Если бы я не встретил тебя.

«...было бы лучше, если бы я не встретил тебя». У Дазая всегда были проблемы с чувствами. Так повелось. Влечение, привязанность и, упаси боже, любовь — груз, мешающий дышать. Словно зараза, эти чувства отравляли, отупляли и в конце концов тянули на дно. Холодное и тёмное. Так почему сейчас так холодно? Потому что Осаму промок насквозь или он просто достиг этого самого дна? Острый взгляд голубых глаз из-под нахмуренных бровей должен был казаться грозным, но Дазай заметил в них панику. При попытке дотронуться она становилась почти осязаемой. Накахара остался глух к просьбам поговорить. Ничего не оставалось — связка со звонком опустилась в чужую ладонь, водительская дверь захлопнулась. Дазай нахмурился, провожая взглядом расплывающиеся в дожде огни стоп-сигналов чёрной «тойоты». «Как всё до этого дошло?» Для начала стоило задушить бурлящую внутри злость. Осаму злился на Чую, и парадокс заключался в том, что рыжий не понимал причины. А она лежала на поверхности. Видимо, Накахара был непроходимо туп. После того как Чуя сбежал из квартиры Одасаку, Дазай места себе не находил. Звонок в полицию не помог: Осаму явно не рассчитывал, что его пошлют при попытке заявить об исчезновении. На этом приключения не закончились: Дазай добрался до ближайшего отделения, где был послан повторно — в более грубой форме. Как результат — дебош и возможность поразмышлять о жизни за решёткой. Благо наутро Ода и Анго вытащили его и отпоили кофе. Сакагучи нервно ёрзал под пристальным взглядом. Он чувствовал себя виноватым, хотя причин для этого не было. — Мы не обсуждали ничего конкретного. Так… работу, начальство. Потом он ушёл. Сказал, что за сигаретами, а я, кажется, отрубился. Вот и весь рассказ. Как из него понять причину побега? А Дазай не сомневался — это был именно побег. Чуя прочёл сообщения, зашёл на свою страницу в соцсетях, но не удосужился ответить даже короткое: «Жив. Отъебись». К волнению добавился гнев. Паршивое чувство, мешающее трезво соображать. Размышляя о злополучном вечере, Дазай медленно покинул двор, направляясь к бизнес-району. Мокрая ткань плаща хлестала по ногам при каждом шаге, будто в такт мысли: «Вот она, твоя новая реальность». — Да, выглядит довольно убого, — тихо пробормотал он, криво усмехнувшись. Дождь не прекращался, а казалось, только набирал силу. В ботинках неприятно хлюпало — неплохой предлог заскочить в ближайшее кафе, чтобы обсохнуть и обдумать произошедший пиздец. Официантка бросила на него сочувствующий взгляд (или Дазаю просто почудилось). Он отказался от меню, попросив только кофе со сливками. Когда чашка оказалась на столе, Осаму обхватил ее ледяными пальцами. Взгляд безучастно скользил по серой улице, где люди под зонтами спешили по делам. Мыслями Дазай унёсся в август, когда главной головной болью было сочинение отмазок за опоздания. В тот вечер, когда его жизнь сделала крутой оборот. «Что ж, если Чуя не хочет объясняться — я разберусь сам». Первая встреча с Чуей больно ударила по Осаму. Казалось, он прошёл все стадии принятия своей бисексуальности: от попыток оправдать себя, сбежать от мыслей до гордого «да, чёрт возьми, я хочу этого парня себе». И пускай сомнений хватало, они касались лишь самого Дазая, но никогда — Чуи. Осаму просто принял факт — Накахара тоже бисексуал. Но что, если Чуя понял, что ошибся? Что, если для него всё это «слишком»? Эту мысль Дазай отложил в сторону как одну из вероятных причин. Было неприятно. Особенно теперь, когда в нем взыграли чувства, которые он всегда считал прерогативой слабых. Иногда Дазай позволял себе поиграть в эту мишуру — давал очередной «возлюбленной на ночь» почувствовать исключительность. Изображал восхищение, получал в ответ робкие улыбки. Томно нашёптывал комплименты, про себя отмечая, что