Песня в сумерках

Так получилось, что Канаде послали на материк одновременно в составе десяти отрядов; далее, собравшись на «базе», каждый распределялся кто куда. Изначально планировалось отправить пять, затем ещё пять, но погода продиктовала свои условия, поэтому собралась целая толпа. Канаде среди них не знала никого, кроме Ягуры. Вдобавок собравшиеся шиноби являлись его сторонниками или откровенными фанатами. Канаде не спешила заводить новые знакомства, упрямо храня преданность старым, поэтому не стремилась ни с кем сближаться — и другие это чувствовали; к тому же с ними в компании находился популярный идол. И тем не менее на каждом привале к Канаде норовил подойти Ягура, чтобы пообщаться, но его неизменно останавливали, стоило ему направиться в сторону действительно интересовавшего человека. Это было почти смешно: бедняга из чувства воспитанности не знал, как послать своих сторонников к чёрту так, чтобы не испортить свою репутацию. При этом, когда с ним разговаривали, Ягура в основном молчал, лишь с поверхностной вежливостью поддерживая разговор. Это выглядело бы забавно, если бы не было так странно. Встав на ночёвку на «базе», Канаде, устроив себе спальное место подальше и разведя отдельный костёр, села рисовать карандашом портрет Ханаки — издательство попросило набросать новые иллюстрации, чтобы потом художники могли довести их до конца. Сама госпожа писательница всё ещё не находила в себе таланта к живописи, но порой её посещало что-то вроде вдохновения, да и фуиндзюцу, заранее нанесённое на бумагу, помогало там, где подводила сноровка. Канаде хотела получше передать выразительный взгляд Ханаки, за который её полюбил Акихито, но чего-то всё равно не хватало. Нежная юность черт была передана безукоризненно — облику главной героини удалось придать очарование, свойственное молодым женщинам, ещё не до конца утратившим детскую мягкость. Но выражение лица ускользало от Канаде, и потому никак не получалось нарисовать глаза. С портретом Ханаки времён отношений с Цутому проблем не возникло — это была скорбная красота, чем-то напоминавшая вдовью. Что же касалось Ёмы, то рядом с ним Ханаки уже выглядела женщиной, а не девушкой: в ней отражались и тихая сила, и несгибаемая воля, и глаза уже не завораживали, но влекли — спокойно, приглашая не к головокружительной страсти, а прежде всего к дружбе. Проблему представляла Ханаки времён Акихито. Канаде понимала, что это отчасти было связано с тем, что она сама, в начале своих отношений с Расой, не умела смотреть на себя со стороны — ей не хватало рефлексии и здоровой самокритики. И тем не менее именно с этим портретом хотелось особенно не соврать, иначе многие читатели могли бы обмануться, неправильно истолковав иллюстрацию. Собственно, за рисованием её и застал Ягура, когда наконец смог отделаться от своей свиты. — Ханаки, — немедленно узнал он, присаживаясь без приглашения к чужому огню. Канаде, удобно откинув спину на бревно, никуда не подвинулась. Ягуру это не смутило, он всего лишь устроился поудобнее. — Да, для нового издания, — рассеянно ответила Канаде. — По моим наброскам напишут что-то более приличное, разумеется, но мне для этого надо постараться как можно лучше передать эмоцию. Рисую я дилетантски, так что ничего не выходит. Ягура взглянул на набросок. — Почему она в такой позе? — На итоговом изображении с ней будет Акихито, так что она оборачивается к нему через плечо. На другом моём портрете Ханаки тоже в «странной» позе, но это потому что перед ней на коленях будет стоять Цутому с задранной головой. И с Ёмой она совсем другая, поскольку там они друг перед другом. Почти на равных, если угодно. — Красивая символика. — Незамысловатая. Если в иллюстрациях не будет какого-то очевидного смысла, никому не понравится. — Здесь с глазами что-то не так. — Я знаю, — вздохнула Канаде. Потёрла лицо. — Думаю над этим… Никак не удаётся поймать взгляд, завороживший Акихито. — Только ли дело в Ханаки, вот в чём вопрос. — Думаешь? Ягура хмыкнул. Лиловые глаза невесело уставились на костёр. — Ты забываешь, что Акихито смотрел на неё с алчностью, — заговорил, когда молчание между ними затянулось. — Для таких, как он, нет ничего притягательнее чужой юности, ещё не