Песня в сумерках

На второй день туман запах розмарином и солью — запахом мягким, в сравнении с землёй и водорослями. На деревьях не висели ни босоногие висельники, ни воздушные змеи; серые ветки и бледные листья сиротливо трепетали на ветру перемен. Выплаканные глаза Канаде казались не серо-голубыми, а лазурными, как океан под солнечными лучами, как горное озеро под пухлым одеялом облаков; её печальная красота налилась тем хрупким и тоскливым очарованием, от которого сходили с ума мечтатели, поэты и юноши. Дудочник не относился к их числу. Он был таким же, как Канаде, когда позволял себе выходить из образа. Его разноцветные глаза сияли между красными точками на лбу и лиловыми кругами. Белая юката, плавно переходящая в бордовый, подпоясанная обрезком корабельного каната, приоткрывала сильную грудь с болезненно живым сердцем. К Канаде он вышел без мнимой хромоты. Длинные пальцы небрежно держали костяную флейту. Он уже успел понять, что незнакомку не «взяла» его музыка. И чужой туман почувствовал тоже. — Здравствуй, Кагуя Иссей, — тихо и хрипло поздоровалась Канаде, глядя на него устало и печально. — Поведал тебе что-нибудь обо мне туман? Не стоило обманываться: флейта висела между его пальцами, как оружие. Он очень долго молчал, разглядывая и Канаде, и её чакру. Было видно с расстояния восьми шагов, как еле заметно трепетали его ноздри — соль и розмарин щекотали нос. — Я протянул тебе это имя, как подарок, — произнёс наконец Третий Мизукаге. — При каких обстоятельствах? Перед ней стоял музыкант своей эпохи — одинокий, знающий цену крови. — Туман не поведал тебе всего? — Намекнул. Они стояли перед друг другом, разделённые пустотой. — Я знаю про твою шарманку, господин Дудочник, — рискнула Канаде. Взгляд Иссея стал острым. — Но я не согласна, — она чуть приподняла подбородок, глядя на него своим яркими от недавно пролитых слёз глазами. — Шарманщиком ты себя считаешь, а на деле ты всё-таки Дудочник. И я знаю, что ты милосерден. И я догадалась, насколько ты одинок. — И? Она чуть наклонила голову вбок. — И туман, который стелется по материку, несёт в себе дух Второго. Кагуя Иссей медленно моргнул. Длинные пальцы задумчиво перебрали флейту. — Ты принесла новый запах. Зачем? Канаде жалко улыбнулась: — Потому что Кири — мой дом. И веришь или нет, но мне больше некуда идти, как в туман. Если настаиваешь, закончу оплакивать и уйду, как ты сам в будущем собираешься уйти. Соль и розмарин всё равно останутся. Неважно, суждено ли мне было быть здесь в будущем, или нет. Ты ведь сам знаешь: туман не отпускает своё. Даже если, — прерывисто вздохнув, Канаде отвела взгляд, чувствуя себя побеждённой, — оркестр, который был обещан… Заставит себя ждать, если вообще придёт. Меня потеряли, Иссей, — она потёрла лицо. — Многого успела добиться… Но меня потеряли. И всё — кроме тумана, больше ничего нет. Мир на других струнах, у оркестра дирижёры… а композитора — за борт. И вынесло. Я тебе всё расскажу и даже покажу, если хочешь, и туман не даст мне соврать. А дальше хоть бей, хоть убей. Я устала. Мне кажется… мне кажется, я правда больше не могу. Она смотрела на волны, переполненная тоской, и всё равно слышала только их шум — ни отзвука призрачной флейты. Её могли убить в любой момент, и сопротивляться бы не стала, но Третий Мизукаге медлил. Судя по чакре, он приходил к каким-то своим заключениям. — Это иллюзия, — наконец произнёс Иссей. — Тебе именно «кажется». Канаде, моргнув, посмотрела на него. — Туман не привечает слабых. Он их выталкивает. Ты всё мне расскажешь и покажешь, — он прищурился. — И далее станет ясно. Таков был вердикт.

