aeterniras tecum

***

Silence

«Vox eius penetravit, ubi defensiones cadunt.»

       Актовый зал был почти пустым. Хан стоял на сцене, перебирая строки в сценарии, но видно было — текст у него в голове давно. Он стоял на сцене спиной к пустому зрительскому залу. Читал в полголоса, слова вытекали из его уст как по спокойному течению, заполняли акустическую тишину, погружали в переживания, заставляя зал дышать и чувствовать даже без людей в нём. Джисон не играл — он проживал по-настоящему.        Минхо вошёл тихо, и остановился в дверях. Он просто замер, глядя на одинокую фигуру на сцене. Так аутентично и хрупко он выглядел. Минхо вновь почувствовал как при взгляде на него сводит в желудке и сердце пытается покинуть тело самыми различными способами.        Хан, словно чувствуя чужое присутствие — обернулся, цепляясь глазами за Минхо в дверях. Он уже привык к его визитам в этот актовый зал. Он никогда не был против.        — А, это ты... — произнёс он глухо, скорее для себя.        Минхо вновь ожил, услышав сладкий голос Джисона. Оттолкнулся от дверного косяка, входя в пыльный старый актовый зал с жёлтым светом лампочек.        — Я. — зачем-то подтвердил он и остановился у самого подножия сцены, запрокинув голову, чтобы посмотреть на Хана. — Что репетируешь?        Джисон подошёл ближе к краю сцены, разворачивая листы с напечатанным на них сценарием с тихим шелестом.        — Учу монолог Макбета для сдачи вступительного. — Он потряс тонкой стопкой бумаги, присаживаясь на корточки у края сцены, чтобы быть ближе.        Минхо ничего не понимал в этом, не увлекался классической литературой, никогда не читал произведения Шекспира с восхищением и настоящим погружением.        Он не умел чувствовать и играть правдоподобно так, как это делает Джисон. Тот живёт в этом. Каждый день. Актовый зал, пахнущий пылью и сыростью, слишком большая для одного сцена, тексты в руках. Свеже напечатанные. Они до сих пор пахнут чернилами.        Насколько странным покажется Минхо в глазах Джисона, если признается, что запах краски для печати его любимый из всех существующих? Вероятно, довольно сильно.        Он не понимал ни Шекспира, ни того, как человек может добровольно проживать чужие чувства, прожигать себя ими до дрожи.        Чувствовать каждый момент так тонко, передавать его четко, даже если ты не переживал его в действительности — способность безумно сложная, требующая особой эмпатичности, эмоциональности и высокого чувствительного интеллекта.        Минхо подобным похвастаться не мог. Он был далек от этого, и сам понимал, что будь он на месте Джисона — выглядел бы неловко на сцене, даже со своей яркой харизмой. Она тут особой роли не играет.        Но он понимал одно — наблюдать за этим со стороны всегда было слишком захватывающе.        — Хочешь послушать? — Хан поднял взгляд из-под опущенных ресниц. Это был не вызов. И не просьба. Просто факт: он готов открыть часть себя — но только ему.        — Я? — Минхо хмыкнул, пытаясь скрыть абсолютно ненужное волнение. — Слушать монологи на староанглийском? Звучит как наказание.        — Тогда считай, что у тебя сегодня день искупления, — Хан на мгновение улыбнулся краешком губ и развернул листы. — Просто стой. Не перебивай. Твоя роль — молчать и слушать.        Минхо приподнял бровь на это, но предпочёл покорно промолчать. Он послушает, только потому что Джисон так хочет.        Хан вдохнул. И зал — даже одинокие сидушки с трескающейся обивкой, бордовый занавес и дощатый пол — будто тоже вдохнули вместе с ним.        Голос Хана стал глубже. Чище. Он произнёс первую строку не громко, не театрально. Так, будто этот монолог был его собственным признанием.        Минхо почувствовал, как мурашки пробежали по спине.        — «Моя мысль… отравлена сомнением…» — Хан произносил слова медленно, будто пробуя вкус каждого, пропуская через себя. — «…и сердце моё дрожит от удушья власти…»        Он поднял взгляд. Прямо на Минхо.        И на секунду Ли забыл — это вообще отрывок пьесы, или Хан говорит о себе.        Сцена разделяла их, но расстояние чувствовалось смехотворным.        — Ты это… всегда так чувствуешь? — тихо спросил Минхо, даже не заметив, как перебил. Вопрос, возможно, действительно прозвучал глупо. Но Минхо почему-то был заинтересован в ответе, хотя и знал его наперёд.        Хан моргнул, словно возвращаясь из глубины образа в реальность.        — Конечно. Иначе это будет не роль, — он покрутил листок в руках, — а просто чтение. Ты бы не стал слушать.        