надломленной. Акихито ведь старше Ханаки. Он успел нажить свои грехи, поэтому влекло его в том числе к чужой нетронутости, если угодно. У Ханаки должен быть взгляд, отражающий самые наивные и чистые мечты. Канаде, медленно отложив в сторону и набросок и карандаш, сосредоточилась на Ягуре. Он смотрел на тлеющие поленья перед собой, перекатывая в пальцах немного помятую сигарету. — Посмотри на них, — вдруг продолжил глухо. — Все алчны, до одного, а я давно не ребёнок. Мне двадцать три, а они… И всё-таки закурил. «Его не стало, когда он был моим примерным ровесником», — осознала Канаде. Тяжёлое сочувствие дало о себе знать в груди. Иссей говорил, что Ягура навязывал свои мысли; может быть, поначалу и да, но судя по увиденному, сейчас он просто… потакал. Не сопротивлялся, не стремился переделать свой образ в чужих глазах. — Я помню моё лицо в восемнадцать, — продолжил Ягура. — Оно правда было другим. «Верю», — не сказала Канаде. Она теперь понимала, почему его задел за живое роман. — Поэтому, если хочешь… я могу нарисовать тебе эту версию Ханаки. Потом пересечёмся и отдам. По крайней мере, тебе будет от чего отталкиваться. — Можешь попробовать, если хочешь. Мне ничего не стоит немного подождать. Сроки пока не жмут. Канаде смотрела на него. — Возраст не попытаешься «разморозить»? Он невесело усмехнулся. — Тогда я перечеркну всё, к чему стремился в последние годы. Разве нет? — Так ли усилия стоят своей жертвы, если и ты несчастен в своём одиночестве, и последователи твои сами ничего не видят. Более того, туман не прощает нам самообмана. Сам ведь должен знать. — Но он его позволил. — Ещё бы нет, — невесело усмехнулась Канаде. И посерьёзнела. — Испытание самообманом — наш обряд инициации, Ягура. Цельной личностью у нас становишься только пережив крах своих иллюзий. Но знаешь, — и рассеянно задрала лицо кверху. Макушки деревьев подпирали собой тёмное небо. — В выходе из иллюзий собственного разума нет ничего страшного. Неприятно, разумеется, и винить себя хочется в глупости… Но кто из нас не был наивен? Да и самообман бывает очень красив. Но чем дальше ты от него уходишь, тем выразительнее становится реальность… и не столько потому что ты как-то иначе интерпретируешь её, и дело не в цинизме. Истину видишь лучше, и за счёт этого… успокаиваешься. — Но вряд ли куда-то уходит боль. — Меняется её концепция, скажем так. Далее сам выбираешь, чувствуешь ты её или нет. — Это как? — на Канаде посмотрели озадаченно. Хорошим примером был Тесса — и тот, что потерял тело, и тот, которого удалось уберечь от этой участи. Но Канаде не могла таким образом аргументировать свою позицию. — Через любовь, — наконец произнесла. Она тосковала по людям из своей старой жизни, разумеется. Не хватало братства вокруг себя, тёплых рук, понимающих глаз — её личного оркестра, в котором каждый инструмент звучал по-своему, а всё равно участвовал в одном и том же головокружительном концерте. Эти люди были её домом. Поначалу от тоски хотелось лезть на стены, впиваясь ногтями в камень. Большинство из них шло сейчас своими путями. Канаде дала им ту же свободу, что и Тессе. Она не имела права держать никого при себе. — Потом поймёшь, — добавила Канаде. Закурила. С другой стороны, Иссей из её жизни никуда не делся; разница состояла в том, что в эпохе Третьей войны до него можно было легче дотянуться. Видимо, туман действительно разделял и властвовал — и стало вдруг интересно, сопротивлялся ли тот Ягура гендзюцу, чтобы как можно реже посылать за революционерами своих людей. Сила молчала, замутнённая войной, но Канаде почему-то казалось, что да. — Ты не очень хочешь дружбы со мной, — вдруг произнёс Ягура. Он всё ещё смотрел на огонь, и по его обманчиво детскому лицу бежали тени, то сглаживая черты, то заостряя. Чужая чакра, пропитанная водой, оставалась замкнута в своём предсказуемом цикле. — Я тебя совсем не знаю, — и это была правда, пусть и неполная. — Дружбы редко возникают в одночасье. — Хм. Тогда придётся поискать поводы поговорить снова. — Отделаешься от свиты — и добро пожаловать. Иначе тебе самому не позволят. Ягура чуть улыбнулся, но его глаза остались серьёзны. Когда его сигарета дотлела, он тихо ушёл, и Канаде долго смотрела ему вслед.