***

Ей позволили остаться. У Канаде не было при себе денег на квартиру, так что заняла грот в черте города — Иссей жилплощадь одобрил. Его призывная косатка доставила новый паспорт, идентификационную карточку шиноби и прочие документы. Канаде было придумано прошлое — записали в класс Академии, в котором не осталось выживших, и выпустили из давно сгоревшего сиротского приюта. В качестве сенсея Кагуя Иссей поставил сам себя. Он пришёл в гости тем же вечером, когда посылка была доставлена. Канаде, печатями и резьбой, успела соорудить себе торшер, стол, пару стульев и подобие холодильника. Документы обозначали одно — ей собирались дать и работу. Третий Мизукаге был приглашён на скромный домашний ужин, его угощали жареной рыбой с травами. — Я навязался, — заметил он, хотя мог бы принять жест, как данность. — В другом мире ты ушёл из моей жизни слишком рано, — отозвалась Канаде. Повезло, что у неё имелась старая, времён революции, привычка носить с собой несусветное количество всякого разного — в свитках много чего нашлось, так что новый дом выглядел не так голо, как мог бы. Даже было не так печально думать о потере шатра. Матрас нужно было купить, и плед, и подушку, и ещё чернил. Канаде разлила на двоих крепкого. На столе успел покрыться влажной дымкой стеклянный графин с водой. — Твоё уединение не аскетично, — без осуждения прокомментировал Иссей. — Влияние Суны. — Могу понять твои предпочтения. Он знал, разумеется, про «второе» спасение Тессы — не хотелось утаивать. Тем более, что Канаде не было ни совестно, ни стыдно. — Любовь, что с меня взять, — пожала плечами Канаде. И тонко улыбнулась Иссею. — Не волнуйся, я расплатилась. Вам за меня не придётся раскошеливаться. Он еле слышно хмыкнул. Притронулся костяными палочками к жареной рыбе на своей тарелке. Посуда у Канаде, разумеется, была высшего качества, в противовес отсутствию кровати. — Странная ты, — вдруг сказал Иссей. — Вся в меня. Канаде чуть не поперхнулась. — На миссии будешь ходить, — добавил, пододвинув к ней стакан воды. Она согласилась, конечно; Третий Мизукаге мог «применять» свою новую гражданку так, как считал нужным. Об этом ему и сообщили. Иссей медленно моргнул. — Гражданку, — повторил он, и его разноцветные глаза как-то по-особенному блеснули. — Ты мне ученица, разве не так сложилась твоя история? Ведь туман учил тебя через меня. И традицию продолжила именно ты, возразив пустоте. На периферию пущу, когда привыкнешь, — а потом задумался, уперев взгляд в никуда. — Я слишком молод, чтобы наречь тебя дочерью. Но наставники ведь являются официальными опекунами. Тогда не всё ли равно, раз оба повинуемся эпохе? Канаде захотелось курить. Не сдержавшись, зажгла сигарету. На самом деле, её немного смутило, что Иссей встретил свою наследницу так радушно. Она ожидала большего неверия. С другой стороны, Иссей давно прокладывал себе дорогу в туманное небытие, он мог совершенно по-другому ощущать грани и тонкости. — Шарманка… Тебе ведь необязательно уходить вместе с ней. — Не хочешь снова править? — Оркестр не прогремит вновь. — Может быть. Но иного преемника нет. — В моей жизни Ягура занял место пустоты, но туман всё равно был твоим. Если уберёшь шарманку и взойдёшь под своим именем… Может быть, и воля твоя расцветёт иначе. — Сочувствуешь мне. А сама? — А что я? — Канаде стряхнула пепел на каменный пол, тонко улыбнулась. — Служу туману. И снова засяду за книги. Поели, бросили рыбьи кости в воду. — Свобода обманчива, — произнёс Иссей, выпив порцию крепкого. — Не думай, что я в заточении. Моё имя свободно, и за это приходится платить цену, — он смотрел на воду. — Шарманка сможет уйти, когда изменится ветер… Но Ягуре я не отдам Кири, — его взгляд похолодел, — ни в жизни, ни в смерти. Все мы лжецы, Канаде, и врём сами себе, плутая в собственных заблуждениях. Но Ягура не такой, как я, или ты, или Второй, или Первый. Он навязывает свои идеи, а не предлагает их к рассмотрению. Независимость мысли каждого жителя Кири — наше святое право. «Ослепшие» тонут, поскольку туман ничто не карает так строго, как бездушие. Ягура, амбициозный, голодный до признания, рассказывает свои сказки, не желая подозревать, что его путь ведёт только к краху. Законы тумана нельзя переписать. Он древнее самих биджу. И слабых духом туман будет карать всегда, им здесь не место. Они и сами это знают. Именно поэтому у нас есть дивизия