Краденый лёд

      Когда-то в Италии Анна проснулась от солнечных лучей, пробивавшихся сквозь тёмные венецианские жалюзи. Голый мужской торс прижимался к её обнажённому животу. Не открывая глаз, она потянулась к этому объятию, чтобы хотя бы на миг почувствовать безопасность, которой у неё никогда по-настоящему не было.       Пауло был на несколько лет старше: высеченный, смуглый аполлон с жёсткой линией челюсти и такой же жёсткой манерой. Его чёрные непокорные кудри падали на лоб, а густые, чуть жёсткие брови придавали лицу мужественное, породистое выражение. Джентльмен — даже после алкоголя. Привлекательный — и благодаря грубоватости, и вопреки ей. Тот, с кем она вполне могла бы осесть в роли «последней жены» богатого финансиста, нефтяного магната или владельца виноградников.       Флиртовать, дразнить, подсовывать коктейль из виски и рогипнола было нетрудно. Приглашение «к нему» последовало само собой.       Анна знала, что «к нему» на самом деле означает родительское поместье. Знала, что именно там висит картина Джамбаттисты, которую она искала несколько недель. Знала, что добыть её проще всего, раздвинув ноги перед красивым, вспыльчивым, горячим итальянским первенцем.       Но она не раздвинула. Не по-настоящему. Наркотик избавил её от необходимости принимать всё до конца. Она ласкала, ублажала, иногда брала в руку обмякшие члены сильно пьяных или накачанных мужчин — ради дела, ради цели. Реже — делала то же самое с женщинами. Но до настоящего вторжения, до разрыва и порчи дело никогда не доходило. Да, она исполняла этот танец, но никогда не теряла контроль настолько, чтобы кто-то смог взять её силой и украсть самое драгоценное.       Её тайное место оставалось зарезервировано под собственные пальцы и несколько съёмных душевых леек — пока неясно, до каких пор.       Или до кого.       Хотя завоевания не оставляли её совсем холодной. Ханс учил её смешивать химию: винные связи и аферы сделали его чувствительным к точным дозам. Он объяснял, сколько нужно подмешать двухсотсорокафунтовому гиганту, чтобы тот ничего не запомнил. Поэтому мужчины и женщины, хоть и одурманенные, всё равно лапали, тёрлись, толкались. Когда она ощущала твёрдый член сквозь брюки, её невольно передёргивало. Когда тяжёлые груди тёрлись о ткань, она старалась не дать соскам выдать её под кружевом лифчика.       Анна явно не была невосприимчивой к человеческому телу. Она изучала искусство, часами рассматривала муз на холстах — объекты желания художника. Иногда думала: а вдруг однажды она полюбит кого-то так сильно, что превратит его в шедевр. Хотела и этой эмоциональной высоты, и физической.       Но возбуждение — возбуждением, а девственность она не собиралась разменивать на быстрый перепих с одурманенной целью.       Обычно она доводила дело до конца, потом брала пару выходных. Гладила себя внизу. Пила много водки (ту, что со вкусом торта, приторно-сладкую). Царапала грудь. Кончала, глядя на картинку без лица. Потом зарывалась в подушку и плакала. И повторяла снова. Мечтала, чтобы кто-то поцеловал её, ответил взаимностью и прошептал её настоящее имя — прямо в губы.       В первые годы, когда кровь на бёдрах заставляла её часами гуглить всё подряд, а облегчение от мастурбации пугало своей силой, ей казалось, что она проклята. Юная и наивная, без единого человека рядом, кто мог бы что-то объяснить, она ночами задыхалась от чувства вины в тех роскошных гостиничных номерах, всякий раз, когда её рука скользила между ног. Но она справлялась. И теперь, всё ещё целая, всё ещё не тронутая, несмотря на «карьеру», она знала: у неё есть козырь в рукаве. Чит-код в заднем кармане. То, что можно пустить в ход, если придётся.       Она прекрасно знала, что ей невероятно повезло.       Не то чтобы Анна собиралась продавать свою девственность.       