***

Намиказе Минато всегда подходил к заданиям с профессионализмом и эффективностью, заранее прикидывая в голове развития событий, как на бумаге. Алгоритмы редко давали осечку, и после успешно выполненной миссии каждая «бумага» мысленно комкалась, а затем сжигалась. Минато за такой подход хвалили. Он не уносил работу с собой, чрезмерно не тяготился кровью на руках и всегда оставался психологически готов к новым заданиям. И тем не менее, иногда его всё-таки выбивали из колеи. — Намиказе Минато, ебись оно всё конём! — провизжал то ли ветер, то ли на редкость громкий и пронзительный женский голос со стороны леса. Минато, который был занят вырезанием джонинов Ивы, чуть не споткнулся, возникая из куная для Хирайшина за своей очередной жертвой. Мимо чужой артерии не промахнулся, и на том спасибо, но кровью запачкался. — Пиздуй сюда обратно и детей своих забери, полудурка кусок! Мост Каннаби подлежал уничтожению, и отвлекаться было категорически нельзя. На охрану Ива не поскупилась. «Между прочим», — невпопад подумал Минато. — «Кусок полудурка — это, скорее всего, четверть дурака». — Ты оглох или только охуел?! — женский голос не унимался. Минато чуть не огрызнулся и чуть не получил сюрикен в плечо. «Вашу мать», — подумал. Мысленная бумага с алгоритмами начинала неприятно тлеть. — Я занят! — рявкнул, не выдержав. — Да-да, пиздуй отсюда! — крикнул ему какой-то шиноби Ивы. — Кыш! За последнее стало почти обидно, так что этому ниндзя Минато назидательно сломал нос. — У тебя детей много?! — голос молчать не собирался. Минато выругался. Он хотел выполнить задание хорошо, то есть и мост уничтожить, и шиноби Ивы, к нему приставленных. Но и тем, и другим, пока ему что-то несли про его детей, скорее всего взятых в заложники, он заниматься не мог. Шиноби Ивы ещё не кончились, но две трети моста уже были заминированы. Технически, на тяп-ляп работа сходила, так что придраться к нему могли только за отсутствие перфекционизма. — Идите к чёрту, — мрачно подытожил Минато. Подобрал бодрым шуншином свои кунаи, швырнул один подальше, телепортировался в какой-то репейник и, сложив печати, детонировал. Мост грохнулся, как надо — можно было восстановить, но не быстро. Для рапорта сходило на оценку «твёрдое удовлетворительно». «И чёрт с ним», — подумал Минато, у которого миссия не задалась. И понёсся в лес.

***

Минут пятнадцать спустя он отодрал от себя весь репейник, а заодно заблудился. На сенсорном радаре его дети не чувствовались. И в лесу стоял туман, что никак нервам не способствовало. — И где?! — с претензией крикнул Минато, заметив, что пронёсся мимо одной и той же берёзы дважды. — Левее, — раздался голос. — Куда левее?! — Ну от тебя левее! Возьми диагонально. Там ёж сидит, вот через него, и ещё метров восемьдесят, по ту сторону оврага. — Какой ещё ёж?! — у Минато дёрнулся глаз. — Где мои генины?! — Ты сенсорно ежа нащупать не можешь? — А ты сама чакрой посветить не хочешь?! — Со мной твои дети. Три штуки. В безопасном спящем состоянии. Тебе надо, ты и иди, — возмутился женский голос. — Что за лиственная бестактность, в конце концов? Ему одолжение делают, а он торгуется. — Разве мои дети не в заложниках?! — Минато чувствовал в себе нарастающую злость. Обычно его враги сразу переходили к бахвальству, и на этом дело быстро заканчивалось. — Нет, конечно, — судя по тону, непонятная женщина искренне удивилась. — Мне-то они зачем? Так что забирай их и катись отсюда. Тут сегодня кто только ни собрался, между прочим, — на этом её голос помрачнел. — Не детская компания, если ты понимаешь, о чём я. Так что чем раньше их заберёшь, тем менее вероятно, что кто-нибудь на них по-настоящему облизнётся. И разговаривай тише, будь любезен, я тебя и так услышу. Мы здесь не одни. Минато вдруг не вовремя понял, что переговоры вёл с воздухом. Точнее, что в самом лесу с ним самим разговаривали то ли через туман, то ли через гендзюцу. Вслух слова