оининов, и охотники за предателями никогда не голодают. Ягура желает утопии, отказ от старых укладов. Значит, утонет, если не повзрослеет. И спасать я его не собираюсь, — и нахмурился. Канаде взяла его за руку. Иссей встрепенулся, вытаращился на неё. Она чуть ему улыбнулась. — Ни о чём не беспокойся, ладно? — произнесла тихо. — Шарманка шарманкой, но настоящая Кири, которую ты бережёшь своей призрачной музыкой, подарила мне и дом, и семью, взрастила гений из горстки талантов, и… Я не собираюсь тебя предавать. Ты всегда делал всё, что мог. Туман разберётся с Ягурой. А я, если что, помогу. Лицо Иссея смягчилось. Он не отнял руку, но отвёл взгляд. Его лицо отразило усталость, и стали видны морщинки вокруг глаз. «Он не может быть сильно старше саннинов Конохи. То же поколение, скорее всего», — неожиданно для себя подумала Канаде. — «Сколько ему было лет, когда он отказался марать своё имя, надев шляпу на шарманку?» И не стала спрашивать.

***

Поначалу её решили интегрировать в общество. Иссей заказал усиление защитными печатями Башни, госпиталя, кладбища, библиотеки, штаба АНБУ и здания дивизии оининов. За работой Канаде следили, естественно, и хватало самых разных зевак — от гражданских до элитных джонинов. Иссей разрешил ей отмахиваться от расспросов беспристрастными ответами: «конфиденциально» или «строго конфиденциально». Разумеется, в профессионалах своего дела это только разжигало любопытство. Если к ней лезли, Канаде парировала тем, что относилась к «старой школе», в которой безызвестность ценилась прежде всего, а на вопрос «почему ты теперь показываешься» отвечала, что ветер изменился, не удовлетворяя чужого интереса к своей личности. Пошли разные толки, естественно. О некоторых рассказывал сам Иссей — он регулярно приходил её проведывать. Канаде, пытаясь перерабатывать в себе тоску, реагировала по-разному на принесённые слухи, когда с тоской, когда с весельем. Компания Дудочника нет-нет да скрашивала её серые, тоскливые дни. Музыку его призрачной флейты она так и не слышала. В свободное время Канаде писала — строчила, как одержимая, страницу за страницей, главу за главой, и из-под её перьевой ручки текла и жизнь, и вечность, и война, и мир, и радость, и слёзы. Это был роман; и за месяц его не только начали, но и успели закончить. Он назывался «Ханаки из Тогесато». Канаде позаимствовала из «Иеками Тобе» географию и само мироустройство. «Ханаки из Тогесато» начинался после событий предыдущего романа — это было произведение о последствиях мирового конфликта и о том, что он оставил среди людей. Канаде планировала издать именно его первым, а остальное, принесённое из другой эпохи, отредактировать и отложить. История разворачивалась в горной деревне Тогесато, стоящей возле перевала. Ханаки, главная героиня, зеленоглазая красавица с бронзовыми волосами, хрупкая и молодая, мечтала перебраться в город, чтобы открыть в нём магазин сладостей — искусству изготавливать леденцы её научил отец. Когда-то популярное место для ночлега, Тогесато пришло в упадок из-за военных действий — перевал стал небезопасен для торговцев. Ханаки выросла во время войны, поэтому всё в ней особенно стремилось жить, подкреплённое соком молодости. Она не смущалась того, что в деревне было мало мужчин, и что война оставила её сиротой — план был уехать, не оглядываясь, подальше от тумана, от страха шорохов в ночи, от следов смерти. Ей хотелось дарить людям радость и больше ничего не бояться. Позже в Тогесато, в разгар пылкой и золотой осени, приехал богатый купец, занесённый то ли ветром, то ли туманом, рыжий, как огонь — и вскружил ей голову своим очевидным намерением. Акихито был именит, пылок и настойчив. Ханаки, колеблясь, едва не отдалась ему до предложения брака, но вовремя опомнилась — она не могла себе позволить подобную связь. Рыжий всё обещал и обещал, и его слова текли, как мёд, и вскружили Ханаки голову — при том, что он погубил свою жену, настояв на опасных родах, чтобы ублажить старейшин своего торгового клана, и бросил детей с няньками. Между тем, поползли слухи о банде нукенинов в области, и Ханаки стало страшно, и захотелось уехать с Акихито немедленно, лишь бы сбежать, спастись. Но рухнули надежды героини — её первой любви не стало, повозки не добрались через перевал. По слухам, в этом были виноваты нукенины. Только потом, после смерти Акихито, она поняла, что хотя