Пробуждение

*** — Хочешь посмотреть, что я придумал? — спрашивает Ксандр, когда я лениво приоткрываю глаза. Он все еще голый, я тоже. Я не хочу, чтобы он одевался. И да, я хочу посмотреть. — Да. Он выскальзывает из кровати, идет к компьютеру. Я чувствую, как опять шевелится член. И думаю, что он мог бы потрогать его снова. Губами. Или просто потрогать. Жмурюсь, отгоняя наваждение. Я не стану просить, он подумает, что я использую его. Как Новак. Нахожу джинсы и быстро натягиваю. Наверное, все же ему тоже лучше одеться. — Я нашел изображения ваших старых механизмов. Потом покопался в вашем языке, он похож на нашу джаву, думаю, я смогу разобраться, если поторчу с этим подольше, — он перелистывает страницы. Я усердно пытаюсь сосредоточиться на том, что он говорит. — Так вот, если немного переделать механизмы и написать подходящие программы, то можно снова заменить ими работников. Я хмурюсь, вдумываясь в его слова. — Но механизмы уже были. От них отказались. Сейчас ценится ручной труд. — Да, потому что ваши механизмы были, как бы это сказать… грубыми, — он усмехается, переключаясь между вкладками. — Я набросал кое-что, вот. Он мог бы быть таким. Выполнять более изящную работу. И меньше ошибался бы. Это только один вариант, совсем топорный, я потом еще поковыряюсь… Он что-то еще говорит, а я смотрю только на изображение, которое он мне показывает. Он не умеет рисовать, но принцип мне понятен. Я думаю, что смогу изобразить эту машину, дополнить те места, которые у него не получились. А потом найти тех, кто сумеет создать ее по этому плану. И если Ксандр действительно сможет написать программу… — Работники будут не нужны. — Да, — он смотрит на меня с довольным видом. — Но слуги… От них не откажутся… — Господи, Мило, на одной только нашей планете столько секс-работников, которые готовы пожить в комфорте у таких, как этот ваш Новак, за ту сумму, что он выкидывает за слуг на аукционе, я не понимаю, зачем все эти заморочки со стиранием. Я могу написать программу, будете по каталогу выбирать тех, кто пожестче любит. Он замирает, ловит мой взгляд. Я смотрю только на его губы. — Я хочу тебя поцеловать. — Поцелуй, — он кивает, едва заметно улыбаясь. Я накрываю его губы своими и, не долго думая, проталкиваюсь языком в его рот. У него необыкновенный вкус, я пропадаю. Но быстро возвращаюсь в реальность, потому что среди стонов слышу его хриплое: — Хочешь меня трахнуть? И каменею тут же. Боль. Страдание. Нет, я этого не хочу. — Нет. — Мило? — он отстраняется, заглядывает в глаза. Дышит часто раскрытым ртом. Улыбается вдруг. Чему он улыбается? — Ты боишься? — Нет. — Я не боюсь, я не хочу, я не Новак. — Я не Новак. — Ты не Новак, — он соглашается едва слышно. — Это больно, — я не могу оторваться от его глаз, странный огонь в них. Он усмехается, снова тянет меня к себе, и я поддаюсь. — Мне не будет больно, — он шепчет мне в губы. — Ты же не будешь делать мне больно. — Он плакал, — я все еще пытаюсь балансировать на краю пропасти. — Я не буду плакать, — он снова усмехается, едва касается губами моих, его голос будоражит каждый мой нерв. — Если ты обо мне позаботишься, — он хватает мою руку, мягким движением прижимает ее к своему животу, давит, направляя ниже. И все это время его лицо в миллиметрах от моего. — Ты ведь позаботишься? И это невозможно. Я сжимаю его член, уже идеально твердый. Мой собственный вздрагивает, охотно реагируя на тембр его голоса, на призыв его тела. Он теперь словно своей жизнью живет, и ему в его жизни тоже нравится Ксандр. — Говори, — я вжимаюсь носом в изгиб его шеи, шумно втягиваю его запах, — что я должен делать. — Найди что-нибудь, — он выдыхает каждое слово, зарывается пальцами мне в волосы, прижимая меня сильнее. — Чтобы скользило. Смазку. — Масло для хронозвука? Он отрывает меня от себя, вглядывается в мое лицо, словно пытаясь понять, серьезно ли я. Потом отрезает: — Нет. Другое. — Вазелин? — Пойдет. Я срываюсь в ванную. Спешу. Когда достаю нужный пузырек, остальные падают на пол, но я слишком тороплюсь вернуться, пока он не передумал. Потому что от одной мысли, что он может передумать, у меня все внутри сжимается неприятно. Он уже ждет меня в кровати, и я выдыхаю с облегчением. Присаживаюсь рядом, протягиваю ему пузырек, но