произносил только он. «Или это самая изысканная ловушка, которая мне когда-либо попадалась», — подумал Минато. — «Или я имею дело с чистейшим безумием Кири». Ежа на сенсорном радаре он всё-таки нащупал. Потом пересёк и овраг — и вступил в чащу, тёмную, укутанную в туман, как в саван. Пахло солью, чем-то будто бы хвойным, а ещё влажными щепками, но не кровью. И он увидел женщину. Молодая, внешне похожая на него самого, элегантно одетая, куноичи Кири стояла, уперев руку в бок, с сигаретой. Рядом с ней аккуратно лежали дети — каждый свернулся в свой комочек. Судя по сенсорному радару, действительно всего лишь спали, и это ошарашило Минато больше всего. — Забирай, — констатировала куноичи из Кири, — я в няньки не нанималась. И не теряй их больше! Бродят тут всякие. Минато, окончательно сбитый с толку, ничего не понял. — И вы ничего за них не попросите? — спросил с неверящей, почти враждебной настороженностью. — Попрошу, чтобы ты их забрал от греха подальше. Говорю же, небезопасно здесь, — и куноичи будто принюхалась. Повела головой резко в сторону, как птица, на резкий шорох. — Чакра дурная, — процедила сквозь зубы. — Злая… Ходит здесь кто-то. Но вот определить, где конкретно и какими тропами, не получается. Через туман проведу с другой стороны, там не тронут — никого нет. Но вообще, — и посмотрела на Минато с невероятным осуждением, — с твоей-то репутацией и не оставить им хотя бы одного куная с Хирайшином — верх халатности. Особенно, если учесть, как часто у вас недочёт по детям. — Вам-то что? — Мне? — она вскинула бровь. — Вот именно, какого чёрта меня это должно беспокоить больше тебя? Позор, Намиказе. Он дёрнулся, как от пощёчины. И невольно оскорбился, само собой. — Не надо, может быть, лезть не в своё дело! — Да? А то, что у тебя девочка захотела предать родину? — куноичи наклонила голову вбок. Минато замер. — Мы ей отказали, — резко подытожила женщина. — Кири не принимает в свои ряды перебежчиков. Доводы её были выслушаны, впрочем. Они резонны. — Не лги. — Спроси, что с её семьёй, как очнётся, — взгляд серо-голубых глаз был беспристрастным. — Я ничего не выигрываю, возвращая детей и рассказывая всё это. Но лучше было вызвать тебя, а не пустить дело на самотёк, — она снова огляделась по сторонам. — Я не шучу, что какая-то дрянь бродит по этому лесу, не ваша и не наша. И знаешь что? Я очень удачно нашла мальчиков, поскольку неподалёку от них как раз мелькал «очаг». Но стоило мне засветить моей чакрой, — она пристально взглянула на Минато, — как присутствие исчезло. Значит, за ними следили. Шиноби Кири не охотятся за детьми, мы их, разве что, пугаем или отпугиваем, если сами на наши клинки не лезут. Ива же вся и была на мосте. А девочку я пожалела. Хотя, — куноичи затянулась своей сигаретой, выдохнула. — Не знаю, воспримет ли она мой жест, как милосердие. Но это уже не моя забота, — и снова в Минато впился пронзительный взгляд чужих глаз. Вдруг она встрепенулась, почувствовав опасность — туман уплотнился, встав белым кольцом вокруг них, и чащу, тёмно-зелёную, влажную, словно залило мыльной водой. От запаха соли зачесался нос. — Опять ничего не почувствовал, да? — тихо спросила куноичи, стряхивая пепел с сигареты. — Я так и подумала. Наверное, только сенсоры и могут, да и то не все. Она пристально вгляделась в сторону, где лежал Обито, оскалилась и — Минато удивлённо моргнул — засияла чакрой и в прямом, и в переносном смысле. — Изыди, кому говорю, — процедила. — Тебя заметили. Даже волосы её немного светились. — Изыди, или я отпою тебя так, что по ту сторону родная мать не узнает. И Минато, сбитый с толку, напряжённый, взволнованный, вдруг тоже что-то почувствовал, что-то неуловимое, как тень, старое, как перегной, и злое. Но оно мелькнуло и ушло. Кожа всё равно покрылась мурашками. — Что это? — Минато резко повернулся к куноичи. — Не знаю, — хмуро ответила она. — Но это что-то сочло твоих детей очень вкусными. Осуждай