно — говорить ей «всё хорошо». Но в этот момент это было правдой.              Одной рукой он продолжал ласкать её грудь, заставляя её стонать и извиваться, а другая потянулась вниз, скользнула под резинку её трусиков. Он ожидал сопротивления, насмешки, но нашёл лишь огненную влажность, готовую принять его.              — Драко... — его имя на её устах прозвучало не как оскорбление, а как мольба.              Это сломало последние преграды. Но вместо того чтобы войти в нее, он замер, его взгляд упал на ее живот, на эту хрупкую границу, отделявшую его от их ребенка. Желание столкнулось с новым, всепоглощающим страхом — страхом навредить.       С проклятием, обращенным к собственной неуверенности, он резко изменил план. Его руки мягко, но настойчиво раздвинули её бёдра. Он опустился между ними, и его взгляд, полный странной, почти научной концентрации, утонул в сокровенной влаге её тела.       — Что ты... — начала она, но голос её сорвался, когда он, не в силах найти слова, склонился над ней.       Первый прикосновение его языка был таким же неуверенным, как и его пальцы минуту назад. Легкий, исследующий, почти робкий. Он чувствовал, как всё её тело вздрогнуло, и услышал её резкий, шипящий вдох. Это придало ему смелости.       Он начал медленно, тщательно, словно изучая сложнейшее заклинание. Его язык писал неспешные, широкие круги вокруг её напряженного, гиперчувствительного клитора, не касаясь его напрямую, лишь омывая её собственной влагой, смешивая её с обильной слюной, которую вызывало в нем это пьянящее, солоновато-терпкое ощущение. Воздух наполнился тихими, мокрыми звуками, казавшимися в этой тишине оглушительными.       — Драко... — снова простонала она, и её пальцы впились в простыни.       Его движения стали увереннее, целеустремленнее. Он перестал бояться. Теперь его язык был не исследователем, а инструментом, посвященным единственной цели — её наслаждению. Он прижимался к ней всей плоскостью, скользил вдоль её щели, собирая соки, которые текли ещё обильнее, а затем возвращался к её ядру, нажимая сильнее, уже не кружа, а лижу прямыми, настойчивыми движениями. Слюна стекала с его подбородка, смешиваясь с её соками, создавая на её коже блестящий, скользкий слой. Он чувствовал, как её бёдра начали мелко дрожать, как её тело изгибалось в немой мольбе.       И тогда он сосредоточился на самом главном. Он удерживал её клитор кончиком языка, лаская его быстрыми, вибрирующими движениями, в то время как его губы и подбородок продолжали увлажнять всё вокруг. Он погрузился в этот процесс с фанатичной преданностью, забыв обо всём — о ненависти, о злости, о будущем. Существовали только её прерывистые стоны, её соленый вкус на его губах, её тело, трепетавшее под его ртом, и щемящее чувство ответственности, смешанное с пьянящей властью дарить ей это.       Когда её оргазм наконец нахлынул, это было не тихое содрогание, а мощная, долгая волна, вырвавшая у неё громкий, сдавленный крик. Её тело напряглось, выгнулось, а затем безвольно рухнуло на матрас. Он не останавливался, продолжая свои ласкающие, проглаживающие движения, пока последние судороги не отпустили её, помогая ей пройти через всю интенсивность ощущений.       Он медленно поднял голову, его губы и подбородок блестели в лунном свете. Он смотрел на неё, тяжело дыша, и в его глазах читалось не торжество, а глубокая, почти шокировавшая его самого нежность.       Только тогда, увидев её расслабленное, покорное телу наслаждение, он сбросил с себя одежду и вошёл в неё с той самой, мучительной осторожностью, которая сводила его с ума. Медленно, давая ей время привыкнуть к каждому сантиметру. Он не набрасывался, как раньше, а входил, как в храм, боясь осквернить его грубостью.              — Я не... не сделал тебе больно? — прошептал он, и этот вопрос повис между ними самым откровенным признанием за все их знакомство.              — Нет, — она обвила его ногами, притягивая ближе. — Только не останавливайся.              Их ритм родился сам собой — не яростный и разрушительный, как раньше, а глубокий, волнообразный, почти молитвенный. Он держал её за бедро, контролируя глубину, его губы не кусали, а целовали её шею и плечи, снова и снова возвращаясь к её наполненной груди, лаская сосок так бережно, что с её губ срывались не крики, а прерывистые, глубокие вздохи.              Когда вторая волна наслаждения накатила на неё, это было не взрывное уничтожение, а долгое, трепещущее извержение, заставившее её всё тело содрогнуться в немом крике. Он, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него в пульсирующем ритме, позволил себе потерять контроль, уткнувшись лицом в её шею и издав сдавленный, хриплый стон, наполненный не только наслаждением, но и облегчением.              Они лежали, тяжело дыша, его вес по-прежнему осторожно покоился на ней. Его рука лежала на её животе, большой палец нежно проводил по коже над тем местом, где спал их ребёнок.              Никто не говорил ни слова. Не было оскорблений, не было насмешек. Была только тишина, лунный свет и невыносимая, непроизнесенная нежность, витавшая в воздухе, страшная и прекрасная в своей новизне.              И тогда, в этой оглушительной тишине, он произнес слова, которые никогда бы не позволил себе сказать при свете дня. Тихо, почти неслышно, его губы коснулись ее виска.              — Останься.              Он почувствовал, как она замерла. Не в напряжении, а в удивлении. Затем ее тело медленно расслабилось под ним, и она кивнула, пряча лицо в его шее.              Он осторожно перевернулся на бок, увлекая ее за собой, и натянул одеяло на ее плечи. Она пристроилась спиной к его груди, его рука по-прежнему лежала на ее животе, создавая защитный барьер. Их дыхание постепенно синхронизировалось, выравниваясь в спокойном, ровном ритме.              И вдруг в темноте он услышал ее тихий, сдавленный смешок.              — Что? — спросил он, его голос был хриплым от усталости и пережитых эмоций.              Гермиона повернула голову, и в лунном свете он увидел, как ее губы растягиваются в улыбке.              — Забавно, — прошептала она, — мы впервые сделали это на кровати. Без пыли, без камней и книжных полок за спиной и без угроз убить друг друга.              Он фыркнул, и странное, теплое чувство растеклось по его груди. Это не был смех, это было нечто более глубокое. Согласие. Ироничное, неловкое, но согласие.              — Не привыкай, Грейнджер, — пробормотал он, уже почти погружаясь в сон и притягивая ее ближе. — Это, несомненно, сбой в матрице.              — Матрице твоего высокомерия, — она потянулась, как котёнок, устраиваясь поудобнее в его объятиях. — Может, оно того стоило.              Они не говорили больше. Война была приостановлена. На её месте осталось нечто гораздо более сложное и пугающее — хрупкое перемирие, скрепленное теплом двух тел в одной постели, нежностью, которую они не смели назвать своим именем, и тихим удивлением от того, что они могут быть друг для друга не только оружием.