он качает головой: — Нет. Ты. — Как? Он садится, берет меня за руку. Свободной отщелкивает крышку и щедро льет мазь мне на пальцы. Потом опять ложится и разводит колени в стороны. И смотрит на меня лихорадочно блестящими глазами: — Вставь. Сначала пальцы. Один. Медленно, — я киваю и тянусь к его промежности. — И можешь… поделать то, что ты делал. Губами. Я опять киваю и наклоняюсь к нему. Чувствую под пальцем его вход, он резко и плотно сжимается, когда я прикасаюсь. — Ты… сопротивляешься. — Это нормально. Вставь, — и я толкаюсь пальцем сильнее. Медленно, он просил медленно. Я накрываю губами влажно блестящую головку его члена. Он запрокидывает голову и выгибается в спине. — Боже… Мой палец входит глубже. Он такой теплый. И такой тесный. Я не представляю, как там поместится член. Но мне очень хочется ощутить им этот невероятный жар. Я забираю его член в рот глубже. Толкаюсь пальцем сильнее. Ксандр стонет громко и упирается обеими ногами мне в плечи. Плоть вокруг пальца вздрагивает, чуть расслабляясь. Я вставляю его до упора и замираю. Тихий, непрерывный стон срывается с губ Ксандра, его руки вцепляются в одеяло по обе стороны от бедер. Я отрываюсь от члена, приподнимаюсь, чтобы посмотреть на Ксандра. Он опирается на локти, светлые волосы падают на лоб, синие глаза темные и пристальные. — Что дальше? — Двигай теперь, — он выдыхает, снова откидывается на подушку. — И не прекращай… Что не прекращать, я догадываюсь сам. Снова накрываю губами головку его члена и на пробу провожу пальцем взад и вперед. Дыхание Ксандра прерывается с каждым крошечным моим движением. Я скольжу ртом по члену, каждый раз втягивая глубоко и выпуская полностью, чтобы смотреть на его лицо. Я заворожен игрой ощущений в его чертах — тем, как легкий укол сосредоточенности сменяется нарастающим шоком удовольствия. Он кажется мне неприкрыто уязвимым сейчас. Я о нем позабочусь. — Теперь… — он задыхается, его голос напряженный. — Добавь второй. Я не колеблюсь, добавляю, и теснота становится более ощутимой. Ксандр вскрикивает, резкий, прерывистый звук, его тело выгибается над матрасом. — Ксандр, я… — Не вынимай. Черт, Мило, не вынимай, продолжай… Я надавливаю сильнее, слышу, как у него перехватывает дыхание, тихий болезненный звук тут же поглощается более глубоким гортанным стоном, когда я глубже беру его член в рот. Бедра Ксандра начинают двигаться в беспомощном, прерывистом ритме, поднимаясь в мой рот и опускаясь на мои пальцы. Ему не больно. Ему приятно. Я нежно развожу пальцы в стороны, чувствуя, как он уступает. Я растягиваю его. Для себя. Эта мысль зажигательная. Мой рот не отрывается теперь от его члена. Я сосу его с нарастающим голодом, подстраиваясь под ритм моих пальцев. Ксандр — словно хронозвук, я играю на его теле руками и ртом, а он — прекрасная, извивающаяся музыка, которую я создаю. Он бормочет, потоком отрывистых, умоляющих слов. — Да… вот так… о боже, Мило… прямо здесь… не останавливайся… Его руки оставляют одеяло и запутываются в моих волосах, он не толкает и не тянет, просто удерживает. Из интереса я пробую согнуть пальцы, и Ксандр кричит, его спина так сильно выгибается, что я боюсь, что он может пораниться. Его хватка на моих волосах становится неистовой, почти болезненной. — Тут! Прямо там, блядь! Не убирай! Мило… — его голос срывается. Я держу пальцы прямо на этом месте, оказывая сильное, неустанное давление. Его брови изгибаются к переносице, взгляд полон отчаянной мольбы. — Вставь. Член. Я киваю. Осторожно убираю пальцы, Ксандр вздыхает, словно от потери. — Смажь тоже, — он произносит, не команда, просьба. — И медленно. — Ладно. Я мажу член, трачу сразу половину флакона, не обращая внимания, что проливается на простыню. Подношу член к промежности Ксандра, головка упирается в его вход. Я знаю, что будет невыносимо тесно. Гребаное чудо. Я толкаюсь. Сопротивление колоссальное, невероятное. Ксандр кричит, когда мой член борется за место внутри него. Это тугой, горячий, скользкий захват, невероятное давление. Наверное, ему все же больно, не может не быть. Даже мне больно. — Нет, — Ксандр резко хватает меня за предплечье, когда я вытаскиваю член. — Тебе не?.. — Нет. Просто… много. Подожди. Не спеши. И я возвращаюсь, вставляю член и замираю, оставляя