теперь сколько угодно за то, что не прошла мимо. Минато заметил, что её свободная ладонь покоилась на рукояти меча. — Ушло, — несколько мгновений спустя сообщила куноичи, и рука отпустила клинок. — Туманом вас выведу из чащи, а дальше сами разберётесь. — Значит, ты помогла, потому что почувствовала вот это? — Минато повёл рукой в воздухе. — Ну да, отчасти, — моргнула куноичи. — Мне показалось, я так и сказала. — Не совсем, — он позволил себе слабую улыбку. Странное чувство облегчения развязало какой-то узел на груди, словно действительно от чего-то пронесло. Минато никогда не был суеверным человеком, но странную «тень» он всё же почувствовал; значит, куноичи из Кири не солгала хотя бы в этом. — Не боишься, что за тобой вот это… вернётся? — спросил он. — Не беспокойся. Как я полагаю, ты нанёс существенный ущерб мосту Каннаби, но не успел казнить поголовно попавшихся тебе на глаза шиноби Ивы. Значит, в партии ничья. Соответственно, надолго мне здесь задерживаться не нужно. Её глаза вдруг похолодели. — Скажи мне честно, Намиказе, ты убивал сегодня детей? Он медленно моргнул. — Нет, — и это прозвучало хрипло. Прочистил горло. Куноичи чуть опустила подбородок, всё ещё глядя на него беспристрастно. — Как тебя зовут? — спросил Минато, меняя тему. Она чуть наклонила голову вбок. Казалось, незнакомка собралась не представляться. Минато слышал от кого-то легенды о мифических шиноби тумана, предпочитавших анонимность известности — что-то про «уйти чистыми». Такая философия противоречила всему, о чём мечтали сначала в Академии Конохи, потом при ранге чуунина, поэтому она и запомнилась. — Моё имя тебе ничего не даст, — наконец произнесла куноичи. — Окабе Канаде. Действительно, оно никак не отозвалось в Минато. И всё же, женщина перед ним была однозначно джонином, так что имя стоило запомнить. Но не только поэтому. — Спасибо за жест, Окабе Канаде. — Не стоит, — она нахмурилась. Её взгляд скользнул по спящим детям. — Иллюзию на них развеять несложно. Когда сделаешь «кай», используй чакры на треть больше обычного. Сейчас они крепко спят — я позаботилась о том, чтобы им не снились кошмары. Но та девочка, — и Окабе Канаде посмотрела на Минато. Её светлый взгляд был так выразителен, что не получилось его до конца понять. — Нохара Рин не успела пойти на грех, я ей помешала. Мы действительно не любим предателей в Кири, даже если причины, казалось бы, резонны. Именно поэтому у нас у единственных есть специальное подразделение охотников на людей. Как бы туман ни клубился, наша вода прозрачна. Сама природа не прощает нам заблуждений, сталкивая с ними в схватке. Но если ты заблудился в лесу, оказался в непроходимой чаще, где тонкий солнечный луч не достигает земли… Значит, воля самого леса — погубить или вывести. Я бы попросила, чтобы ты всё-таки попытался спасти её душу. Минато сложил руки на груди. — Я не верю в предательство Рин, — произнёс спокойно, хотя внутри него всё было напряжено, как натянутая тетива. — Это мог быть всего лишь план. — Спроси у неё, — Окабе Канаде снова взглянула на спящих детей. — Ей больше некуда бежать. Если спросишь с глазу на глаз, вряд ли девочка будет сопротивляться. Она поставила на кон всё — и проиграла. Ни для кого не секрет, что в Кири выживают самые сильные; и дело не только в талантах и труде. Рин подумала, что, родись она у нас, ей удалось бы избежать своих трагедий. И, может быть, её семью действительно ждала бы другая участь. Вот только сама она вряд ли бы выпустилась из нашей Академии. — Потому что вашим главным экзаменом является дуэль на смерть, — сухо парировал Минато. — Нет, причина в другом, — качнула головой куноичи. — Я и сама безродная, как и ты. Сила кроется не только в теле и разуме. Живое сердце играет свою роль, но и дело не совсем в нём. Важна душа. Если она не может вынести, то туман оглашает свой приговор. Именно поэтому среди нас немного конформистов, но достаточно