он и каялся о своих грехах вслух, настоящего раскаяния в его глазах никогда не было. Прошёл год, и Ханаки, оправившись, зареклась менять свои цели на мужчину. Ноябрь принёс в их деревню самурая. Его считали пропавшим без вести, и он, с не до конца зажившими ранами, возвращался на родину, чтобы доложить о себе. Чужие волосы были бледно-золотыми, как полуденный солнечный луч на снегу. Он был поэтом по натуре, и Ханаки вскружила ему голову своей тихой красотой, серьёзной, несмотря на молодость. Цутому, так его звали, полюбил страстно и молодую женщину и её маленький мир. Он передумал возвращаться на родину, решив позабыть о данных прежде клятвах своему сюзерену. Ханаки, разомлевшая от внимания, едва не полюбила Цутому, но разум отрезвили слухи о возвращении нукенинов в окрестности — шла молва, будто преступники не намерены были терпеть хоть каких-либо воинов. И Ханаки убедила его вернуться на родину. На самом деле, она не верила его любви, пусть чуть и не обманулась — и проводила с облегчением. В глубине души ей претило быть чужим смыслом жизни, да и Цутому видел в Ханаки скорее дух, а не женщину. И она, обожжённая Акихито, теперь циничнее смотрела на мужчин. Ей не нравились те, которые только и норовили, что сбежать от самих себя. Ранней весной появился шиноби, с волосами чёрными, как ночь — Ёма. Его послали из Скрытой Деревни той страны, чтобы расследовать обстановку с нукенинами. Ханаки, между тем, уже медленно готовилась к своему отбытию из Тогесато. Страхи ушедшей войны снова будоражили воображение, возвращаясь во снах, мерещась наяву. Она приглянулась шиноби, а он приглянулся ей, но ухаживаний не было как таковых — герои общались о жизни и смерти, о прошлом и будущем, о надеждах и разочаровании. Ёма написал для неё рекомендательное письмо и пригласил открыть магазин в его Скрытой Деревне, пообещав поддержку своего клана. Очерствевшее сердце Ханаки дрогнуло от его принципиальности и благородства — и она влюбилась, наконец, сама. Ей захотелось построить жизнь с человеком, который, вкусив иллюзий и их горечи, не разочаровался в жизни. Ёма не искал в ней утешения. Он вообще ничего не искал. Но ему захотелось предложить Ханаки путь рядом с собой, ненавязчиво, между строк, и героиня, не видя очевидной взаимности, всё равно согласилась попробовать. То была робкая любовь между двумя людьми, истерзанными своими испытаниями — любовь, похожая на весну после долгой зимы, прекрасная своими первыми цветущими деревцами. Ёма отбыл за подкреплением, получив доказательство того, что в окрестностях оперировала именно банда. По-настоящему он собирался вернуться домой, сопровождая повозку Ханаки. Отсутствовать он должен был всего сутки, не более. Но пока его не было, в Тогесато пришла смерть — бессмысленная и жестокая, произрастающая из сгнившего чувства справедливости, обернувшегося сначала жаждой слепой мести, затем и беспричинной кары. Ханаки столкнулась с нукенином, предводителем банды. Как оказалось, за Тогесато следили давно, как за своеобразным экспериментом, и за самой героиней тоже. И каждый раз, когда героине мерещились подозрительные шорохи, за ней наблюдали. Все страхи Ханаки были оправданы. Нукенин не хотел, чтобы она покидала Тогесато; не хотел, чтобы она менялась; не хотел, чтобы росла дальше над собой. Жалкие жизни не имели права цвести по своему усмотрению, в то время как столько великих утекло в небытие. И кто, как не беглый шиноби, мог вершить беззащитные судьбы. Роман заканчивался открытым финалом — Ханаки, истекающая кровью, падала в руки Ёмы, и её сознание накрывала тьма. Конечно, Канаде очень многое перенесла в произведение из собственной жизни, но ей необходимо было, по-своему, исповедаться; более того, она единственная знала, как Третья война повлияла и на мир, и на людей. Целые вязи символов рисовали свою масштабную картину. И многое было сказано о мужчинах, власть имущих — даже больше, чем о женщинах. И удалось передать состояние этой отчаянной, наивной надежды, жажды построить доброе на обломках не изжившей себя жестокости. Канаде самой становилось жутко от перечитывания монолога злодея-нукенина — настолько он получился реалистичным в своём психологическом ужасе. И хотя книга была выпущена на собственные деньги, экземпляры, вопреки всем ожиданиям, были раскуплены в столице страны Воды за какие-то две недели. Затем автора нашёл первый фанат.