не верит ни единому слову. Осаму умел быть галантным, и это почти всегда гарантировало путёвку в постель, но оказывался он там уже заебавшимся от всех этих игр. С Чуей всё вышло иначе. Впервые было страшно вступать в игру, и впервые азарт бил в голову с такой силой, что Осаму не мог не поддаться — нырнул в рыжее пламя с головой. И будь он проклят, он впервые не заигрывал, а чувствовал по-настоящему. Сомнения разбились вдребезги в фойе бизнес-центра. Развеялись по ветру в парке, где стакан кофе согревал ладони, а в воздухе витал аромат прелой земли и табака. Растворились на языке в баре, где Чуя пылко отвечал на поцелуй. С того момента Дазай больше не сомневался: он способен желать кого-то так сильно, что остальной мир переставал иметь значение. Ему хотелось доверять. Хотелось — пусть не сразу — обнажить все страхи. Ему так многого хотелось: варить этот долбанный кофе по утрам, получать тычки под ребра за глупые шутки, перебирать пальцами медные пряди и тонуть в ясности голубых глаз, когда из них исчезал стальной блеск. В голове киноплёнкой проносились дни, проведённые с Чуей: прогулки по набережной, готовка с шутливыми перепалками и «рукожопством» Осаму, просмотр идиотских фильмов — где их поцелуи были куда интереснее сюжетов. Дазай рос с убеждением, что не создан для близости, но рыжий демон ловко всё перевернул. Ещё в баре Осаму стал зависимым, а под джаз окончательно утвердился в нежелании «слезать» с этой рыжей дури. «Рыжая дурь. Надо переименовать его в телефоне», — слабо усмехнулся Дазай, допивая остывший кофе. Смартфон вибрировал — Куникида забрасывал нерадивого подчинённого гневными сообщениями. Как жаль, что Дазаю было похуй. Отправив в ответ нелепый стикер, он включил режим полёта и заказал ещё чашку. Он не уйдет отсюда, пока не поймет причину. Мысль о том, что Чуя «ошибся в ориентации», больше не казалась убедительной. Дазай уже понял: Накахара маскирует неуверенность агрессией, но в остальном он был максимально открыт — в радости, злости или возбуждении. Чуя не стал бы терпеть в доме человека, к которому ничего не испытывал, и уж тем более не делил бы с ним постель. Понять бы ещё, упрощает это ситуацию или нет. Сонная официантка принесла свежую порцию. В этот раз на блюдце лежал шоколадный квадратик в золотистой фольге. Видимо, сочувствие во взгляде девушки ему не привиделось. Дазай благодарно улыбнулся и спрятал шоколадку в карман — вручит Куникиде, может, тот будет меньше орать. На улице всё так же было серо и тоскливо. «Достаточно ли веская причина, чтобы не идти в офис?» — Дазай прикинул последствия и отправил Доппо старую заготовку: фото градусника с высокой температурой, сделанное года полтора назад. Следом попросил выслать на почту документы по кейсу Ивасаки и снова включил режим полёта. На тот момент Дазай был уверен в одном: их чувства взаимны. Он не настолько придурок, чтобы не считывать реакции Накахары. Рыжий определённо получал удовольствие от их вечеров. Однако иногда в глубине голубых глаз мелькало нечто похожее на страх — ложилось тенью на красивое лицо и тут же исчезало. Так быстро, что Осаму не был уверен, не почудилось ли ему. А затем случился тот вечер. Что могло послужить спусковым крючком? Возможно, не стоило скрывать от Чуи, что друзья не в курсе его новых предпочтений, и устраивать этот «сюрприз». Накахара выглядел напуганным и… милым. Дазай никогда и не заявлял о себе как о гуманисте, но всё же старался поддержать парня, и тот не сбежал. Да, было неловко, но они справились, и вечер шёл хорошо. Пока Осаму и Одасаку не ушли на балкон. Вот тогда что-то случилось. Виновность Сакагучи, хоть и неохотно, Дазай отмел. Значит, проебался именно он. От круговерти воспоминаний уже откровенно подташнивало, но чутьё подсказывало: он вот-вот докопается до сути.