безумцев. Твои мальчики бросили задание, решив спасти свою напарницу. Их бы встретила смерть, — Окабе Канаде снова смерила Минато своим многозначительным взглядом. — Слишком дорогая цена за чужое заблуждение, не находишь? Минато, окаменевший, смотрел на куноичи из Кири с нечитаемым лицом. Он не хотел верить и собирался не верить. И всё же, почему-то чужие слова затронули в нём ту самую натянутую струну, хотя не должны были бы. И стало не по себе. «Рин не могла», — холодно повторил себе Минато, но горячее сердце в нём билось и билось. — Между нами говоря, — Окабе снова закурила. — Не исключено, что к её трагедиям кто-то приложил руку. Из таких, как она, наверное получаются отличные «безликие». — Откуда вы знаете? — Минато не удержался от вопроса и немедленно укорил себя за это. Окабе, посмотрев на него скептически, затянулась, выдохнула носом. — А то мы не сталкивались, — заметила без обвинения. — Это секретная дивизия. — Для вас — может быть. — Тогда тем более, откуда вам о ней известно? — От информации подобного рода никому не горячо и не холодно. И потом, — она медленно моргнула, — было бы глупо не знать, если учесть, что ваши «безликие» существуют почти с самого начала правления Сарутоби Хирузена. И компенсируют его идеализм. У Ивы тоже биполярная политика, только Ооноки не лицемерен — в этом вся разница. Климат другой, — куноичи элегантно стряхнула пепел со своей сигареты. — У страны Камня не так много леса, зато достаточно степей и гор. С такой природой не обманешься. Минато скептически хмыкнул. — Тогда что насчёт тумана? — Я ведь уже сказала, — она снова затянулась, выдохнула. — Повторять не буду. Потом вдруг испепелила сигарету щелчком пальцев. — Поболтали — и хватит. Пойдём, выведу вас отсюда, а дальше сам разберёшься, не маленький. — Едва ли ты старше меня, — беззлобно прокомментировал Минато. Призвал двух больших жаб. Они распределили детей между собой. Куноичи из Кири открыто повернулась к нему спиной, шагая вперёд. Минато даже на миг удивился чужому доверию не вонзить нож — и постыдился этой мысли. Он пошёл сбоку от неё. — Сколько тебе лет? — равнодушно спросила Окабе Канаде. — Двадцать один. — Правда? — она даже взглянула на него. — А что? — немедленно нахмурился Минато. — Да нет, — моргнула куноичи из Кири. — Ничего, — и отвернулась. — Молодой ещё совсем… И я тебя старше. — Вряд ли намного. — Мне двадцать семь. Тут уже озадачился Минато: — Не выглядишь. — Я знаю, — хмыкнула Окабе. Сухие листья и иголки шелестели под их ногами, а туман тем временем сомкнулся в ещё более плотное кольцо, скрывая идущих внутри себя. Минато хватило сил с уважением оценить чужое мастерство контроля чакры. — Выведу вас на восток, — тихо известила Окабе, — на край леса. Там дальше река, затем поле. — Оставишь нас у всех на виду? — Ты ведь джонин, ещё и талантливый. Разберёшься. — Логично. Да, и ещё, — Минато замялся. — Спасибо. Он всё равно не верил Окабе касательно Рин, не мог верить. Но та странная чакра действительно ничего хорошего не сулила, а детей можно было допросить и потом. Или… — Гендзюцу на них долго будет длиться? — спросил он. — Если не подпитывать его чакрой, то может и десять, и двенадцать часов. Хорошее средство от бессонницы и кошмаров. — Но не больше? Окабе задумалась: — Затрудняюсь сказать. Минато пришло в голову, что он мог бы тайно отнести детей сразу к Иноичи. Тогда тому не составило бы труда аккуратно посмотреть воспоминания Рин. Ещё требовался кто-нибудь, чтобы проверить, не было ли искажено мировосприятие ученицы — то есть, не оперировала ли она сама под иллюзией. Сам Минато был предвзят, а для качественной экспертизы Иноичи нуждался в ещё одном человеке. Шикаку и Чоза оба находились на фронте… К счастью, имелся один знакомый, к которому, впрочем, не очень хотелось обращаться. Тем не менее, раз Окабе настаивала на своей правоте, перестраховаться стоило — даже если это означало иметь дело с Орочимару.

