Лучше спросите Фэйбелл

      Перепрыгивая через неглубокие лужи, в которых, падая с неба, таяли сбившиеся в хлопья снежинки, Фэйбелл морщила озябший нос и взбешённо думала о том, как же ей «повезло»-то на семестровом экзамене! Суть была максимально проста: тянешь билет с названием истории, с помощью хитроумной преподавательской магии попадаешь на её страницы и делаешь так, чтобы всё сбылось в точности по сюжету. Если справился и всё смог, хватаешь отличную оценку в зачётный свиток и преспокойно отправляешься на недолгие каникулы, если налажал — будь добр, пересдача, но выше «удовлетворительно» тебе никто ничего не поставит.       Она так самонадеянно и вальяжно тянула билет, что забыла о главной своей темнофейской напасти — попадать в самые неудобные и глупые неприятности из всех возможных. Вот и сейчас, будучи одета по прошловековой моде — в дряблое синенькое платьице с прямой юбкой, шерстяную накидку без рукавов и не слишком тёплые чулки, — она ступала в простых туфлях по городской грязи и чувствовала, как слабым морозцем пощипывает лицо и как волосы на затылке, на которые не хватило ажурной шляпки, уже промокли насквозь.       Её занесло в самую нелюбимую её рождественскую историю — о жертвенности во имя любви и истинной ценности чувств. Но так её трактовали в массах, а сама Фэйбелл считала, что рассказ о вопиющих глупости, наивности и неумении договариваться. Продать своё самое главное сокровище, чтобы сделать ритуальное подношение другому человеку — и это вы называете настоящей, большой и чистой любовью?! Да никакая настоящая любовь не будет требовать, чтобы вы из шкуры вон ради неё лезли! Всё это фарс и притворство!       Но разве её возмущения могли бы на что-то повлиять?.. Увы и ах, потому, в одной руке сжимая небольшой томик с текстом истории, а второй придерживая юбку платья, Фэйбелл шла по уже довольно современной, пусть и не слишком широкой улице, рассматривать которую во всей красе, увы, не давали чёртовы лужи! Кто вообще придумал снегодождь в конце декабря?!       Впрочем, кое-что подметить она всё-таки смогла — высоту зданий в несколько этажей, парочку автомобилей старого образца, где-то за переулком даже услышала трамвайный гудок; красивые арки над входами в здания побольше и треугольные навесы над окошками, круглые белые плафоны уличных фонарей и аккуратные кованые заборчики. Была бы её воля, остановилась бы и поглазела просто для общего развития, но ждать её никто не стал бы — ей, пробираясь сквозь мельтешащую толпу, нужно было спешить в маленький ломбард, на втором этаже над которым располагался салон всевозможных изделий из волос. Всё должно будет свершиться именно здесь.       Поднявшись наконец на крыльцо, она расправила складки на юбке и стряхнула с плеч мокрый снег, успевший растаять и прилипнуть к бурой шерстяной ткани. Тяжёлая дверь отворилась и пустила её если не в тепло, то хотя бы в чуть затхлую сухость старого, но хорошо отремонтированного дома. Чуть пройдя по коридору до нужного помещения и задев на входе звонкий колокольчик, она приняла самый невозмутимый вид, уверенный и чуть надменный, стараясь ничем не выдавать свои планы.       Торговый зал ломбарда, освещённый парой тусклых люстр, не был большим — в нём уместилось всего-то около шести или восьми маленьких застеклённых витрин, стоящих по трём стенам, узкий коридорчик между ними для посетителей, ещё более узкий проход за ними для работников да два узеньких шкафчика возле служебной двери.       Работник ломбарда, лысый пожилой мужчина с пышными усами, по-видимому, пытался дремать, сидя на стуле у комода, пока никто из клиентов не заглядывал к нему в этот отвратительный зимний день, но как только в его обитель вошла посетительница, встрепенулся и начал, скрипя стулом, вставать.       — Нет-нет, сидите! — остановила его Фэйбелл, пройдя ближе к прилавкам и чуть махнув озябшей ладонью. — Я не ищу ничего конкретного, мистер, лишь осматриваюсь. Я обращусь к Вам, когда мне понадобится помощь.       Её голос звучал чересчур участливо и заботливо, так, как звучали обычно голоса бескорыстных принцесс, потому на мужчину её слова подействовали — он, едва успев приподняться со стула, уселся и скрипнул вновь.       — Как скажете, мисс.       И это тоже часть её плана — ломбардист не виноват в том, что ей нужно наложить на него сонное заклинание и ненадолго обезвредить, чтобы поговорить с «Джимом» самой. Быть может, парня, молодого мужчину, который придёт сегодня продавать свои часы, взаправду зовут вовсе никаким не Джимом, а иначе, но для сюжета это никакого значения не имеет. Так что как бы на самом деле его ни звали, для Фэйбелл он всё равно останется безликим Джимом, одним из многих, за чей счёт сбывалась эта история.       Какое-то недолгое время она и правда делает вид, что искушённо присматривается через начищенные стёкла к выставленным украшениям и ценностям — неброским кольцам, тонким браслетам, недлинным цепочкам, наручным часам и редким брошкам, — но сама, спрятав ладонь под прилавок, колдует, перебирая пальцами сине-голубую дымку своей магии и шепча про себя заклинание:       «Глаз ко мне не обращай, поскорее засыпай!       