***

Накахару Чую многие считали воплощением огня. Яркий, притягательный, опасный в своей непредсказуемости. Но Чуя был обычным человеком. Со своими слабостями, страхами и скрытым за броней ранимым сердцем — наивным и искренним. Ох, как же эта чертова искренность порой мешала! Чуя совершенно не умел притворяться. От природы эмоциональный, он плохо маскировал внутреннее состояние. Если Накахара был не в духе, но старался демонстрировать обратное — выходила «морда кирпичом», в общем, не слишком убедительно. Выруливая с парковки MoriMoto, Чуя старательно отгонял мысли: и тоскливый образ Осаму, и собственные слова, пропитанные ядом, и хмуро-сочувственный взгляд Огая. — Выглядишь неважно, Чуя-кун. Почему бы тебе не отдохнуть пару дней? На носу Токио, нужно, чтобы ты был в форме. Работа оставалась единственным шансом скрыться от реальности, но Мори не мог позволить ему распугивать и без того немногочисленных клиентов. Видимо, утром что-то существенно изменилось в ауре обычно спокойного менеджера — сотрудники инстинктивно шарахались прочь, пока тот шёл в кабинет босса. Да рыжий и сам осознавал: функционирует он сейчас чисто на энергии злости. Но что теперь делать? Возвращаться в квартиру, где каждый угол напоминал о Дазае? Податься ему было некуда. Мысленно Чуя прикинул варианты, но всё свелось к банальному «напиться». Выносить это дерьмо на трезвую голову он был не готов. Оплетка руля под стиснутыми пальцами жалобно поскрипывала, но парень этого не замечал. Как и шума дворников, гонявших воду по стеклу, или суеты города, живущего в бешеном ритме. «Тойота» плавно скользила по мокрому асфальту, напоминая водяную змею. Чуя свернул на перекрестке и притормозил у супермаркета. Конкретного плана не было — он действовал на автопилоте. Машинально совершил покупки, вернулся в салон, потянулся за сигаретой. К потолку взвился сизый дым. Из приоткрытого окна доносился гул клаксонов и шорох шин. Это немного успокаивало, хоть задушенные чувства всё ещё клокотали внутри. В квартире было слишком тихо. Уже с порога мнимое спокойствие окончательно стекло с лица. В каждом движении сквозила нервозность. С глухим стуком опустился на стол пакет с продуктами, Чуя ногой отпихнул мешавшийся стул. Всё было не так на этой кухне. Здесь было слишком светло, не пахло утренним кофе, не была припрятана за микроволновкой грязная чашка. Пусто и раздражающе чисто. Оборона мозга начала слабеть. Чуя плюнул на условности: в бокал плеснуло красное, купленное ещё в прошлом году. — И похуй, что нет и полудня. Потягивая вино, рыжий закурил прямо на кухне. Глаза лениво пробежались по списку диалогов, когда пришло новое сообщение. Ширасэ. Смысл текста дошел не сразу. Чуя перечитал его несколько раз, пока наконец не разразился сиплым хохотом. Ну что за сюр! Телефон зазвонил почти сразу. Всё ещё сотрясаясь от смеха, Накахара принял вызов: — Я просто в ахуе. — Я тоже, — выдохнул Чуя. — Не понимаю, где и что мы проглядели. Он ничего тебе не говорил, да? Ответа не последовало. Должно быть, Буичиро был занят дыхательной гимнастикой. — Я умываю руки, — устало произнес Ширасэ. — Если эта сучка снова искромсает его жалкое сердечко — пусть даже не приходит плакаться. Буичиро топорно врал, и оба это понимали. Чуя разделял его разочарование: Ширасэ угрохал немало сил, чтобы не дать Тачи скатиться в депрессивную яму. — Выходит, всё пройдёт как в старые добрые? — усмехнулся Чуя и сделал глоток. — Сам понимаешь — не будет как раньше. У меня к ней и крупицы уважения не осталось. — Помнится, ты говорил, что она неплохая, — хмыкнул Накахара, припоминая их прошлый разговор. — Да. Но