Лучше спросите Фэйбелл

      Красные цвета яркие и ударяющие по глазам, броские, заметные, привлекающие внимание, перетягивающие на себя весь фокус. Совсем не то, что нужно фее, действующей из тени, совсем не то, что укроет все твои тайны плотным полотном.       Но небу быть красным можно. Тёплым от солнца, раскалённым закатом, пульсирующим и переменяющимся, словно органы в теле, на которые смотришь изнутри. Небо живое, и мелкие вкраплённые звёзды на нём живые тоже; ледяные крошки-жемчужинки здесь, но мощные гиганты там, вдалеке, где вокруг них бесконечная чёрная пустота без единого звука на сотни световых лет.       Фэйбелл ступает босыми ногами по мягкому, чуть влажному песку — пальцы поджимаются, пятки вязнут глубже. Подол юбки хоть и приподнят её рукой, но всё равно лёгким шифоновым бризом касается земли. Бризом — потому что одежды на Тёмной Фее синие, голубые и зеленовато-бирюзовые, словно вызов и красному небу, и тусклой земле, и жемчужным крошкам звёзд.       У Тёмных Фей с синюшным подтоном кожа и магия в руках таких же лазурно-морских оттенков, как сейчас платье с лёгкой многослойной юбкой, и это — их цвета и их оружие, их способ затаиться во мраке, слиться с ночью и темнотой, внимание от себя отвести, чтобы всё-всё, что прячется под завесой тайны, сцапать в загребущие руки.       Но от красного неба Фэйбелл не прячется. Красному небу она подставляет лицо и голые до плеча руки, ныряет в бордовый сумрак и сквозь сумрак идёт, оставляя за собой следы босых ног на песке. Чуть поодаль впереди зеркало водной глади, а в вышине, там, куда никогда не сможешь долететь ни на каких самых сильных и выносливых крыльях, расчертила небосвод белёсая комета.       В красном цвете синюшной блондинке-фее оказывается удивительно хорошо. Перед глазами спокойный, почти бескрайний простор, мерно переливающийся, словно стучащее в ровном — тук-тук, тук-тук — ритме сердце. В этом просторе чувствуешь себя ничтожным — малюсенькой песчинкой под чьими-то ногами, капелькой воды в целом океане, скромной блёклой крошечкой в массиве небосвода.       Но чувствуешь мир. Он огромен и удивителен, соткан из параллелей и сходств, но так до ужаса разнообразен и богат, что кажется неисчерпаемым. Синюшная кожа, собирая красные отсветы безоблачного неба, впитывает мелкими порциями колоссальную энергию, силу природы, великолепие вселенной, открытые на этом просторе. Фэйбелл отпускает юбку платья и раскидывает руки в стороны, открываясь багрянцу раскрытого перед ней мира.       Небо живое, и она живая вместе с ним. У неё так же ровно — тук-тук — стучит сердце, дыхание — вдох и выдох — совпадает с дыханием бездны над ней, а в глазах отражается так же, как в водной глади чуть поодаль. Она творение вселенной тоже, потому может к ней обращаться, становиться с ней единой и себе самой напоминать, откуда в тебе сила и жизнь, откуда в тебе такой же бескрайний простор, как тот, что вокруг.       И вселенная отвечает. Позволяет отчерпнуть себя, как черпают из горного ручья путники, позволяет собой напитаться, как питаются талыми снегами полноводные реки, подпускает к себе и к тому великому, непостижимому и неподвластному, что происходит далеко позади небесного кармина, где-то среди вкраплённых на расстоянии сотни лет друг от друга гигантских жемчужинок-звёзд.       Лёгкие раскрываются шире, и вдыхаемый воздух кажется вкуснее и насыщеннее. Сердце будто вмещает в себя больше крови, активнее толкает её по венам, и та приливает к синюшному лицу, румяня его. В пустом желудке урчит, но урчит сыто — природой, свободой и самой жизнью. Фэйбелл встряхивает головой, давая вьющимся волосам подпрыгнуть за плечами, и прикрывает глаза. Она едина с этим бескрайним великолепием и в этом единстве чувствует себя — обновлённой, напоённой и прекрасной, как прекрасно любое дитя мироздания.       Поднимается лёгкий ветерок, и тонкий шифон сине-бирюзового платья колышется, ласково задевая краями влажный песок, в котором утопли босые ноги.