Ни единый звук и шум не пробудят пусть твой ум.       Не тревожат пусть дела, пока я не позвала.       Не сопи и не храпи, сидя ровно, крепко спи!»       Как только её прицельный взгляд впивается в мужчину, напитанная заклинанием дымка из-под её ладони бросается к нему, обволакивает его голову, просачивается в глаза, и они, подёрнутые бирюзовой паволокой, начинают закрываться. Мужчина громко зевает, не прикрывая рта, а после опирается на комод и в действительности накрепко засыпает магическим сном.       С видом заправской воровки Фэйбелл кидается к небольшой дверце, ведущей за прилавки, суёт за неё руку и на ощупь открывает щеколду, чтобы зайти внутрь. На узких полках под витринами она находит свёрнутые отрезы ткани, которыми, видимо, их накрывают в конце рабочего дня, чтобы не пылились. Одним из таких отрезов, чуть встряхнув его в воздухе и подняв облако пыли, Фэйбелл накрывает мужчину, чтобы никого своим спящим видом не смущал, а сама, посмотревшись в едва заметное отражение своего румяного лица в шкафчике, готовится примерить на себя роль ломбардистки.       Немного в своих временных владениях осмотревшись, она находит ещё один стул, на который могла бы присесть, но, дабы не выходить из образа, лишь скидывает с плеч шерстяную накидку и остаётся постоять, разве что позволяет себе положить на стекло витрины хрестоматию и раскрыть её на заложенной старой салфеткой странице. Минуты до прихода Джима она предпочитает потратить на то, чтобы вспомнить, что именно должно с ним произойти и как она должна поступить. Только вот большая часть новеллы (да, это оказалась новелла, пусть и очень короткая) посвящена не Джиму, а Делле, до которой Фэйбелл пока что нет никакого дела.       Читает о девушке она без интереса, на всякий случай, чтобы не потерять какой-нибудь важной и нужной сейчас детали, сквозящей между строк. Делла в принципе никогда ей не нравилась — слишком нежная, слишком зацикленная, слишком уязвимая. Окажись Фэйбелл на её месте, никакой новеллы бы не случилось — потому что она-то нашла бы выход из положения! Она-то смогла бы сделать так, чтобы на подарок Джиму накопилось больше, чем доллар восемьдесят семь центов!       Но Деллой она не была, и хотя бы в этом ей повезло — не обязательно плакать, развалившись на кушетке, и не обязательно затем проходиться пуховкой по щекам.       Продираться сквозь абзацы текста до строк о Джиме — о самом Джиме, а не о мыслях Деллы о нём — оказалось настолько утомительно, что Фэйбелл переступила с ноги на ногу раза три, прежде чем дочитала наконец до нужного момента. И тут же презрительно скривилась, едва не выругавшись в несвойственном леди (чей облик на неё нацепили) стиле.       «Дура! — в сердцах подумала она, перелистывая страницу и обращаясь к Джиму так, словно он стоит напротив. — Какая же твоя Делла дура! Тебе нужны пальто и перчатки, а она покупает абсолютно бесполезную цепочку для часов! Кто вообще додумался доверять этой женщине деньги?!»       Не выдержав, она закладывает страницу и захлопывает хрестоматию. И вот этому она должна потакать?! Вот этому безобразию должна потворствовать и помогать случаться?! Да какое вообще эта история имеет отношение к ней самой и к её семестровой оценке?! Фэйбелл ведь от своей судьбы Тёмной феи не отказывается, принимает себя такой, какая она есть, и учится быть той, кем ей предназначено быть. Почему тогда её оценивают не по тому, что она делает для своей судьбы, а по тому, как она заставляет играть свои судьбы других?! А она вообще так-то злодейка, захочет — и ничего из этого сюжета не произойдёт!       Но принимать решения на волне эмоций — это дело последнее, потому для начала Фэйбелл делает несколько глубоких вдохов и медленно выдыхает. Ей в действительности буквально ничего не мешает обернуть сюжет на своё усмотрение — отговорить Джима продавать часы, не купить у Деллы волосы, поговорить с ними обоими и убедить в том, что они могут выбрать другие подарки для любимых или же в целях экономии не дарить друг другу вовсе ничего. Их любовь ведь глубока и сильна, и не будет же она опускаться до меркантильности и обязанности платить за неё?       А с другой стороны, конкретно этот сюжет, конкретно эти Джим и Делла, конкретно эти золотые часы и каштановые волосы — вымысел. Искусная иллюзия, имитация, муляж, инсценировка — в общем, подделка, которая нужна только для того, чтобы Фэйбелл проявила себя как прилежная ученица и хорошо выполнила задание. Рассеется преподавательская магия, и этот маленький мирок прекратит любое своё существование; и не будет иметь ни малейшего значения, остались Джим и Делла со своими сокровищами или принесли жертву во имя любви. А действия Фэйбелл внутри этой выдумки будут.       Она упёрлась в дилемму, решить которую ей предстояло до того, как на порог ломбарда явится Джим. Выбирать надо было быстро, по горячим следам, но чем сильнее Фэйбелл склонялась к одному варианту, тем сильнее начинал казаться правильным другой. Она сложила вместе ладони и начала загибать в обратную сторону пальцы, а взглядом впилась в серовато-коричневую обложку хрестоматии, но накатившей на неё нервозности это не сбило. Последовать своим принципам или сдать экзамен? Позволить, зная обо всех последствиях, случиться непоправимому и глупому или остановить, предостеречь, отговорить?       