тогда мне ещё не приходилось гнать Тачи в ванную силой, чтобы он пришёл в человеческий вид. Я не выливал в раковину литры бухла и не выслушивал часами, как ему хуево. С каждым словом голос Ширасэ становился громче, почти срываясь на крик. Накахара не знал, как его успокоить. Он и сам пребывал в лёгком ахуе — этот день однозначно претендовал на звание худшего в жизни. К счастью, Буичиро справился с собой и сменил тему: — Обрадуй меня. Скажи, что Мори тебя уволил. Рыжий впервые за день улыбнулся — искренне, хоть и слабо. — Боюсь, огорчу тебя. Кстати… — Чуя сделал паузу. — Мори-сан назначил мне премию после сделки с автопарком. — Да ну? Не может быть, — саркастично фыркнул Ширасэ. — Ещё как может! И скоро у тебя прибавится работы. Накахара замолчал, ожидая, когда до приятеля дойдёт смысл намёка. Когда тот удивлённо булькнул в трубку, Чуя довольно прищурился. — Нет, я не верю. Ты серьёзно? — получив утвердительное «угу», Ширасэ пару секунд молчал, а затем выдал с оттенком гордости: — Сука. Ну ты и жук, Чуя! Уже выбрал что-то? — Пока нет, — честно ответил рыжий. — И ещё не сказал, что согласен. — Да ты охренел! Тебя что, Мори ещё и уламывает принять тачку?! — Типа того. Они проговорили ещё немного. Буичиро подначивал выбрать «Бентли» или «Порше», обещая свести с лучшими мастерами по тюнингу. Вскользь коснулись поездки, но Ширасэ быстро раздражился, и разговор закончился неловким: «Ты в порядке?» и «Да, в норме». Чуя был далёк от нормы. Он пребывал в режиме сраной Бриджит Джонс: бездумно листал видео, жевал сладости и запивал вином прямо из горла, забыв про бокал. Он успешно избегал скоблящих нутро мыслей, но когда бутылка опустела, а взгляд поплыл — сознание начало сдавать позиции. Сложно было понять себя, когда никогда не испытывал подобного. Чуя был просто растерян: хотелось позвонить Дазаю и вывалить всё, что он подавлял с утра. Что именно — хуй знает. Он не хотел разбираться в одиночку. Ему нужно было чужое тепло. Нужен был Дазай. Прижаться к нему или влепить по роже — неважно, лишь бы тот был рядом. И одновременно Чуя хотел никогда не встречать Осаму. Забыть звук его голоса, мягкость кожи и нежность рук. Уж лучше выкорчевать это из груди, чем чувствовать себя так… жалко, пьяно, с кашей в голове. На автопилоте Чуя обошел квартиру, плотно зашторивая окна. Сбежать не получилось, так что вариант отгородиться казался неплохим. Тишина всё ещё давила на уши, и Накахара начал осыпаться. Первые сожаления оформились в тумане разума: «Нужно было дать ему договорить. Хоть раз наступить на горло гордости и заткнуться». — Да мне не всрались его жалкие оправдания, — вяло пробормотал Чуя и усмехнулся. — Зашибись. Не хватало ещё начать говорить с самим собой. «Что поделать, если ты никого, кроме себя, не слушаешь. Сбежал, отключил телефон — очень ответственно! И после этого смеешь обижаться, что твоё поведение назвали ребячеством?» Чуя нахмурился. Ему не нравился этот собеседник, клюющий мозг изнутри. Прихватив вторую бутылку, он завалился на диван. Глоток, второй — голос внутри продолжал глумиться. Накахара не выдержал: — Хорошо! Ладно. Он имел право злиться. Да, я поступил глупо, и у Осаму были причины для беспокойства. Сбегать пьяным в ночь не было в новинку, но то случалось в подростковые годы, когда его не сковывали обязательства. А сейчас? Какую ответственность он нёс перед Дазаем, если отношений «не существовало»? Осаму не хотел обременять себя этим дерьмом — так почему Чуя должен был? «Ты просто идиот», — устало заключило подсознание и замолчало. Это нервировало ещё сильнее. Накахара малодушно надеялся, что внутренний голос