***

— Так это ты, значит, написала «Ханаки из Тогесато»? — лиловые глаза смотрели на Канаде с любопытством. — Ну я, — последовал равнодушный ответ. Канаде флегматично рыбачила на скале. Погода была пасмурной, и туман клубился, как нравилось Иссею — атмосфера способствовала как самобичеванию, так и примирению со своей болью. Интеграция Канаде в общество получалась даже слишком хорошо. Люди настолько привыкли к мистике, что едва отличали призраков прошлого от миражей будущего. Канаде, тем не менее, неохотно сходилась с новыми знакомыми, предпочитая общаться непосредственно с Иссеем, или и вовсе молчать с ним. Он понимал её боль. И сочувствовал, как мог. Ночами нередко снился Тесса — в его гостиной, в кабинете, на стене Суны. Он непременно был объят предрассветными сумерками. Огни и тени блуждали по его задумчивому лицу. Как птица в клетке, он медленно бродил, заложив руки за спину, иногда курил, но чаще поджимал губы, хмурился или вздыхал. Что-то сильное сияло в его взгляде, устремлённом вдаль. Канаде хотелось думать, что иногда его мысли возвращались к ней. Она не могла его разлюбить, даже воображая чужой брак по договору с безликой молодой женщиной, покорной и послушной. — Сильная книга, — Ягура опустился рядом с ней, не представившись. — Мне подарили, сказав, что роман, на самом деле, отнюдь не дамский, и я вчитался с первых строк. Одни только описания природы чего стоят, а ведь там столько всего… Канаде закурила. — Можно? — Бери. И он тоже взял сигарету. — Вообще, я бросаю, — легко произнёс Ягура, устремляя взгляд в океан. — Надо беречь здоровье. Да и утомляет объяснять, что я совсем не ребёнок. Тебе ведь это известно? Канаде моргнула. — Известно, — и стряхнула пепел. — У каждого своя генетика. Я не осуждаю. Она посмотрела на него пристальнее, сгоняя с себя печальную рассеянность. Пришла к выводу, что Ягура всё же инстинктивно раздражал её. И дело было не в облике «вечного подростка» и даже не в том, что она его знала сначала тираном, затем марионеткой, обречённой на бесславную смерть. Улавливался в нём тот самый идеализм главной героини, «Ханаки из Тогесато». Ягура был, соответственно, отчасти зеркалом самой Канаде. Он очень во многое верил — в добро, в будущее, в собственные силы. Но разница между ними состояла в том, что Ягура с самого начала был обречён. Жизнь, по опыту Канаде, строже относилась к мужчинам-мечтателям; возможно, потому что они непременно стремились объять неподвластное им — и в итоге желанный куш становился их главным испытанием. — Ты не очень оптимистично настроена, — заметил Ягура, глядя на неё. Туман стоял над водой, как стена, и свинцовое небо висело тяжёлым потолком. Одна надежда и была, что на ветер. — Говорят, ты отчасти пророчица, — добавил он. — И плакальщица. Отпеваешь мёртвых. Она действительно не изменила своей традиции провожать души. Палочки благовоний было сложно найти, так что пришлось заменить их на сухие травы, крепко перевязанные нитками. И когда Сила особенно давила на виски, клубясь в сознании, и под руку попадался кто-нибудь потерянный, Канаде что-то говорила, если к ней обращались. Душно было в Кири. Воздуха хотелось… И ветра. Ягура свою сигарету так и не зажёг. Держался, значит, раз бросал. — Понимаешь, жизнь не линейна, — заговорила вдруг она, движимая непонятным чувством. Чакра под кожей Ягуры переливалась, трансформировалась, а облик его, в противовес, так и застрял в подростковом возрасте. Пришла в голову мысль, что Ягура перестал