Какая же дурацкая передряга! И как прикажете из неё выпутываться?       Но тут начала распахиваться дверь, прозвонил над ней колокольчик, а в небольшой тускло освещённый зал вошёл Джим — ровно такой же, как было описано в новелле, с худым озабоченным лицом, в старом пальто и без перчаток. Фэйбелл расправила плечи, но не потому, что хотела произвести хорошее впечатление, а для того, чтобы замаскировать ёкнувшее в груди сердце.       Все слова разом повылетали из головы, все задумки и нарисованные воображением картины вдруг потускнели и растаяли, как мираж. Она так и не решила, как поступить будет правильно и как поступит, но малодушно подумала о том, что, быть может, перед тем, как всё решать, стоит действительно с Джимом поговорить?.. А для того, чтобы разговор удался, нужно сыграть роль — так, как не играла никогда в жизни, даже если актриса из тебя никудышная.       Потому — Фэйбелл слабо улыбается посетителю и медленным жестом убирает хрестоматию под прилавок, как будто всё так и было задумано, как будто она не заняла сейчас чужое место и не переворачивает чужую судьбу с ног на голову. Она должна постараться выглядеть компетентно и умудрённо, представить себя как стоящего советчика и заслуживающего доверия человека, потому:       — Добрый день, мистер. Чем могу быть полезна? — произносит с нарочитой уверенностью, хотя всё внутри вздрогнуло и затрепетало.       — Добрый день… — Джим, пройдя сразу к центру зала и не обратив никакого внимания на витрины, замялся, не в силах определить, как к ней стоит обратиться, — леди. Я бы хотел продать свои часы.       Он запустил ладонь во внутренний карман и вынул оттуда часы — те самые золотые, которые стоили достаточно, чтобы на них можно было купить лучшие гребни с витрины Бродвея. С преувеличенной медлительностью, делая вид, будто нисколь не суетится и никуда не торопится, Фэйбелл достаёт из-под прилавка бархатную подложку, на которой эти часы вскоре оказались. Она не слишком многое в такого рода вещах понимает, но выглядело сокровище Джима презентабельно, действительно дорого и значимо.       Взглянуть на молодого человека с сочувствием вышло само собой, даже если в рамки её роли вписалось очень хорошо.       — Что за нестерпимая нужда заставляет Вас продавать столь ценную вещь в канун Рождества?       Джим сереет и мрачнеет ещё больше, уколотый пусть и переживающим о нём, но всё же напоминанием о его бедности. Он набирает полную грудь воздуха и медленно выдыхает, выглядя ещё более расстроенно, чем до этого, но находит в себе силы на слишком личный вопрос ответить:       — Вот именно, леди, что канун Рождества! А я так и не смог купить подарок для моей любимой Деллы, для моей прекрасной жены! Вы не знаете её, но поверьте, что она самая лучшая, самая невероятная во всём! И она достойна самого лучшего подарка на Рождество, но что поделать, если я так и не смог скопить достаточно денег?       Чуть успокоенная тем, что смогла подобрать ключик к Джиму и найти к нему подход, Фэйбелл продолжает в той же манере, размеренной и неспешной:       — Вы хотите купить ей дорогой подарок?       — Весомый. Вы знаете — Вы должны знать — женскую лавку на Бродвее? У моей Деллы каждый раз сжимается сердце, когда она проходит мимо и видит там черепаховые гребни. Она достойна их, и они станут прекрасным подарком для неё. О, как она будет счастлива закалывать ими свои чудесные волосы!       Чем больше Джим говорил, тем сильнее у Фэйбелл сжималось сердце. Она изображала свой крайний в часах интерес, отмечала мелкие царапинки на корпусе и пару неглубоких вмятин на простой крышке, но всеми мыслями и всей душой была не здесь. Всё внутри неё переворачивалось, сжималось и металось из угла в угол от мысли, что ей придётся отнять у Джима его сокровище, отнять и дать взамен деньги на покупку гребней, которые Делле так и не пригодятся.       Да к чёрту всё! К чёрту экзамен, к чёрту оценку! Она не может так поступить, не может позволить так искренне, так истово любящему человеку совершить такую ошибку. Пусть её отправят хоть на три пересдачи, но часы останутся у Джима!       — Не поймите меня неправильно, мистер, — начинает она, откладывая часы на чуть пыльный бархат, — но Вы уверены, что хотите продать эти часы? Я вижу, как Вы смотрите на них и как у Вас дрожат руки — они для Вас очень многое значат. Вы уверены, что Ваша супруга, Ваша любимая Делла, будет счастлива узнать, какую цену Вы заплатили за подарок ей? Неужели Ваша возлюбленная жена сможет принять такую жертву как должное? Неужели будет грустить или браниться, если Вы подарите ей другой подарок — скромнее, но не менее наполненный Вашей к ней любовью?       Джим выглядел неверяще, хмурился и смотрел на Фэйбелл так, будто она призывает его взять палку и побить ей чахлую старушку, что просит милостыню на соседней улице. Ей не хватало харизмы, не хватало убедительности, но Фэйбелл уже не знала, что ещё можно и нужно Джиму сказать. Сюжет, в который её поместила чужая магия, отчаянно сопротивлялся её попытке изменить его и переделать на свой лад, но сдаться Фэйбелл уже не могла.       — Вы были бы рады, если бы Делла пожертвовала последним, что у неё осталось, лишь бы порадовать Вас?       — Что Вы, мисс! — вырвалось у него вместо выбранного ранее «леди». — Моя Делла не обязана ничем жертвовать! Я люблю её не за то, что она для меня делает, а за то, что она просто есть!       — И я думаю, она любит Вас за то же, — Фэйбелл никогда не была столь мягка и сердечна, и если бы её увидел кто-то из знакомых, наверняка бы рассмеялся или покрутил пальцем у виска, но Фэйбелл было всё равно — сейчас она пыталась спасти чужие судьбы. — Не за то, что Вы продали свои дражайшие часы и купили ей гребни, а за то, что Вы в её жизни есть и Вы любите её. Бросаться в крайности — далеко не единственный способ выразить глубину Вашей любви.       Очень сильно задумавшись, Джим помрачнел ещё сильнее, опёрся продрогшей рукой на край витрины и начал жевать тонкие, потрескавшиеся от холода и ветра губы. Мысли давались ему тяжело, принятое им решение им противилось, но Фэйбелл видела, что что-то внутри него она всё же сдвинула, всё же пошатнула какую-то маленькую, но важную деталь в его уверенности. Его глаза то смотрели в одну точку, то перебегали взглядом вдоль по витрине, но всё это отражало лишь малую часть внутренних столкновений.       «Ну же, Джим! Ты сможешь!» — взывала Фэйбелл, а после вспомнила, что она, чёрт её возьми, фея! Что Джима она тоже может не уговаривать, распинаясь битый час, а напросто заколдовать! Дурья её башка, вот зачем ей нужен был этот экзамен! Сделав вид, что опирает ладони на витрину с другой стороны, одну из них она опустила вниз так же, как десятком-другим минут назад, когда колдовала над ломбардистом. Синевато-голубая дымка привычно разлилась под рукой, а слова заклинания пусть не слишком стройно, но складывались в строки:       «Не иди дорогой этой, пусть ведом по ней ты светом, —       Здесь часы не продавай, гребни ей не покупай.       Для жены твоей подарок пусть не столько будет ярок,       Для волос куча приблуд — выбор их не будет худ!       От безумья откажись, ни за что не ошибись!»       Ладонь под прилавком взметнулась к Джиму, и Фэйбелл едва не подалась за ней всем телом, настолько хотела, чтобы заклинание сработало. Дымка бросилась на него и того шустрее, чем на ломбардиста, заплясала густыми клубами вокруг лба — те аж искрились! Значит, точно получится! А Джим только растерянно проморгался, глянул на часы и медленным, почти ворующим жестом забрал их с подложки, пряча в кармане.       — Но что тогда я могу подарить Делле?.. — спросил он намного тише, будто скрывая страшную тайну. — Она так хотела те гребни! Но они действительно нам сейчас не по карману.       Благодушная улыбка держаться на лице Фэйбелл совершенно не хотела — её тянуло улыбаться широко и злорадно, упиваясь своим маленьким успехом и тем, как вовремя она вспомнила, что способна на гораздо большее, чем сама о себе часто думает. Но, сделав усилие, она всё же сдержалась и покрепче ухватилась за рамки своей поразительно мудрой роли.       — Вы можете подняться на второй этаж, в лавку изделий из волос, — и это тоже можно будет обернуть на пользу дела. — Спросите там совета, расскажите о чудесных волосах Деллы, и я уверена, работницы мадам… — а вот фамилию мадам она напрочь забыла! Чёрт с ней, пусть будет просто мадам! — … с удовольствием подскажут Вам, чем Вы сможете порадовать свою любимую.       — Да… — неуверенно промямлил Джим, на шаг отходя от прилавка и хватаясь снаружи за карман пальто, где лежали на своём привычном месте часы. — Да, Вы правы, мисс, я так и сделаю. Спасибо Вам.       — Абсолютно не за что, мистер. Счастливого Рождества!       — Счастливого Рождества…       Как только за Джимом, вновь прозвонив колокольчиком, захлопнулась дверь, Фэйбелл тяжело вздохнула, отшатнулась на два шага назад и картинно рухнула на стоящий в проходе стул, визжаще скрипнув им. Нужно было перевести дыхание, нужно было прийти в себя и осознать сразу несколько вещей.       Во-первых, она всё-таки решилась бунтовать против сюжета, в который её волей судьбы занесло. По голове её, как только экзамен кончится, за это не погладят, но можно попытаться до последнего уповать на то, что «я же злодейка, я просто обязана была им помешать!» Быть может, хотя бы так от неё отстанут и согласятся выдать пусть и не слишком высокую оценку, но хотя бы без учебно-профилактической пересдачи.       Во-вторых, у неё получилось. Почти получилось своими словами, но с помощью магии она преуспела ещё больше. Джим не продал часы и расстался с намерением покупать Делле дорогущие гребни, а значит, как минимум наполовину её задача выполнена — овцы уцелели, осталось накормить волков.       В-третьих, ненадолго расслабившись, Фэйбелл поняла, что её буквально всё здесь раздражает! Платье неудобное, туфли жмут, тонкие чулки сползли и ни черта не греют, промокшие волосы хотелось распустить и просушить, но рушить причёску пока что нельзя — ей ещё порхать вокруг Деллы и взывать к мизерным остаткам разума этой девчонки.       — Грёбаная книжонка! — Фэйбелл гневно выпаливает это вслух, в третий раз собирая вокруг ладони магию, но в этот раз для себя. Ограничившись коротким «ты меня не донимай, поскорее высыхай», она топит объятые маревом пальцы в волосах на затылке, подсушивая их с помощью колдовства, а сама в это время прищурено косится на лежащую под прилавком хрестоматию. — Вот выберусь отсюда — сожгу тебя к чёртовой матери! Будешь гореть у меня синим пламенем!       Разумеется, сама хрестоматия ни в чём не виновата, а уничтожить текст целого произведения не под силу даже самым влиятельным чародеям, но Фэйбелл сейчас нужно хотя бы на кого-то спустить пар. Как только волосы сзади досохли, она провела пальцами по лбу и скулам, высушивая мелкие капельки испарины по контуру лица, а глянув в окно, подумала, что ей не помешало бы пойти прогуляться. В конце концов, до прихода Деллы было ещё предостаточно времени.       Возвращала всё на места она с придирчивой аккуратностью — это помогало отвлечься и успокоиться. Поправить стул, надеть накидку, подтянуть сползшие чулки, снять с уснувшего ломбардиста прикрывающую его ткань, свернуть её как-нибудь так, чтобы никто об неё не запнулся, кинуть под прилавок, выйти и закрыть дверцу на рыжую щеколду, занять место у нужной витрины, взять в руки хрестоматию и сделать вид, как будто прошло всего-то не больше минуты.       «На мой зов ты отзывайся, поскорее просыпайся!» — говорит про себя и в этот раз магию тянет на себя, отзывая действие заклинания. Пожилой мужчина начинает моргать, снова зевает с открытым ртом, чуть причмокивает, а после ошарашенно приходит в себя. Но, на его счастье, посетительница слишком увлечена выставленными под стеклом серьгами, чтобы его короткую дрёму заметить.       — Быть может, мисс, я всё же могу Вам чем-то помочь? — учтиво предлагает ломбардист, вставая с места, и Фэйбелл позволяет себе немного поболтать с мужчиной о разных цацках. Привирает, что ищет серьги определённого толка, а сама в это время описывает одну пару серёг из маменькиной коллекции, сделанные на заказ и зачарованные так, что видеть и помнить все будут именно эти серьги, а не её саму или выражения её лица.       Не найдя в ломбарде ничего подходящего, Фэйбелл вежливо прощается и уходит, снова попадая на улицу. Теперь-то можно осмотреться, подивиться местной моде и тому, как украшен город в преддверии Рождества, но у Фэйбелл на прогулку другие планы — Делла. Очень искренняя и очень открытая девочка, но местами такая эгоцентричная, что аж жутко становится! И ведь в святой же уверенности, что всё так и должно быть! Воистину нет на свете большего дурака, чем тот, кто не осознаёт всю глубину своей глупости.       Но полно предаваться философии. Перейдя на мерный шаг, Фэйбелл раскрыла книгу и вновь впуталась в текст на страницах. Если о Джиме было сказано мало, но много хитрости с ним и не потребовалось, то о Делле наоборот всё было написано максимально прямо. Она не думает долго, склонна к меланхолии и единственное, что она может Джиму дать — это безграничная, почти одержимая любовь.       На этом можно сыграть, рассказав о том, как Джим расстроится, если она обрежет волосы, как будет кручиниться и убиваться, видя в Делле болезненно-яркое напоминание об их бедности и неблагосостоянии, как это разобьёт ему сердце и лишит его последней надежды на лучшее. Получилось до того складно, что Фэйбелл аж захотела записать, но записывать ей было нечем и не на чем, разве что на салфетке, использовавшейся вместо закладки. Пришлось просто запомнить.       А ещё она отправила Джима покупать Делле подарок в салон, куда та должна была наведаться, и это тоже значительно упростило задачу. Быть может, ей даже не нужно будет притворяться работницей, чтобы Деллу переубедить, хватит и того, что она попричитает со стороны и натолкнёт на нужные мысли, и Делла сделает всё сама. И да, о магии в этот раз Фэйбелл не забудет точно!       Она прошлась вкруг по кварталу, не слишком вглядываясь в людей вокруг и лениво посматривая на строки, и только в тот момент, когда снова свернула к ломбарду, поняла, что снег с дождём, вообще-то, кончились. С неба больше не падали тающие колючки, шерстяную накидку не нужно было отряхивать, а не попавшие под маленькую шляпку волосы не мокли. Можно было бы сказать, что погода похорошела, но хотелось в конце декабря морозца и снега, которых на небогатой улочке не было.       В салоне изделий из волос было чуть теплее хотя бы потому, что по нему носились три женщины — сама мадам, чью фамилию Фэйбелл так и не вспомнила, и две её работницы, щебечущие о каких-то местных сплетнях и расправляющие выставленные на стеллажах парики. Здесь было намного живее и свежее, чем в пустынном ломбарде этажом ниже, и Фэйбелл даже на мгновение задумалась, что зря пришла так рано…       … но тут на порог вбежала Делла. Растрёпанное недоразумение, краснощёкое и с лихорадочно блестящими глазами, дышащее так тяжело, словно сейчас испустит дух от отчаяния прямо здесь, на пороге салона.       — Не купите ли Вы мои волосы? — спросила она у мадам с жалобным надрывом, не обратив никакого внимания на Фэйбелл, игравшую роль другой посетительницы.       — Я покупаю волосы, — ответила мадам. — Снимите шляпу, надо посмотреть товар.       Снимала её Делла на скаку, рассыпая волосы по плечам и спине, а глаза её всё никак не могли перестать стекленеть от стоящих в них слёз. Работницы мадам в голос ахнули и побросали всю свою работу, чтобы понаблюдать за отчаянной девушкой.       — У Вас такие прекрасные волосы, мисс! — зашептались они, в ответ на что Делла перебила:       — Миссис! Миссис Юнг!       Фэйбелл едва сдержала усмешку, но вида, что сколько-то Деллой заинтересована, не подала. Мадам в это время перебирала её локоны, внимательно осматривая предложенный товар, и вот-вот из её уст должна была прозвучать фраза про двадцать долларов, но Фэйбелл оказалась проворнее — пристроила хрестоматию на полку, нагнала вокруг ладоней, пока никто на неё не смотрел, побольше магии и прочла над ней рифмованное заклинание:       «Заходил сюда мужчина, и на то была причина —       Покупал жене подарок. В чувствах к ней был тих, но жарок:       Водопад волос хвалил, к ним любовью поразил.       Говорил, как о царице, и купил… допустим, спицы.       Пред тобой жена сидит, дурь последнюю творит —       Хочет волосы продать и умчаться покупать       Бесполезную цепочку! Вразуми, как роднý дочку, —       Пусть уйдёт скорей отсюда и займётся дома блюдом,       Волосы не продаёт и проблем не создаёт       Ни себе, ни, главное, мужу. Переждут бедности стужу».       Такое стихосложение отняло у неё порядочно сил, но как только магия рванула от одной ладони к мадам, а от второй к её работницам, это перестало иметь значения. Молодые женщины оживились, защебетали с новой силой:       — Мадам, а Вы помните? Сегодня ведь приходил мужчина…       — Он рассказывал про волосы своей супруги, очень похожие на Ваши, миссис…       — Мы так долго подбирали что-то, что будет хорошо в них смотреться…       — У него так заблестели глаза, когда он представил те резные спицы в волосах жены!       Действовало. Теперь улыбки Фэйбелл не скрывала, даже если чувствовала себя немного уставшей. Делла слушала работниц с замиранием сердца и в ярчайших красках представляла на месте того мужчины Джима, её Джима, который так нежно и так искренне любил её. Слёз в её глазах стало ещё больше, и они вот-вот грозили хлынуть водопадом по щекам. Мадам же нахмурилась:       — Послушайте, миссис Юнг, я, конечно, могу купить Ваши волосы и предложить за них неплохую сумму…       — Так давайте же сделаем это! — произнесла Делла со всхлипом и горько заплакала, роняя голову вниз и пряча лицо в ладонях. Работницы мадам засуетились, принесли ей воды, хлипенький стул и платок, чтобы вытереть слёзы. Мадам встала рядом и успокаивающе приобняла Деллу за плечи.       — Послушайте, дорогая, Вы же замужем, — начала она намного более бережным тоном. — А задача любой жены — радовать своего мужа, окружать его любовью и заботой, поддерживать всегда и во всём. Как думаете, обрадуется он, увидев, что Вы с собой сделали?       Делла всхлипнула уже намного тише, понемногу успокаиваясь, но её всё ещё раздирали эмоции.       — Но я ведь… — её голос дрожал и прерывался. — Я ведь хотела… как лучше. Хотела купить… ему подарок… хороший, достойный… вы знаете, мой Джим… у него такие часы есть… прекрасные, прекрасные часы…       — Часы от Вашего Джима никуда не убегут, — мадам гладила плачущую девушку по плечам, — он на них посмотрел и забыл до следующего раза. А Вас он видеть будет всегда и всегда будет о Вас помнить, и Ваши волосы будут поднимать ему настроение в трудную минуту — он будет думать о том, что вернётся домой к красавице-жене, и ему станет немного легче. Разве сможет какая-то купленная цацка залечить ту рану, которую Вы ему нанесёте, волосы обрезав?       Хнычущая Делла молчала, шмыгала носом, прижимала к груди платок и смотрела куда-то в пол перед собой. Выглядела она разбито и подавленно, ей явно некогда было думать о последствиях, когда она принимала решение, а сейчас на неё всей своей тяжестью навалилось гипотетическое будущее, в котором она не знала, действительно ли Джим обрадуется купленному подарку или окажется огорчён настолько, что это ничем не выйдет исправить.       — Но как же… как же я куплю ему подарок? — наконец спросила она, ещё раз утерев покрасневший нос. — У меня есть всего доллар и восемьдесят семь центов…       — У-у-у, милочка! — мадам с улыбкой махнула рукой. — Если постараться, на этот доллар можно будет купить целый мир! И у Вас останутся ещё восемьдесят семь центов! Вы говорите, у Вашего Джима есть часы? Спуститесь на первый этаж, в ломбард, и спросите там что-нибудь для часов — быть может, у старика найдётся что-нибудь для Вас.       — А если не найдётся?       — Идите в другой ломбард! Думаете, в городе мало ломбардов?       Делла немного поморгала, но, кажется, пришла в себя, призадумалась и даже нашла в словах мадам зерно истины. Фэйбелл за то время, пока наблюдала этот спектакль, собралась с силами и в очередной раз убедилась, что сделала всё правильно. Ей оставалось сделать последний ход, последний шаг — проследить за четой Юнг и удостовериться, что всё сложилось по её плану.       