подскажет решение, поможет разобраться в чувствах. Но он снова остался в тишине, вынужденный вариться в собственной гордыне. В помутневшем сознании набатом зазвучали слова — голосом Осаму, хотя тот их никогда не произносил: «Знаешь, мне было просто любопытно — каково это, спать с парнем?» «О, Чуя, с тобой восхитительно! Так мило, что ты ждёшь меня с ужином и вином, готовый исполнить любую прихоть в постели. Будь у тебя хвост — вилял бы им, как заведённый!» «Нам просто удобно друг с другом. К чему всё усложнять?» Отвратительно. Галлюцинации казались такими реальными, что в глазах защипало. — Это просто ебаный бред, — сквозь зубы процедил Накахара. Почему подсознание заткнулось именно сейчас, когда стоило дать ему оплеуху и приказать перестать накручивать? Расфокусированный взгляд упёрся в удручающе безмолвный прямоугольник телефона. Порыв был прост: позвонить. Поговорить. Услышать голос и усталое заверение, что всё в порядке, что Осаму больше не злился. Дрожащими от волнения пальцами Чуя нашёл нужный контакт. Он матерился, когда не мог с первого раза вытащить его из чёрного списка. Дыхание замерло с нажатием кнопки вызова, сердце гулко отдалось в горле. Секунда, две — пропущенный удар. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

***

Давящая серость медленно рассеивалась. Небо ещё затягивали грузные тучи, но на землю пробился первый луч солнца. Он-то и разбудил Дазая, примостившись прямо на лице. Осаму недовольно заёрзал, отвернулся к спинке дивана и зашёлся кашлем. Видимо, карма существовала и наказывала его за постоянное вранье Куникиде. Либо не стоило вчера часами бродить под дождём. Дазай, впрочем, не хотел верить ни в кару, ни в собственную глупость. Люди — странные создания. Высшее звено пищевой цепи, но как легко они забывали об инстинктах, стоило случиться какой-то херне. Погрузившись в раздумья о размолвке с Чуей, Дазай игнорировал и кусачий холод, и усталость с голодом. Он не спал почти двое суток. Вернувшись вчера в пустую квартиру, Осаму просто рухнул на диван в гостиной, забывшись беспокойным, но необходимым сном. С наступлением утра он едва ли чувствовал себя отдохнувшим: голова раскалывалась, горло саднило, а судя по нарастающему ознобу — начиналась лихорадка. — Просто изумительно, — прохрипел Дазай, тяжело переворачиваясь. Сесть оказалось непросто: от любого движения в голове будто взрывалась маленькая граната. Конечности ломило. Осаму инстинктивно закутался в плащ, местами всё ещё влажный. Засыпать в мокрой одежде было не слишком умно, но, справедливости ради, вчера Дазай был не в силах даже моргать. Сегодня подвигом казалось само дыхание. Осаму никогда не умел о себе заботиться. Всё свелось к вялому переодеванию и безвкусному чаю с царапающим горло бутербродом. Прагматичный ум нашёл пользу и в этом: стоило сделать свежее фото для будущих отмазок. Вид был подходящий: бледное лицо, покрасневший нос, впалые глаза с тёмными кругами и всклокоченные волосы. Икона всех чахлых. Но сначала — еда и лекарства, если они, конечно, найдутся. Аптечка в доме Осаму называлась так только потому, что так было принято. По сути, это была просто коробка для хранения бинтов, пластырей и антисептика. Под залежами марли отыскался один пакетик жаропонижающего; срок годности вызывал опасения, но дорогу до аптеки Дазай явно бы не вывез. Порошок растворился в стакане. Изображение на упаковке заверяло, что пахнуть должно цитрусом, но Осаму не чувствовал почти ничего. Кровать в спальне казалась огромной и слишком холодной без Чуи, поэтому Дазай утащил на диван подушку и одеяло. Задёрнул шторы, чтобы ни один надоедливый луч не проник в импровизированную палату. Об идее с селфи он вспомнил, только когда завернулся в одеяло наподобие гусеницы. Рука свесилась с края, лениво нашарила телефон и поднесла к лицу. — Черт… как не вовремя…