***

Минато вернулся в Коноху крайне осторожно, использовав все свои знания и навыки, чтобы прошмыгнуть незамеченным вместе со своими спящими учениками. Иноичи уже был уведомлен, Змеиному саннину Минато написал письмо длиннее и обстоятельнее, взывая если не к связи через Джирайю и долгу перед отечеством, то к научному любопытству. Так они и собрались в подвале цветочного магазина невесты главы клана Яманака. Какаши, Обито и Рин досыпали своё в кладовке, на мешках с землёй. Пахло свежесрезанными стеблями, хризантемами и лилиями — и аромат, и сами цветы никак не вязались с тяжёлым аппаратом для чтения чужих сознаний. — Значит, про Корень знают за рубежом, — потёр лицо Иноичи. Разумеется, Минато сначала показал собственные воспоминания как своему другу, так и саннину, поскольку его восприятие реальности тоже могло быть искажено куноичи из Кири. — Было бы странно, если бы не знали, — хмыкнул Орочимару. — Окабе Канаде не солгала, Данзо действительно создал своё подразделение очень давно. — Но они же самоуничтожаются при раскрытии, — Иноичи бросил взгляд на саннина. — Откуда тогда у Кири информация? — Если бы мы были так гениальны и всесильны, как нам внушает пропаганда, то Корень действительно был бы неуловим. Не стоит держать иностранных шиноби за идиотов. Эту женщину из Кири — тем более. — Она могла бравировать, — произнёс тихо Минато. — К тому же, она если не мастер гендзюцу, то точно специалист. Всё это про… ту самую чакру в лесу… тоже могло быть иллюзией. — Джирайя ещё не обучил тебя азам восприятия природной чакры? — осведомился Орочимару. — Нет. — Приходи, как освоишь. От чего-то она спасла твоих детей, действительно. Могла бы не вмешиваться, но вмешалась; могла бы не давать совета, но дала; могла бы не защитить детей от опасности, но защитила. Намерения того носителя странной чакры весьма очевидны, и они не сулили ничего хорошего. И ты эту женщину не узнал, — Орочимару с укоризной посмотрел на Минато. — Джирайя месяц мокнет, как собака, на береговой линии, а ты мог запросто попросить для него автограф. — Автограф? — опешил Минато. — Окабе Канаде — писательница. Весьма успешная. Твоими стараниями удалось подтвердить, что она куноичи. Джирайя пришёл в ажиотаж, прочитав её роман. Впрочем, сложно не прийти, если есть хоть какие-то навыки критического мышления. — Писательница? — удивился Иноичи. — Куноичи из Кири? Орочимару смерил обоих молодых людей скептическим взглядом. — Не говорите, что вас не учили отслеживать полезные обществу международные новинки, — его голос был сух. — Роман «Ханаки из Тогесато» был изначально выпущен самиздатом. Его раскупили за месяц. Он вдруг достал из кармана свиток и распечатала оттуда книгу. Положил её на стол. Обложка привлекала внимание яркостью. Далёкая и хрупкая женская фигура была повёрнута спиной; длинные волосы цвета яркой бронзы контрастировали с аскетичным пейзажем — серые горы с белыми шапками, неказистые домики, робкие деревца, молодые, бледные, с хрупкими ярко-зелёными почками. Ранняя весна после тяжёлой зимы — некрасивая, но полная надежд. — Роман только с виду дамский, — прокомментировал Орочимару. Его лицо стало задумчивым. — Очень глубокомысленная книга. Добрая, в стиле Джирайи, но лишённая его убеждённого идеализма. — О чём она? — невольно полюбопытствовал Минато. Орочимару помедлил с ответом, задумчиво потерев подбородок. — Я бы сказал… это очень справедливый прогноз о том, — и вдруг вздохнул, — каким будет общество после того, как закончится война. И какими будут люди, — и посмотрел на Минато. — Понятно теперь, почему Джирайя пустился на поиски автора? Окабе Канаде умна и наблюдательна. Её книга не принесёт вам облегчения. Но, по крайней мере, будут обозначены моменты, которые придётся иметь в виду. — И вы ей верите? — спросил Иноичи. Орочимару моргнул на него. — Прочитай, — предложил. — Поймёшь. Ни один из указанных в книге архетипов не пойдёт к психологу добровольно. Клиентура ваша, тем не менее. Так что, — и сменил тему разговора, — голову Нохары Рин я бы всё равно проверил. Окабе Канаде, скорее всего, не столько пощадила, сколько пожалела её. — Но она же из Кири, — почти умоляюще возразил Минато. Он догадывался, что выглядел и звучал жалко, но ему не хотелось верить, и он отрицал — всей душой. Чтобы кто-то из его генинов, Рин… Минато и осмыслить не успел, уставший, измотанный. Хотелось цепляться за любые соломинки, лишь бы Окабе Канаде оказалась не права. Орочимару, непонятный, холодный, колкий, циничный, слишком понимающе смотрел на него. От чужого сочувствия царапало в горле, и потели ладони. — Минато, — медленно произнёс саннин своим низким и хриплым голосом, — ты ведь понимаешь, что не будешь виноват, даже если Окабе Канаде передала тебе истину? — Не надо, — у него дрогнули губы. — Не сейчас. И он попросил проверить воспоминания Рин, лишь бы на него перестали так смотреть.