Не то чтобы она, по правде говоря, никогда этого не обдумывала.       Не то чтобы она не научилась управлять своими желаниями.       Не то чтобы она не использовала собственную сексуальность в аферах.       И уж точно не то чтобы она не признавала привлекательность человеческого тела — мужского и женского.       Но что поражало её, что действительно сдвигало внутри неё пласты, гораздо больше, чем Ханс, ставший учителем; больше, чем Кристофф, фактически заменивший старшего брата; больше, чем пробуждение в объятиях ошеломлённого Пауло, Ивонн, Дерека, Джеймса, Джиллиан, Роберта… то, насколько сильно её тянуло к Джейн. И не только к её телу, хотя это, несомненно, играло свою роль. Её осанка, её походка, её движения. Даже сейчас, когда они пробирались сквозь пальмовую рощу на краю пляжа, углубляясь в лес, Джейн передвигалась с кошачьей грацией. Это выбивало Анну из колеи. Блондинка всё ещё была в той самой голубой юбке и майке Анны, купленных на их шопинге, и это казалось Анне слишком забавным, учитывая, что они всего лишь коллеги по делу.       Сцена словно сошла с экрана старого чёрно-белого фильма про Тарзана. Им недоставало только шорт хаки, мачете и карабина для защиты от пумы. Но Джейн сама была и леопардом, и рысью, и пантерой одновременно: грациозная, настороженная, опасная и ослепительно красивая.       И почти безвозвратно сломленная. Её взаимодействие с миром было неловким, неотшлифованным, редко отфильтрованным. Анна просто не знала, как реагировать. Она изучала человеческое поведение, зарабатывала на жизнь, манипулируя слабостями обычных людей.       Джейн была всем, но только не обычной.       И разговоры лишь усугубляли всё. Джейн открывалась понемногу, осторожно — в своём собственном, специфическом проявлении доверия. Того самого доверия, которое она обещала Анне протянутой рукой прошлой ночью. Той же прямоты, с которой она изложила свои сомнения насчёт «намерений» Анны.       Она позволила Анне одевать себя, подшучивать над собой, делила с ней еду (ну, «снежки» — это не совсем еда, но всё-таки больше, чем перекус). И сам факт, что они делили хоть что-то, две девушки, которые слишком рано научились справляться со своим одиночеством, — был показателен. Показателен в том, насколько сильно Анну притягивала уязвимость. Возможно, потому что она сама была уязвима. И столь же сильно её возбуждала женщина, парадоксальная до невозможности — сломленная, но невероятно способная; ограниченная, но превосходящая Анну во всём, что касалось их ремесла. Девушка-полузагадка, которой нужна реставрация, а не перестройка.       Это путало, будоражило и было невозможно отрицать.       Анне захотелось выпить.       — Куда мы идём? — спросила она.       — На поле для гольфа.       — Зачем?       — Чтобы показать тебе мои компьютеры.       — Которые… на поле для гольфа?       Джейн бросила на неё взгляд, который говорил: «А где же ещё, гений?»       — Да.       Джейн повела Анну по аккуратно подстриженным холмикам, петляя между песочными ловушками и искусственными водоёмами, лениво стекающими к океану. Она перебежала по гладкой площадке, а затем спрыгнула по склону в резкий овраг. Анна неуклюже последовала за ней, пнула стоящий у лунки мяч и, по всей видимости, испортила чей-то идеальный удар. Край поля был уже близко, как и джунгли, обступившие Caneel Bay. И стоило Джейн углубиться ярдов на тридцать в накренившиеся пальмы…       …Анна налетела на неё всем телом. Джейн резко остановилась. И, не обращая внимания на столкновение, без всякого пафоса указала на покосившийся сарай.       — Что это?       — Заброшенный хозяйственный сарай, — сказала Джейн.       — Так далеко от поля?       — Оттого и заброшенный. Раньше здесь были прогулочные тропы с экскурсиями — согласно буклету Caneel Bay за 1997 год. Это место использовалось как некий выносной пост.       — И где ты достала буклет девяносто седьмого года?       — Если что-то когда-либо было в сети — у меня к этому есть доступ.       — Ладненько, допустим.       Джейн жестом позвала её внутрь. Анна последовала, но замерла на пороге: ледяной воздух ударил ей прямо в грудь, как из морозильной камеры.       Это было… неправильно. Они стояли посреди влажных тропиков; приближалось четыре часа дня. Но внутри было прохладнее — даже приятнее — чем в кондиционированном лобби самого курорта.       — Почему здесь так хорошо? — спросила Анна. — Тут же не может быть никаких вентиляторов, не так ли? Тут вообще есть электричество?       Джейн, кажется, пробормотала что-то про «мини-холодильники» и «генераторы». Дверь за ними глухо закрылась, и темнота накрыла их целиком.       Анна запыхалась. Она тайком понюхала подмышку. Да, потела она прилично. Волосы намертво прилипли к шее, спутанные влажными завитками и наэлектризованные от духоты. Внезапно Анна искренне обрадовалась темноте.       — Эй, А?       — Да?       — Мы можем пройтись по файлам на Кэрролов.       — Отлично. Всё игра да без труда — и А сидит без гроша.       — Так, что ли, поговорка звучит? — в голосе Джейн, кажется, мелькнула усмешка.       — Примерно так.       — Кто ж поспорит с такой логикой. Дай секунду.       Анна почти ничего не видела, но услышала, как Джейн отошла. Сначала звук — тихое жужжание вентиляторов, потом щелчки включающихся мониторов, потрескивание динамиков. Серый свет едва-едва осветил внутренности сарая. Синие лазеры прорезали пространство, как в каком-то шоу, и Анна почувствовала себя на концерте где-нибудь в гущe толпы. С каждой секундой свет становился ярче, открывая её взгляду невероятное количество техники, собранной Джейн в этой крошечной развалюхе.       Анна отступила на шаг, чтобы охватить всё взглядом.       — Уф!       — Чт…       — Привет, Джейн!       — А-а-а-а!       — Чего… А-а-а!       — Тихо, вы оба! — прошипела Джейн.       Анна поперхнулась воздухом:       — Но я… но ты… а он… моя рука внутри головы маленького человечка!       Маленький синий человечек из световых линий делал то же самое — тараторил серенаду из единиц и нулей и хлопал руками, как подвыпивший эму.       Джейн выглядела как рефери между ними двумя, хотя они даже ещё не успели обменяться репликами. Она подняла руку, призывая Анну к тишине, а затем начала быстро-быстро произносить «один» и «ноль» в случайном порядке, столь стремительно, что слова сливались у Анны в ушах. Маленькая синяя штуковина лишь кивала, глупо улыбаясь, а потом повернулась к Анне.       — Привет! Я Олаф, и я люблю тёплые объятия!       — О боже, Джейн, что это? Ты реально говоришь на бинарном?!       — Ты же говоришь по-французски.       — Да, и по-немецки, и по-испански, и по-итальянски, и ещё кое-на-чём, но ты-то разговариваешь числами!       Джейн заняла свою позу по умолчанию — голова наклонена.       — Не смей смотреть на меня так, будто это нормально!       Джейн пожала плечами.       — Это Олаф. Я его создала. Олаф, это А.       — Так это тебя Джейн хотела мне показ…       — Олаф! — Джейн резко кашлянула.       Даже при свете мониторов Анна видела, что Джейн краснеет. Её это восхитило.       — Что ты… такое? — спросила Анна.       — Я помощник Джейн! — гордо ответил Олаф, выпрямившись и подтолкнув вверх очки, державшиеся на его цифровом носу.       — Но как ты вообще…       — Проекторы, — пояснила Джейн. — Здесь, здесь, здесь и здесь. И ещё несколько над и под нами — для полноценного трёхмерного эффекта.       — Но… Олаф? — Анна нахмурилась.       — Да? — отозвался он.       — Нет, не «да». Почему Олаф? Почему не, не знаю, «Двухсотлетний человек», не «Оптимус Прайм», не «Вибо», или что-то более… подходящее?       — Олаф, — начала Джейн. — Операции, логистика и адаптация фальшивых личностей. О-Л-А-Ф. Он делает черновую работу, чтобы мне не пришлось.       — Я ещё и голос разума! — важно объявил Олаф.       Джейн одарила его неодобрительным взглядом.       — Иногда, — поправился он.       — В общем. Олаф, это А, как я сказала. Мы работаем вместе над делом Seven Seas Trading.       — Это значит, мы добрались до Сент-Джона? — спросил Олаф.       — Да.       — Тогда можно я…       — Нет. Олаф, ты же знаешь правила. Ты просто рассеешься в солнечных лучах. И проекторы установлены так, что ты физически не сможешь покинуть сарай.       — А если ты дашь мне дополнительный импульс?!       — Генераторы этого не выдержат.       — Нет, Джейн, я имел в виду, если ты дашь мне свой за…       — Олаф, не сейчас. — Джейн переключилась обратно на разговор с Анной, которая наблюдала всю сцену в полном недоумении. — Он не может выходить наружу. Он крайне сложный искусственный интеллект, на грани разумности, созданный мной. Но мощности, которые понадобились бы, чтобы он мог существовать при дневном свете, превышают возможности моей системы. Поэтому он и говорит, что любит тёплые объятия. Потому что он никогда не сможет выйти наружу, никогда не почувствует солнце, или холод, или дождь. Люди не поймут… что если ты не человек, это ещё не значит, что ты никто. Он никогда не испытает ничего телесного.       — Это… трагично, — пробормотала Анна.       Ещё трагичнее было то, что Анне казалось: Джейн говорит не только об Олафе.       — Только не говори ему этого, — добавила Джейн. — Олаф? Покажи файл по сотрудникам Seven Seas.       — Да, Джейн.       На стене мониторов слева от девушек вспыхнули фотографии и заметки обо всех членах совета директоров Seven Seas Trading. Джейн опустилась во вращающееся кресло и сильнее натянула перчатки. Затем нажала одну клавишу на клавиатуре, а всё остальное делала руками в воздухе. Мониторы послушно реагировали на её движения, и Анна смотрела, заворожённая. Джейн управляла потоком информации, как дирижёр оркестром: взмах мизинца — всплывает кодовая «труба», распрямление длинных гибких пальцев — и на экране выстраиваются новые данные.       — Так… вот он. Олаф, пока всё.       — Конечно, Джейн. Приятно познакомиться, А.       — Эм… взаимно.       Синяя линия прорезала маленького светового человечка от пупка вверх, затем провела дугой, как стрелка часов, и стерла его фигуру в мерцающей голубой спирали.       Анна снова посмотрела на мониторы. Лицо Урсулы Кэррол занимало почти весь экран: белые волосы, чёрный пиджак и болезненная бледность с сиреневым оттенком.       — Урсула Кэррол, пятьдесят пять, незамужняя, бездетная, гендир Seven Seas Trading вот уже тридцать пять лет, — перечисляла Джейн. — Владеет сорока пятью процентами компании. Обожает экзотическую морскую живность и страдает никотиновой зависимостью.       Джейн щёлкнула запястьем, и Урсула исчезла, уступив место взрослому мужчине в костюме, с белой бородой и грустными глазами.       — Тритон Кэррол, пятьдесят два, вдовец, отец семи дочерей, финдир столько же лет, сколько Урсула — гендир. У него тоже сорок пять процентов.       — Остальные десять — у независимых инвесторов? — уточнила Анна.       — Примерно так. Первоначально между ними был создан фидуциарный траст, но он давным-давно распущен, — сказала Джейн. — Главное, что ни у кого из них нет контроля. Но это изменится, когда Тритон уйдёт в отставку. Или если Урсула покинет компанию.       — Что говорит их текущий договор?       Документы забегали по экрану, словно муравьи.       — У Урсулы нет наследника. В старом завещании двадцатипятилетней давности она оставляла свои акции Тритону. Но что-то произошло — ссора, разногласие, я не знаю. Она переписала документ и выставила свои акции как инвестиционный пакет — пусть корпоративные ублюдки сами перегрызут друг другу глотки.       — Распущенный траст, — кивнула Анна.       Джейн молча кивнула.       — И что по этому поводу думает Тритон? — спросила Анна, хотя уже знала ответ.       — Думаю, он в ярости, — сказала Джейн.       Анна поставила палец на нос, затем указала на Джейн:       — Динь-динь-динь!       — Не делай так.       — Прости.       — А потом — дочери, — сказала Джейн, и на экране пронеслись снимки моделей.       Нет, не моделей. Дочерей Тритона.       — Ты говорила, что размолвка случилась двадцать пять лет назад? — уточнила Анна.       — Тогда она и вычеркнула Тритона и его семью из завещания.       — Сколько лет старшей дочери?       — Двадцать восемь. Одна из трёх, кто уже замужем и с детьми, — ответила Джейн.       — Хм.       — Хм — это что? — спросила Джейн.       — Да просто любопытно. Если бы у меня не было наследников на пост главы компании, я бы, наверное, подумала о том, чтобы подготовить на роль преемницы одну из многочисленных племянниц.       — Удачи, — фыркнула Джейн, и экран тут же заполонили профили из Facebook, Pinterest и Instagram. — Эти девицы не то что бизнесом — они вообще ничем не интересуются, кроме парней, бухла и шмоток.       Анна вгляделась в фотографии. Да, даже старшая была законченной тусовщицей.       — По сравнению с ними Кардашьяны выглядят скромно и со вкусом.       — Кто? — спросила Джейн.       — Мы это уже проходили, — вздохнула Анна и потянулась к мышке, чтобы пролистать вниз.       — Не так, — сказала Джейн. — Иди сюда.       Она пододвинулась на край вращающегося кресла, предлагая Анне сесть.       — Мы туда вдвоём не влезем.       — Это опять завуалированное замечание о размере моей задницы? — спросила Джейн.       «Она что, дразнит?»       — Что?! Нет, господи, нет. Я не про твою задницу, просто… сиденье маленькое, и… оно выглядит… узким… твоя… чёрт. Нет! Я про кресло! Кресло, блин, узкое, для двоих… сложно… влезть…       Джейн сидела, улыбаясь ей, а её плечи подпрыгивали в сдерживаемом смешке.       — Заткнись и листай вниз, — буркнула Анна, плюхаясь, наполовину на левое бедро Джейн. Оно было тёплым — странно тёплым, учитывая холод в помещении. От этого её кожу словно пробило током.       — Если по-твоему это тесно, тебе стоило бы попробовать проползти по вентиляционным шахтам, — заметила Джейн.       — Обойдусь. Так… расскажи ещё про этих девиц.       — Да особо нечего рассказывать. Пустоголовые недотёпы, насколько видно. В начале двухтысячных у них был заход в шоу-бизнес. Выпустили семейный «сестринский» альбом, один сингл даже получил неплохой отклик.       — Значит, про музыку ты всё-таки знаешь!       — Я прочитала это в статье, пока собирала данные, — ответила Джейн.       — И как называлась песня?       — Making Waves with You.       — Ну это просто печально, — сказала Анна.       — Название?       — Твоё катастрофическое незнание музыки, — сказала Анна. — Напомни мне записать тебе диск. Или хотя бы скинуть плейлист.       Её глаза скользили по постам и сообщениям, скобкам, двоеточиям, смайлам. С появлением айфонов девицы перешли на чистую эмодзи-коммуникацию. Никакого содержания, пустота на пустоте.       — Да. Полностью согласна с Урсулой, — пробормотала Анна. — Кто в здравом уме отдаст больше половины акций Fortune 100 вот этому цирку? Ни одного MBA в пачке.       — Ей скоро придётся принимать решение, — сказала Джейн.       — Почему?       На экране появились две огромные сморщенные чёрные фасолины.       — И что я сейчас вижу? — спросила Анна.       — Лёгкие Урсулы Кэррол, — сказала Джейн. — Рак. Третья стадия.       Анна некоторое время молчала. Слишком многое нужно было переварить. Она пропустила почти всё объяснение Ханса из-за того, что захрапела, утонув в собственной слюне. Её уже успели отчитать, и, выблевывая семьдесят пять процентов содержимого желудка, она поклялась наверстать. Как только её голова покинула унитаз, Ханс загнал её — то есть «мягко убедил» — взять Джейн на шопинг. День получился таким потрясающим, что Анна уже толком и не помнила, почему вчера вообще сопротивлялась.       «Неужели это было только вчера?»       Теперь Анна понимала одно: Урсула уязвима. Да, вызывала жалость… но она была и гнилая, жестокая, отравляющая всё, к чему прикасалась. Достойная любой аферы, что они против неё готовили. Тритон тоже. Возможно, чуть в меньшей степени. Но оба сейчас стояли на грани. Поглощение круизной линии происходило как раз в тот момент, когда Урсула понимала: её время во главе компании подходит к концу. Она положила на этот бизнес всю жизнь, проталкивая себя вверх через людей, по людям, сквозь людей… И теперь оставить всё акционерам? Куда уж там. И уж точно не семи идиоткам, которых вырастил Тритон. Она искала наследие. Последовательницу. Кого-то своего.       И, возможно, надеялась, что на совете по поводу круизной сделки хоть одна из девочек обнажит зубы. Покажет характер. Выживет в корпоративных джунглях и докажет, что достойна.       «Не давай им желаемое. Дай им шанс получить это».       — У тебя есть доступ к её медицинским картам? — спросила Анна.       — Естественно.       — Не злись. Можешь поднять файл… эм… двадцатипятилетней давности?       — Могу.       Анна изучила документ, пока взгляд не зацепился за нужную строчку.       — Есть, — сказала она.       — Что там?       — Она бесплодна.       — И что это меняет?       — Да всё, — сказала Анна. — Двадцать пять лет назад у Тритона уже были две дочери, и ещё одна была на подходе. Урсуле тридцать, она не замужем, но прекрасно понимает, что биологические часы тикают. Особенно когда ты глава крупной корпорации. Хотя по ней и не скажешь, что она выбрала бы традиционный путь… Но она наверняка начала задумываться о шансах забеременеть, если вдруг представится случай.       — И она… проверилась?       — Да. Вот тут, — Анна ткнула пальцем в документ. — А в то же время братик штампует наследничков быстрее, чем его пловцы доплывают до цели. Всё будет делиться на семь частей — и все на его стороне. А у неё нет никого, кому можно передать плоды всей своей жизни. Никого, кого можно подготовить. Вот поэтому она и заморозила свои акции, вывела их из семейного обращения, надеясь, что хоть одна девушка проявит характер и завоюет её расположение.       — Но они не проявили, — закончила Джейн.       — Именно. Поэтому она ни одну из них не выделила в завещании. Сейчас она ищет преемницу. Хочет кому-то передать свою долю, хочет, чтобы кто-то доказал, что достоин. Поэтому дочери и присутствуют на совещании. Речь не только о том, что Тритон разделит свои акции поровну. Она хочет увидеть, кто из них окажется самой кровожадной. Кто продаст остальных ради сделки. Короче говоря — кто пойдёт по её стопам. Огромным стопам, — сказала Анна.       — Как думаешь, кто это будет? — спросила Джейн. — Они все одинаково пресные и пустые.       — О, боюсь, это будет кто-то не из семьи, — Анна улыбнулась, уголок губ дернулся. — Важно не кто, а кого она почувствует. Тот, кто окажется ей по-настоящему близок, — пояснила рыжеволосая.       Анна подалась вправо: влажное согнутое колено свесилось поперёк обнажённых бёдер Джейн. Над головой гулял лёгкий сквозняк — он бил по мокрой шее, по влажной складочке под рукой. Он морозил, будто приподнимал её из собственного тела. Анна растворялась, а А набирала силу — план складывался, образ выстраивался. Обстановка и накопленный опыт придавали ей смелость.       А юбка на Джейн… поднималась всё выше.       Смешение интригующей мысли, липкого пота и белоснежной коленки возбуждало.       Она провела пальцем по колену Джейн, будто случайно — просто чтобы увидеть реакцию. Ответа почти не последовало. Ни дрожи, ни резкого вдоха, ни попытки отодвинуться. Только поворот шеи — и их взгляды встретились. Всего в нескольких дюймах друг от друга.       