***

С отсутствующим видом Осаму помешивал разбухшие хлопья в миске. Неаппетитная кашица с мокрым шлепком ударялась о бледную массу. Снова и снова. В соседней комнате мать гневно шипела в трубку; до подростка долетали отдельные слова, выплюнутые с визгливой интонацией. Дазай морщился, хоть та и говорила тихо. Он бы с радостью ушёл прямо сейчас, но терпеливо ждал, пока она вдоволь наунижается и уйдёт на работу. «Если уйдёт», — мысленно поправил он себя и снова зачерпнул ложкой. Иногда маленький Осаму испытывал нечто вроде зависти, когда одноклассники рассказывали о семейных пикниках, походах в музеи или кино. Простые прогулки в парке казались ему чем-то невероятным. «Почему в их семье всё сложилось иначе? Почему отец ушёл и теперь лишь изредка, от нечего делать, слушал эти отчаянные тирады по телефону? Почему мать топила тоску в бутылке? Почему он сам?..» — Почему ты ещё здесь, милый? Миюки выглядела ужасно уставшей. Она снова плакала, и хоть на губах застыла тонкая улыбка, смотрелось это неестественно — мешали напряжённые мышцы лица. Осаму затолкал в рот липкую массу, проглатывая её вместе с вопросами и разочарованием. В этом доме было слишком много притворства. — Сегодня зачёт по физкультуре. Накагава-сан опять будет обзывать меня дохляком. — Это не повод прогуливать, — строго сказала мама, но лицо ее смягчилось. «А у тебя есть веский повод не появляться на работе целую неделю?» — подумал Осаму. Вопросы, вопросы… Их было слишком много, но ответов не давали. Да это и не важно — Дазай давно всё понял. Они вместе вышли из дома, прошли квартал, играя в «угадай, о чем я думаю». Конечно, Осаму выигрывал. Не потому, что называл правильный ответ — мать вовсе не думала о кошке на ступенях ателье. Просто он знал, о чем она думала на самом деле. — Ты такой умница, Осаму! — она рассеянно потрепала его по волосам. — Так… теперь моя очередь. Задумываясь, она забавно морщила нос. В уголках глаз появлялись мелкие морщинки, и Осаму на мгновение это показалось милым. Как и то, с каким детским любопытством мама заглядывала ему в лицо, будто и вправду надеялась найти ответ. Осаму улыбнулся ей своей новой мягкой улыбкой — той, что так нравилась ей и которую ненавидел он сам. — Кажется, я догадываюсь, — хитро протянула она. «Правда? Мне жаль, но ты не сможешь разгадать. Даже я не смогу». Дазай насмешливо выгнул бровь, зная, что Миюки примет это за интерес. — Готова поспорить, ты думаешь о тех булочках с крабовым муссом, которыми нас угощала Цухико. Дазай улыбнулся чуть шире. Мама снова коснулась его волос, и юноша почувствовал, как мелко подрагивают её пальцы. Ужасно. — Я для тебя открытая книга, мам. На короткое мгновение Осаму утонул в объятиях матери, прежде чем их дороги разошлись. Он отправился в школу, где снова сдал зачёт на отлично. А мать сделала крюк, зашла в обшарпанный магазин, где ещё закрывали глаза на растущий долг, взяла бутылку самого дешёвого саке и вернулась домой. День выдался неплохим. Дазай уступил другу в подтягиваниях, но зато стал лучшим в прыжках и беге. Накагава-сан был доволен, даже предложил записаться в секцию, но Осаму, естественно, отказался. Уроки пролетели незаметно, а после они с Одасаку отправились в парк. Петляя по дорожкам, свернули на узкую тропку и брели вглубь, раскуривая дешёвые сигареты. Сакуноске рассказывал о старой школе, о родителях и переезде в Йокогаму. Дазай внимательно