***

Девочка всё ещё спала. Иноичи отошёл первым, сел, невидящим взглядом уставившись на хризантемы и лилии. Минато опустился, где стоял, на полу, накрыл глаза ладонью. Орочимару закурил. — Я бы попросил, — опомнился Иноичи. — Потом попросишь. — Ладно. Саннин глубоко вдохнул, не менее глубоко выдохнул. — Значит так, — его голос был мягок, — нервы будете успокаивать потом. Минато. Ты хочешь ей помочь, не так ли? Намиказе невольно вздрогнул под чужим взглядом. Рин позволила себя похитить. Рин добровольно предложила Кири и информацию, и свои услуги. И Окабе Канаде, властно приструнив растерявшихся чуунинов за своей спиной, с лицом, в котором отразились и сочувствие, и принципиальность, отказала ей. «Ты никогда не сможешь убежать от себя, девочка Рин», — эхом звенели чужие слова в голове. — «Мне очень жаль. Мы не терпим ни предателей, ни трусов, даже если доводы их резонны. Нам нельзя». — Разумеется, — произнёс хрипло, — но чем тут… — Ты молод, поэтому наивен и немного глуп, — мягко, но не терпя возражений, перебил его Орочимару. — Забудь про идеализм, он мёртв. Если ещё нет, сделай милость — убей. История семьи Рин была написана почерком Данзо, это любой идиот поймёт на свежую голову. Тебе поставили ловушку на твоём карьерном пути, а ты и не заметил, таращась в свои мечты, но не глядя под ноги. Минато закрыл рот. Орочимару затянулся, выдохнул. — Я так полагаю, твоё возвращение действительно осталось незамеченным? — Да, потому что… — Тихо. Орочимару медленно моргнул. — Сейчас, — он говорил вкрадчиво, — я схожу за препаратом. Пока меня нет, ты пишешь письмо с подписью и кровью своим оставшимся ученикам, без подробностей объясняя ситуацию, а также велишь им слушаться меня и только меня во всём, пока не вернёшься. Далее Рин ставится укол, чтобы она не проснулась до того, как это будет необходимо. И ты берёшь её в охапку и несёшься со всех ног, не сворачивая, тайно, к Цунаде. Минато смотрел на него во все глаза. Он начинал понимать. — Даёшь Цунаде деньги, валяешься у неё в ногах — и так далее. Объясняешь ситуацию. Тебя собирался подставить Данзо. Нет более удобного способа убрать конкурента на должность, чем связать его с предателем родины. Рин остаётся с Цунаде до востребования; может быть, и навсегда. С моей старой подругой сложно ненавидеть Коноху, — Орочимару приподнял уголки губ в сардонической улыбке; его глаза оставались смертельно серьёзными. — У Цунаде гораздо больше претензий, так что ненависть Рин будет нейтрализована. Далее… Он затянулся, выдохнул. — Ты тайно возвращаешься, — вкрадчиво продолжил Орочимару, — и утром, около девяти тридцати, когда в кабинет Хокаге не проломиться, кладёшь на второй регистрационный стол заполненный формуляр номер двадцать три. — Рин фиксируется как «пропавшая без вести во время военных действий», — подумал вслух Иноичи. — Именно. Таким образом, если её обнаружат, Намиказе не при делах — нашлась и не захотела возвращаться домой. И только потом, — Орочимару снова перевёл взгляд на Минато, — ты забираешь у меня своих учеников и ведёшь их к себе домой. И держишь там, пока они не научатся держать язык за зубами. Заполненный формуляр, которому никто не предаст особого значения в самый суматошный час, немедленно активирует протокол, по которому тебе, как учителю, полагается неделя траура. И ты используешь её, чтобы дети не проговорились. И было бы разумно прощупать, не подготовил ли тебе Данзо ещё подобных «сюрпризов». Орочимару стряхнул пепел на пол. — Будешь обязан, — подытожил. — Становитесь Хокаге вместо меня, — хрипло произнёс Минато. — И мы в расчёте. Орочимару сардонически усмехнулся. — Мальчик, управление Скрытой Деревней — это не сказки, — жёлтые глаза смотрели на Минато холодно. — Ты думал, в Конохе все играют по правилам? Это про кого угодно, но не про нас, покуда жив Данзо и его прихвостни. И Хирузен никогда их не уберёт. У тебя есть окружение; я один. И каков итог? От твоих товарищей почти никакого толка, хотя все при должностях. Наивные юноши, — он покачал головой. — Только и служите своей показной мечтательностью нашей машине пропаганды, чтобы дети шли умирать с гордостью. Давно было пора понять… У Джирайи духа не хватило объяснить, и он предпочёл сбежать; Цунаде бросила нас, а меня ты всегда боялся — как правды. А она, Намиказе, — Орочимару чуть наклонил голову вбок, — уродлива. Так что или распрощайся со своими мечтами, или покидай «гонку». Оба других твоих ученика и без того в опале у общества. Даже с твоей протекцией до них будет несложно дотянуться Данзо. Минато сглотнул. — Я им ничего не сделаю, — бросил Орочимару, испепеляя сигарету щелчком пальцев. — Пробирки будут мыть. Ты мне, как-никак, кто-то вроде племянника. Джирайю я уведомлю. Приступай. И ушёл.