Обнадёженная Делла выскочила из салона изделий для волос так же споро, как туда прибежала, успев только поблагодарить мадам и её работниц. Те, сыграв свою роль, вернулись к сплетням ни о чём, а на Фэйбелл, медленно исчезнувшую следом, даже не обернулись. Гоняться за ветренной девчонкой по всему городу, особенно учитывая, что искать подарок Джиму той предстояло два часа, Фэйбелл не собиралась, вместо этого решив прогуляться прямиком к супругам домой, туда, где они снимали квартирку за восемь долларов в неделю.       На улице опять начался снегопад, но теперь, когда успело стемнеть и похолодать, снежинки не таяли, а оставались тонким покровом на земле, перилах и ступеньках. Ветра не было, мелкие хлопья падали неторопливо и размеренно, украшая собой улицы. Лужи под ногами ещё не высохли, потому приходилось придерживать юбки платья, обходя и перешагивая их. И пусть через какое-то время, когда чужая история окажется исполнена, а экзамен подойдёт к концу, Фэйбелл придётся возвращаться в реальность, где её сразу же потащат на ковёр к директору, сейчас она могла позволить себе просто прогуляться по старомодному городу, принарядившемуся в вечер, и понаблюдать за тем, как постепенно наступает Рождество.       Кое-где, пока она неторопливо шла, уже начали зажигать уличные фонари, и снегопад превращался в нечто ещё более сказочное и волшебное. Люди в толпе как будто стали добрее и радостнее — взрослые улыбались кроткими улыбками, а шедшие с родителями дети позволяли себе смеяться и ловить снег ладошками. Этот момент хотелось отпечатать в памяти, сфотографировать на какую-нибудь подарочную открытку и разослать… нет, пожалуй, кроме маменьки, Фэйбелл никому бы не отправила. Но как было бы прекрасно, окажись у неё в коллекции такая открытка!       Так она и не заметила, как подошла к нужному крыльцу. Постояла возле ступенек, отдыхая, стряхнула с плеч снежинки, поправила шляпку и хотела было шмыгнуть в парадную, но услышала позади шаги. Обернувшись, увидела Джима, возвращающегося домой как раз вовремя, и еле успела наколдовать простое отвлекающее: «Мне в лицо ты не смотри, быстро мимо проходи».       — Добрый вечер! — только и сказал он, разминувшись с ней около крыльца и нисколечко не узнав — заклинание хоть и оказалось слабеньким, но сработало хорошо, а может, Джим и сам не хотел ни на что внимания обращать, увлечённый мыслями о доме и жене. Выдохнув, Фэйбелл выждала на улице ещё пару мгновений, давая ему уйти вперёд, а затем зашла внутрь.       Она поднялась на второй этаж как раз к тому моменту, как за Джимом закрылась хлипенькая дверь в дальнем углу коридора. Скрипя старыми деревянными полами, Фэйбелл прошла вслед за ним, но почти у самого проёма замерла, глубоко вдыхая и принюхиваясь. Делла ведь варила кофе, пока ждала Джима, и маленькое облачко яркого, густого кофейного запаха вырвалось из их восьмидолларовой квартирки, наверное, чтобы сбить Фэйбелл с ног и не дать ей подслушать, как супруги приветственно милуются.       Что же, почти получилось — с ног никто не упал, но пустой желудок отозвался лёгкой тянущей болью; Фэйбелл никогда не ела по утрам, а сейчас ещё и попереживать успела, потому вкусный горьковато-терпкий запах ощущался особенно соблазнительно. Но приятное можно и нужно было совмещать с полезным, потому Фэйбелл прильнула к двери прямиком под ту самую карточку с растянувшимися, но выцветшими буквами в слове «Диллингем», и навострила уши.       В квартирке послышались шаги, скрипнула мебель, начало шипеть масло на разогретой сковороде — Делла, очевидно, жарила котлеты. Фэйбелл нервно сглотнула, чувствуя, как урчит в животе, но продолжала слушать, силясь разобрать редкие и тихие фразы.       — Делл… — устало и как будто бы разочарованно сказал Джим. — Я люблю тебя, и ты достойна всего самого лучшего на этом свете, но в этом году у меня не получилось подарить тебе самый лучший на свете подарок.       Что-то зашуршало, а Делла начала взволнованно лепетать, и Джим коротко, но довольно твёрдо попросил его дослушать.       — Я знаю, что ты ужасно хочешь себе те черепаховые гребни, я видел, с каким восторгом ты смотришь на них в витрине лавки. Но увы, моя девочка, я не смог накопить на них. Мой подарок тебе будет другим, чуть скромнее и проще, но это не значит, что я люблю тебя меньше, чем мог бы.       Масло зашипело с новой силой — Делла перевернула котлеты, а затем громко ахнула, наверное, взяв в руки подарок Джима.       — Они прекрасны, Джим! — раздалось её тоненьким голоском сквозь весь шум в квартирке. — Они длиннее моих старых спиц, и я смогу закалывать волосы повыше, не боясь, что причёска развалится.       Снова скрипнула мебель — скорее всего, Джим подошёл к Делле обняться. Опять зашипело масло, застучали приборы по посуде, а у Фэйбелл в очередной раз уныло запело в животе. Думать ей надо было об экзамене и о переигранных чужих судьбах, но мысли упрямо возвращались к кофе и котлетам. Быть может, знай Джим и Делла, от какого безумства она их спасла, поделились бы с ней?.. Ну так, в теории…       — Ну как я тебе? — игриво спросила Делла, наверняка уже примерив обновку на свои волосы.       — Неизменно хороша, — сдержанно, но с любовью ответил Джим, после ненадолго замолчав. — Не кручинься, Делл, я скоплю денег…       — Дело не в деньгах, Джим, — отозвалась она особенно мягко. Шум масла больше не заглушал её голос. — Я тоже хотела преподнести тебе подходящий подарок на это Рождество — что-нибудь особенное и ценное, достойное тебя. Но мне удалось накопить всего-ничего, и я не знала, куда себя деть от отчаяния и грусти.       — Мне не нужны никакие подарки, Делл, — раздались глухие звуки нескольких коротких поцелуев. — Мой самый главный подарок и самое главное благословение — ты и твоя любовь. Я люблю тебя и любим тобой, и это самое большое счастье в моей жизни.       — Ты любим! Ты любим, Джим, и я так хотела свою любовь показать!.. Я чуть не остригла волосы, чтобы выручить за них немного денег на подарок для тебя. Представляешь, как ужасно всё могло бы сложиться? Меня смогли отговорить в последний момент, сказав, что если обрежу волосы, то разобью тебе сердце.       — Ты бы его не разбила, я бы продолжил любить тебя, несмотря ни на что, — есть ли на твоей голове волосы или нет, главное, чтобы ты была счастлива. Я бы не вынес, если бы ты обрезала волосы ради меня, если бы ты так пожертвовала собой и своим сокровищем.       Джим замолчал, а после глухо и будто даже горько рассмеялся. Фэйбелл же приходилось всё сильнее вжиматься в дверь, чтобы слышать их.       — А ведь я и сам хотел заложить в ломбард свои часы, чтобы всё-таки купить для тебя те гребни…       — Боже, Джим! — воскликнула Делла. — Скажи, что шутишь! Это ведь часы твоего отца и твоего деда! Это ведь безумно важная для тебя вещь! Разве стою я того, чтобы ты продавал их?       — Стоишь, Делла, стоишь.       Спокойный и уверенный тон Джима должен был осадить и разволновавшуюся Деллу, но та лишь сильнее расчувствовалась.       — Ах, боже мой! Ведь ты ещё не видел моего подарка!       Бросив короткое: «Я сейчас!» — она соскочила с места. Фэйбелл шарахнулась от двери и чуть не запнулась об свою же ногу, но запоздало поняла, что Делла всего лишь суетливо кинулась за своим подарком, купленным для мужа.       Всё равно отвлёкшись, Фэйбелл подумала, что слушать ей больше не нужно, а нужно видеть, потому от двери она отошла, вместо этого пробуя угадать, насколько далеко от неё находится кухня. «Ты секретов не таи, что за стенкой — покажи!» — прошептала она себе под нос и приложила ладонь к отштукатуренной стене. Сгустившаяся в дымку магия раскатилась по поверхности, пошла мелкой рябью, как идёт кругами потревоженное кинутым камешком озерцо, а как только рябь стихла, показала кухню и её обитателей.       Вернувшись, Делла протянула Джиму раскрытую ладонь и представила на ней цепочку для часов, но не платиновую и даже не золотую, а всего лишь латунную, короткую, но похожую по цвету на сами часы. Джим не стал медлить и вынул часы, тут же примеряя подарок к ним, как Делла сунула спицы в волосы прямо во время жарки котлет. Цепочка оказалась чуть желтее нужного, но Джима это нисколько не смутило, и он благодарно заключил Деллу в свои объятия.       Немного постояв так, они заговорили о чём-то ещё, и Делла, кажется, коротко хихикнула, а затем настало время пить кофе и есть котлеты. Фэйбелл дождалась, пока они усядутся за стол, и только потом убрала руку от стены, переставая колдовать; опадала магическая дымка быстрее, чем собиралась. Прикрыв глаза, она глубоко вздохнула и опустила, но тут же расправила плечи. По ногами потянуло холодком, и, обернувшись в ту сторону, Фэйбелл увидела дверь напротив чуть приоткрытой, а за ней плотное марево из холодного белого света.       «Да, да, я знаю, что пора идти», — мысленно пробубнила она, но с места не сдвинулась, вновь уперевшись взглядом в чуть потёртую стену чужой кухни перед собой. Быть может, стоило и послушать тоже, о чём же говорили Джим и Делла, к чему в итоге пришли, оказались ли счастливы вопреки предписанному им жертвенному сюжету. Но это всё не её темнофейское дело, не её история и её не касается. Экзамен окончен, она его с треском провалила, но не предала саму себя и свои принципы.       Были ли довольны исходом оригинальные Джим и Делла, принёсшие большие, но обернувшиеся бесполезными жертвы? А стали ли счастливее Джим и Делла эти, проведённые её рукой к совсем другой, чуть менее трагичной и чуть более бережливой концовке? Сколь ни думай и ни бейся головой о стены (метафорические или нет), ответ у каждого свой и разнозначный в зависимости от того, с какой стороны на короткий сюжет о двух влюблённых смотреть.       А стала ли счастливее и довольнее сама Фэйбелл, бросив вызов даже если выдуманным, но навязанным обстоятельствам и упрямо добившись своего? Здесь ответ уже чёткий и непоколебимый — стала. Даже если сейчас, как только она войдёт в марево света, это счастье быстро испарится под преподавательскими возмущениями и директорскими нотациями.       Скептично закатив глаза, она всё же уходит к приоткрытой двери, открывает её пошире и без всяких пауз делает шаг вперёд.       В конце концов, за финалом одной истории всегда скрывается начало следующей.