слушал, иногда перебивал вопросами — забалтывал друга, чтобы не пришлось рассказывать о себе. Ода был отличным рассказчиком, говорил неторопливо, вставляя шутки. Больше всего Осаму увлекли истории о старой овчарке Сакуноске — у Дазая никогда не было питомцев. Дом… Подросток не заметил, как пролетело время. Переступив порог квартиры, он почувствовал, что оно и вовсе остановилось. Потяжелевший от напряжения воздух оседал на коже, забирался в лёгкие, сжимая их. Инстинкты проснулись и кричали: «уходи», но Осаму шагнул в тёмный коридор. Вдохнул глубже — пахло гарью и перегаром. В пустой спальне работал телевизор, а сама мать, сгорбившись, сидела за кухонным столом и немигающим взглядом сверлила стену. Заметив сына, женщина криво улыбнулась, но в стеклянных глазах не было и намёка на теплоту. Только тёмная пустота. — Где ты был? — спросила она. Осаму прислонился плечом к косяку, оглядывая мать и устроенный ею на кухне беспорядок. Он молчал, давя в себе упрёки, и тускло улыбался. — Прости, что задержался… — Меня не интересуют извинения, Осаму, — резко перебила она. — Где ты шлялся? Под этим взглядом было неуютно. Так, наверное, чувствовала себя мышь, настигнутая змеёй — заворожённая моментом неотвратимости. Фигура матери едва заметно покачивалась, делая ее еще больше похожей на рептилию. «Руки больше не дрожат», — подметил подросток и откашлялся. — После занятий прошёлся с другом. Он перевелся к нам в этом году и… — Зачем ты мне лжешь?! — ладонь с силой ударила по столу. — Какой ещё к черту друг?! — Я ведь и рассказываю тебе, мама, — устало ответил Дазай. Он знал, что разговор ни к чему не приведёт, но зачем-то продолжал: — Он переехал сюда с семьёй в этом году. — Ты же понимаешь, что он просто смеётся над тобой? Понимаешь? Лицо Миюки исказилось в подобии ядовитого сочувствия. Она прислонилась к стене, сложив руки на груди в ожидании, когда сын признает её правоту. Но Осаму сделал то, чего делать не стоило. Он брезгливо поморщился и заговорил с ней так, как говорил только он: — Зачем ты так? Ты ведь совсем не знаешь Оду. Почему во всех ищешь только плохое? — Дазай повысил голос. Он понимал, что будет хуже, но не мог остановиться. Внутри пищал тонкий голосок: «Замолчи! Она разозлится». Но разве он не имел права злиться в ответ? Ода говорил, что имел. — Зачем пытаешься убедить меня в этом? — Потому что ты никому, кроме меня, нахрен не нужен! — закричала Миюки. Её пальцы впились в край столешницы; она медленно поднялась. Ткнув острым ногтем в грудь сына, она перешла на злобный шепот, от которого Дазай почувствовал реальную угрозу: — Мелкий неблагодарный ублюдок! Я всю жизнь положила, чтобы защищать тебя, а ты… Ничуть не лучше папаши! Решил так же, как он, бросить меня?! Осаму отвёл её руку. Поддел пальцами край марли на запястье, обнажая светлые полосы рубцов, и неприязненно выплюнул: — Это ты называешь заботой? От чего пыталась меня защитить, туша об меня сигареты? Надрезая кожу лезвиями? Скажи мне! — Не смей так со мной разговаривать! В голосе матери слышалось изумление, смешанное с ужасом. Дазай никогда не перечил ей. Чувствуя, как ладонь сына крепко сжимает её запястье, и видя полыхающие гневом глаза, женщина испугалась. Осаму усмехнулся и отпустил её руку. —  Поговорим, когда протрезвеешь, — устало заключил он. Это была ошибка. Он знал об этом, но в ту секунду просто хотел уколоть посильнее. Сработало. Лицо Миюки так покраснело, что сосудистая сетка стала почти не видна. Он слышал, что алкоголь замедлял реакции — в будущем Дазай не раз убедится в этом лично. Но почему сейчас Миюки нарушила биологический закон? Осаму не успел