физически меняться, когда «замкнул» в своей ауре цикл воды. — Иногда нам хочется, чтобы всё было хорошо, — продолжила Канаде. — И жизнь налаживается, изменяемая внешними обстоятельствами. Но в новый цикл входят те же люди, что прошли прежний. И у каждого своя ноша и свои выводы. Отголоски Третьей войны, когда она закончится, ещё долго будут звенеть, — она затянулась, выдохнула. — Если тебе интересно моё мнение… то великое течение не перепишешь. Можно лишь выбрать, как по нему идти. Как Ханаки, как Акихито, Цутому, Ёма… или как тот нукенин. Я выбираю добро, — тяжело вздохнула Канаде. — Значит, надо остерегаться именно «нукенина». Она встала, испепелив дотлевшую сигарету в пальцах. Потянулась. Ягура тоже поднялся. — Поэтому мне и понравилась твоя книга, — печально улыбнулся он. Вздохнул, уперев взгляд в горизонт. Помолчали. — Ханаки выжила? — тихо спросил Ягура. Она какое-то время молчала. — Может и выжила, — рассеянно ответила. — В книге ведь сказано, что её поймал на руки Ёма. Он ведь благородный шиноби. Такой, каких и сейчас не очень много. Хочется верить, что он и спас. — Меня вывело из себя бессилие Ханаки перед нукенином. — Меня тоже, поверь. Но человеку нужен человек, — Канаде тоже устремила свой взгляд к горизонту. — Зло выбирает себе в жертву одиноких. Закурила ещё одну. — И всё-таки, даже в нашем уединении мы не одни, — продолжила. — С нами наша тень. И с нами наш свет. Она могла бы сказать, что если в человеке побеждало добро, то к нему приходило спасение, но это было бы неполной правдой. Мог прийти человек, случайный посланник Великой Силы, а могла прийти и смерть-избавительница. Ей разрешили спасти Тессу — дважды. Ягура, которого она знала прежде… Было жаль его. Он ошибся в своих идеях, а расплата… Канаде снова затянулась сигаретой. Выдохнула. — Спасибо за разговор, — её выдернули из мыслей. Канаде повернула лицо к собеседнику; Ягура прятал в кармане нетронутую сигарету. Улыбка на его лице не была мальчишеской. И странной печалью отдавала чужая аура, если не тоской. — Твой возраст можно «разморозить», скорее всего, — подумала вслух Канаде. — У тебя что-то замкнуло в чакре. — Зачем мне? — Ягура безразлично пожал плечами. — Тогда стану женихом. — Затем мужем, — моргнула Канаде. — Может быть и отцом, — и посерьёзнела. — Не взрослеют только мёртвые, Ягура. Он хмыкнул. — Странно даже, что ты не попалась мне на глаза раньше, «чистая», — что-то сардоническое блестело в лиловом взгляде. — Одна, кажется, по-настоящему живая в нашем старом-добром параде мертвецов. И Ягура исчез в шуншине. Канаде какое-то время стояла, переваривая встречу, а потом вдруг поняла печаль его ауры, и стало немного совестно, если не стыдно, и отчасти грустно. В ней хотели найти друга. Между тем, сердце Канаде не принимало гостей. «Ещё, может быть, встретимся, раз ты меня уже нашёл». И что-то взрослое в ней искренне пожелало, чтобы судьба Ягуры сложилась иначе, чтобы кукловод не положил на него свой злой одинокий глаз. Она вспомнила, как Четвёртый Мизукаге умирал на её руках, источая чакру Исобу. И жаль было его, мечтателя. Никто ему тогда, кроме Канаде, по-настоящему не посочувствовал. Она проводила его душу на свободу. Теперь Ягура предстал перед ней, каким был прежде — непонятым мечтателем. «Одна, кажется, по-настоящему живая в нашем старом-добром параде мертвецов». И Канаде признала, что, возможно, они с Иссеем были неправы. Ягура тоже был сыном тумана, и иногда всё-таки его слушал… даже не принимая до конца.