Анна смотрела, как Джейн проводит языком по полным губам, по перекошенной полоске голубого сиропа, сползающей вниз к обгоревшей коже.       «Уже не идеальная. Но почему-то ещё более совершенная».       — Ты завтра работаешь? — спросила Анна.       — Да. Мне нужно вскрыть кучу фаерволов и аккаунтов. Это займёт время.       — Мне тоже нужно готовиться. Теперь, когда я знаю, чего хочет Урсула.       — Звучишь… недовольной.       — Есть и другие люди — другие вещи, которыми я могла бы заняться, — Анна оставила слова висеть между ними. Влажный воздух был идеальной опорой, позволяя фразе как будто остаться в чужих руках, чтобы Джейн могла её обдумать, покрутить, истолковать как угодно. Анна вдохнула, и во рту вспыхнула свежая мятная нотка — ровно как при первом болезненно-ярком укусе жвачки Doublemint.       — И чем бы ты предпочла заниматься? — спросила Джейн, не понимая.       Анна едва удержалась, чтобы не закатить глаза.       «Она не умеет флиртовать. Совсем».       — Это же Карибы. Я бы поплавала. Может, парасейлинг, гидроцикл, тропические маршруты, водопады… Можно арендовать скутер. Иногда я просто люблю смотреть на людей. Кто-то пьёт пиво. Кто-то — «Секс на пляже»…       Глаза Джейн распахнулись.       — Одно исключает другое?       — Пиво — это пиво. «Секс на пляже» — коктейль, — пояснила Анна.       — О. Ты нарочно сказала так запутанно.       Анна подалась в сторону. Обнажённая лопатка Джейн упёрлась в её собственное плечо — тоже обгоревшее. От кожного жара рука Анны будто начинала гудеть.       — А ещё люди загорают, — продолжила Анна, — и намазывают друг друга маслом…       — Это разумно, иначе увеличивается риск меланомы, — невинно сказала Джейн.       «И вот мы снова здесь. Настроение — мёртвое по прибытии».       Анна отвернула голову и фыркнула, как раздражённая кобыла. Она вывернулась из переплетения их ног, огорчённая тем, как быстро ушёл запах мяты.       — Мне и правда нужно многое проработать. Целый профиль финансов и сотрудников Conch Cruises ещё предстоит изучить. Но… я увижу тебя завтра вечером? Чтобы всё финализировать?       «Боже, надеюсь, это не прозвучало так отчаянно, как мне самой показалось».       — Ханс хочет встретиться. Так что да, увидишь.       — Отлично. А потом, на следующий день, начнётся представление!       — Представление? — переспросила Джейн, изобразив странную дрожь в кистях. Анна сразу поняла, что та пыталась передать вдохновлённый жест, но вышло неловко, нервно и до чёртиков мило.       Анна хихикнула.       — Я, знаешь, очень жду, когда увижу тебя за работой.       — Ты меня не увидишь, — сказала Джейн. — Услышишь, и всё. Наушники будут у всех.       — А, ну ладно…       — Зато я тебя точно увижу. У меня будет куча камер.       Джейн не смотрела на Анну. Она снова теребила край юбки, но по крайней мере перестала закрывать грудь скрещёнными руками.       — Мне нравится смотреть, как ты работаешь, — тихо добавила она.       — Правда? — улыбка Анны стала такой широкой, что заболели щёки. Возможно, виноват был солнечный ожог.       — Да. Ты такая…       «Такая что? Крутая? Профессиональная? Безумно сексуальная? Что ж, спасибо, Джейн, у меня целое бунгало в полном распоряжении и бутылка алоэ, и тебе явно нужна помощь с этим румянцем…»       — Ты хороша в этом, — закончила Джейн. — Во взаимодействии. В манипуляции. В убеждении. Мне даже немного страшно рядом с тобой.       — И мне немного страшно с тобой, — сказала Анна.       Это должно было быть шуткой.       — Мне немного страшно с самой собой. — Джейн снова уставилась на свои руки.       «Плохой знак».       — Эй, — сказала Анна.       Почему ей вдруг так захотелось утешить её? Она почти шагнула к Джейн, но та покачала головой.       — Не беспокойся об этом. До завтра?       — До завтра. А потом…       — Представление, — сказала Джейн.