заметить, как в её руке оказались кухонные ножницы, как рука взмыла вверх и резко опустилась. — Ничтожество! Острая боль пронзила плоть справа, под ключицей. Горячая кровь мгновенно залила школьную форму. Осаму вскинул руку — хлесткий удар обжег щеку матери. Отшатнувшись, женщина ударилась о край стола и сползла на пол. Подросток почувствовал, как начинает неметь рука. Зажимая рану с торчащими из неё ножницами, Осаму бросился в спальню. Захлопнув дверь, он подпер её стулом. Каждое движение вызывало жгучую боль — казалось, сталь проникает всё глубже, разрезая нервы и плоть. Пол окропило красным; под курткой стало мокро и жарко. Правая сторона тела почти потеряла подвижность. — Вот черт, — Осаму зажмурился, на пробу потянув за пластиковые кольца. Схватив с кровати футболку, он зажал её зубами и потянул снова: — Мгхм! Рана тошнотворно зачавкала, кровь толкнулась наружу. Секунды растянулись в вечность, на лбу выступил холодный пот. — Блять! — прохрипел Осаму, с силой прижимая ткань к плечу. Окровавленные ножницы полетели на постель. Дверь уже сотрясалась от ударов. — Открой эту долбанную дверь, Осаму! Слышишь?! Открой! — рычала Миюки, колотя по хлипкому дереву. Да какого хуя всё сложилось именно так? Дазай никогда не ныл. Не сетовал на то, почему другим дарят щенят и возят в Киото, а он выносит на помойку пустые бутылки, прячет под бинтами «художества» матери и почти не помнит отца. Он просто хотел хотя бы раз почувствовать себя нужным. Счастливым. Но в их доме не знали, что такое счастье, и некому было научить этому маленького Осаму. Иногда он чувствовал свою «нужность», только когда мать срывала на нем злость. Было страшно. И больно. Но в то же время Дазай ощущал нездоровое удовлетворение: он был нужен ей, без него она бы не справилась со своей болью. Но так больше не могло продолжаться… Миюки всё так же колотила в дверь, выкрикивая ругательства. Обхватив рукоять ножниц, Дазай поднялся и пнул стул, отшвыривая его в сторону. Мать изумленно уставилась на залитого кровью сына, будто и не прикладывала к этому руку. Она открыла рот, но не издала ни звука — застыла, глядя на выставленный вперёд острый конец, окрашенный в алый. — Сейчас ты уберёшься с порога или я позвоню в полицию, — голос Осаму был ровным и ледяным. — Попытаешься дотронуться — клянусь, я всажу это дерьмо тебе в глотку. Поняла? — Осаму… В бесцветных глазах застыли сожаление и страх. Пелена безумия спала, явив потерянную женщину, но Осаму устал. Он не был в ответе за неё, за её поступки и жизнь. Любовь, доверие — да, эти чувства могли сгубить. А ещё Дазая могла сгубить жалость. Хорошо, что ее не осталось. И плевать, что угроза была пустой — Миюки никогда не знала настоящего Осаму. — Убирайся.

***

Нарастающий стук заставил вздрогнуть. Приподнявшись на локте, Дазай обессиленно рухнул обратно на подушки. Было темно. Плотные шторы не пропускали даже свет уличных фонарей, и на мгновение эта темнота напугала. «Просто кошмар. Успокойся», — приказал себе Осаму, закрывая взмокшее лицо ладонью. Голова кружилась, к боли добавилась тошнота. — Просто охуенно, — прохрипел Дазай и снова вздрогнул. Стук повторился. Не отголосок сна, не галлюцинация. Кто-то настойчиво ломился в его дверь. — …вай, …ок! — неразборчиво донеслось из коридора. Снова удар. Кажется, ногой. Дазай поднялся, пошатнулся, согнулся от спазма. — Ну и пошёл ты! — рявкнули за дверью. Осаму рванулся на знакомый голос, но вместе с ним рванулось и содержимое желудка. Рухнув на пол, он зашёлся в приступе рвоты. Горло обожгло кислотой. Спазмы накатывали один за другим, пока стук в дверь наконец не прекратился.