Минхо опустил голову и отвёл взгляд. Эти слова заставили задуматься. Ответил он не сразу.        — Я и так слушаю. Всегда.        В зале повисла тишина — тугая, как натянутая до предела струна под пальцами музыканта.        Хан бесшумно спрыгнул со сцены, мягко приземляясь сбоку. Он подошёл к Минхо, и теперь они стояли практически вплотную.        Ли поднял глаза, стараясь не показывать реакции на внезапную близость. Кофейные глаза напротив — обезоруживали. Минхо почувствовал как ему становится душно, будто внутри что-то нестерпимо горит.        — Тогда… — Хан протянул ему сценарий, — …помоги мне. Почитай вторые реплики. Просто ровно, как сможешь. Мне нужен кто-то, кто не играет. — и отошёл на шаг назад, не обрывая их хрупкой близости до конца, что очевидно где-то жгла и под его кожей.        Минхо взял листы. Его пальцы неприлично дрожали, но он надеялся, что Хан этого не заметит.        — Я же сказал, я в этом полный ноль.        — А мне и нужен ноль, — Хан мягко пожал плечами. — Контраст.        Минхо коротко фыркнул, но опустил взгляд в текст, прочитал первую фразу:        — «Что же омрачает твой ум?..» — вышло слишком сухо, слишком логично, совершенно не по-актёрски.        — Идеально, — выдохнул Хан, словно это было именно то, чего он хотел.        Они начали.        Хан входил в монолог едва заметно, без резкого перехода, просто дышал, говорил, смотрел.        Минхо отвечал короткими репликами, деревянно, ровно, но именно это делало Хана и его реплики на фоне ярче и сильнее.        На одной особенно тяжёлой строке Хан поднял глаза.        И вдруг замолчал.        Минхо прочитал следующую фразу — и только потом понял, что Хан его больше не слушает.        Он смотрит. Просто смотрит.        — Что? — буркнул Минхо, пряча смущение под раздражённостью.        — Ты иногда попадаешь в паузы лучше, чем многие актёры, — тихо сказал Хан, не скрывая слабую улыбку, распустившуюся на карминовых губах.        — Я? — Минхо удивился. — Это комплимент?        — Комплимент. — мягко прошептал Хан в ответ, делая осторожный, едва заметный шаг ближе.        Минхо в его голосе хотел раствориться без остатка. Впервые он кажется почувствовал такое сильное влечение к кому-либо за такое короткое время. Романтическое, в первую очередь. Хотелось узнать его получше, по-настоящему. Коротких встреч в актовом зале ему теперь не хватало. Не тогда, когда дышать становится сложнее от его близости и едва ощутимого запаха фруктового адеколона. Минхо полностью утонул в нём, но по-прежнему не мог признать, что нуждается, как в воздухе. Не мог признаться самому к себе, что тот действительно смог проникнул так глубоко в сердце.        Минхо хотел ответить, но звонкие хлопки в стороне двери его прервали.        — Браво! — Крикнул Хван, посмеиваясь.        Хлопки стали тише, пока не прекратились вовсе, заставили обоих одновременно повернуться в его сторону.        — Какая страсть, какие эмоции! — всё не унимался Хёнджин, стирая ненастоящие слезы от смеха под глазами. А затем стал чуточку серьезнее. — Минхо, я конечно всё понимаю, но сейчас ты мне нужен.        Парни отлетели друг от друга по разные стороны актового зала. Хан даже не попрощался — буквально взлетел обратно на сцену, растворился за кулисами, оставляя краснеющего от смущения Минхо под любопытным взглядом Хёнджина.        Вечно он всё портит.        Ну вот для чего он появился здесь так не вовремя? Спугнул Джисона, а теперь стоит, улыбается в тридцать два зуба, словно совершил какое-то грандиозное открытие и ждёт награду.        Минхо не злился конечно, хотя врезать по самодовольной роже хотелось.        Он тяжело вздохнул, когда Хёнджин шагнул вглубь актового зала.        — Вау. — Хван прищурил глаза по-лисьи, наклоняя голову, чтобы заглянуть в чёрные, как смоль глаза. — Я впервые вижу как ты смущаешься.        Минхо стукнул его по плечу, не сильно, но глухое «ай» всё же вырвалось.        — Ты чего дерёшься? — Хёнджин скорчил гримасу боли, потирая плечо. Актёр погорелого театра. Этот актовый зал слишком странно влияет на людей.        — Перестань нести бред. — Всё же ответил Минхо, когда остатки видимого смущения покинули его лицо. Хотя в груди по-прежнему всё трепетало, стоило имени «Джисон» мелькнуть в его голове на самую короткую секунду.        Хёнджин хотел что-то ответить, скорее всего вновь подколоть как-то, подшутить, чтобы достать больше эмоций, так, словно он насыщался ими, но Минхо не дал. Он подхватил друга под локоть, стремительно покидая актовый зал.        — Пошли уже. — недовольно шикнул Ли, на что Хёнджин лишь тихо усмехнулся.