внутри только головку. Глаза Ксандра зажмуриваются на долю секунды, прежде чем он снова их открывает. Они остекленели, зрачки расширены, но он не отрывает от меня взгляда. Я толкаюсь вперед. Его веки трепещут, но его взгляд прикован к моему. Мой толчок медленный, намеренный, мучительно постепенный, он заставляет нас застонать в унисон. Я наблюдаю за каждым микровыражением, мелькающим на лице Ксандра — легкая дрожь растяжения, ошеломленное изумление, резкий вдох, когда я погружаюсь все глубже и глубже, пока мои бедра не оказываются вплотную к его ягодицам, и я не вхожу до самого основания в его обжигающий, бархатный жар. Мы оба замираем, задыхаясь. Я погребен в огне ощущений, каждый нерв кричит. Его внутренние мышцы трепещут вокруг меня, бешеный, желанный пульс. Это чувство… все. Завершение. Близость. Понимание. Я словно точно знаю теперь, что дальше делать. Я пробуждаюсь. Я опускаюсь, пока мой лоб не упирается в его, наше дыхание смешивается. — Так? — Да. Так — хорошо, — он выдыхает, его голос наполнен благоговением. — Двигайся. Я отстраняюсь, медленно, с трудом отступая, от чего он стонет, его ногти впиваются в мои бицепсы. Затем я снова толкаюсь, на этот раз немного сильнее, задавая осознанный, глубокий ритм. Его глаза на секунду закатываются, прежде чем он снова переводит взгляд на меня. Его руки скользят по моим плечам, исследуя напряженные мышцы. Его прикосновения уверенные, они оставляют огненные следы на моей коже. Он не просто принимает это, как работники Новака; он участвует. Он требует меня. Это сносит мне крышу напрочь. Я хочу ему всего себя дать. Я медленно меняю угол наклона, ища ее, ту самую точку, от которой он сногсшибательно реагировал, когда я коснулся ее пальцами. Его дыхание сбивается – верный знак того, что я приближаюсь. Я смотрю на его лицо, завороженный, ожидая взрыва. Когда я нахожу ее, эффект мгновенный и абсолютный. Его глаза, прикованные к моим, расширяются от чистого, неподдельного шока. Его рот открывается в беззвучном крике. Все его тело взлетает, выгибаясь на койке, и только мой вес удерживает его. Резкая дрожь сотрясает его до кончиков пальцев на ногах. — Вот, — выдыхает он, слово вырывается срывающимся, хриплым звуком. — Боже, Мило… Я удерживаюсь, прижимаясь к этому месту глубокими круговыми движениями бедер. Я неумолим. Он — самое прекрасное, что я когда-либо видел. Мне нужно увидеть, как он снова разрушится на части из-за меня. Я хочу разлететься на куски из-за него. И он это делает. Связность его взгляда разбивается вдребезги, сменяясь ослепляющим, всепоглощающим удовольствием. — Не останавливайся, пожалуйста, пожалуйста, — он умоляет, его голос — прерывистая мелодия рыданий и стонов. Его руки летят мне на спину, на плечи, он цепляется за меня, пытаясь удержаться, пока я вхожу в него, каждый толчок направлен с убийственной точностью. Его член, зажатый между нашими животами, обильно соприкасается с моей кожей, создавая между нами скользкое, горячее месиво. Я скольжу рукой по его бедру, нащупывая. В тот момент, когда мои пальцы смыкаются вокруг него, все его тело напрягается. — Мило… — он всхлипывает. — Да, — я шепчу в его раскрытые губы. — Да, Ксандр. И это происходит. Неистовая, трепещущая напряженность сжимается вокруг меня, напрочь разрушая мою способность мыслить связно. Дыхание Ксандра становится резким, его безмолвный крик обретает голос — грубый, протяжный вопль, эхом отдающийся от стен квартиры. Его тело яростно изгибается, каждая мышца сжимается в жесткую дугу экстаза, пока его разрядка пульсирует между нами горячо и бесконечно. И это безумие неумолимо и молниеносно вытягивает из меня мою собственную кульминацию. С ревом я погружаюсь как можно глубже и отпускаю, мое зрение бледнеет, когда я выплескиваю свою энергию в его сжимающее тепло. Удовольствие – ослепляющий, сокрушительный взрыв, который, кажется, длится вечно, каждый импульс вырывает из меня новое надломленное рыдание. И мы лежим так какое-то время, спутанной, дрожащей кучей. Потом его рука находит мою, чуть сжимается слабо. — Понравилось? — он спрашивает тихо. Понравилось — это не то слово, нет в моем языке такого слова. — Я видел звезды. Ксандр улыбается с таким мечтательным пониманием, что я точно знаю — он тоже их видел.