***

Дудочник дал разрешение на «материковые» миссии со словами: «делай, что хочешь, но в тридцать надо родить». Канаде на него весьма выразительно уставилась. — От кого? — осведомилась. — От Тессы? Я в Суну даже по-пластунски не попаду — это во-первых. А во-вторых, у него есть невеста, а у меня — совесть. — Сама решай от кого, но родить надо, — Иссей сложил руки на груди. На Канаде смотрели со всей отцовской строгостью. — Мне в этом году будет двадцать восемь, — возмутилась бывшая Пятая Мизукаге. — Как я тебе за такой срок найду мужа, выйду за него, забеременею и рожу в тридцать? — Разрешаю не выходить замуж, — благосклонно кивнул Иссей, серьёзный, как бессонница. — А давай я сама разберусь, — не без раздражения отозвалась Канаде. Они бродили по побережью. Привычно стоял туман над водой и песком, и волны шумели совсем близко, с грохотом разбиваясь в пену. Вечерний прилив обеспечивал их беседе уединённость не хуже гендзюцу; оба, впрочем, стояли и под иллюзиями, не прячась от возможных любопытных глаз, но скрывая беседу. — Ребёнок поможет тебе перестать тосковать. — Тебе не помог, — не сдержалась Канаде, резко обернувшись к Иссею. Она не хотела знать, что было написано на её лице. Дудочник сложил руки на груди. — Надо продолжать жить, — произнёс ровным голосом, без осуждения. — Надо, — Канаде судорожно вздохнула. — Надо. И повела ладонью по лицу. — Я так и не понял по твоим воспоминаниям, — вдруг снова заговорил он, упирая взгляд в океан. — За что ты его полюбила. Канаде долгое время молчала. Прочистила горло. Закурила, вперев рассеянный взгляд в волны. — В моём романе всё написано по-честному. «Акихито» искал надежду… потому что веры никакой не имел, и сам на чудо не был способен. «Цутому» жаждал спасения своего «я», хотя сам же от него и спасался — бегством. Сейчас, — она тяжело вздохнула, — я уже понимаю, что была для них средством в первую очередь. «Ёма», — и осеклась. Как можно было объяснить, что Тесса ничего от неё не хотел? Что она для него не стала инструментом? Третий Казекаге и сам творил свою музыку. Да, Канаде спасла его — дважды; но он и сам себя спас, в не меньшей степени, сопротивляясь своей страшной участи. Сила помогла каждому возлюбленному в её жизни, но только один по-настоящему смог пройти своё страшное испытание, только один проделал работу над ошибками, только один не заблудился в себе, не отрёкся ни от чего и не закрыл глаза ни на что. Может быть, в том числе поэтому Канаде и полюбила его. Но были и ещё причины, много. Тесса был скрытным человеком, скромным, сильным в своём стремлении стать не просто лучшим воином, но и одним из самых достойнейших мужчин; и наверняка его идеалы перековывались не раз и не два, подстраиваясь под жестокие реалии своей эпохи. Он справедливо правил, постоянно имея в виду потребности и нужды своего народа. Всё его естество было пропитано благородством, уважением, взятой в узду смелостью. И Тесса всё равно мечтал — тихо, скромно. И находил в себе мягкость, несмотря на жестокость, взрастившую его. И ещё он видел Канаде так, что ей не приходилось делать над собой усилия, раскрывая свои тайны. Пересматривая раз за разом свои воспоминания, ужасно хотелось надеяться, что Тесса любил её, но узнать наверняка не получалось. Невысказанное так и осталось по другую грань. Жизнь взрастила в Канаде чрезмерную осторожность, а ведь дерзать надо было, дерзать… — Я просто люблю его. Посмотрев на Иссея, Канаде чуть улыбнулась, печально и устало. — Когда женится на своей невесте… Вот потом и рожу. Не торопи меня. Великая Сила распорядится, — затянулась, выдохнула. Прикрыла глаза. У неё не получалось представить ребёнка не от Тессы. Потерю надежды на жизнь с ним она переживала тяжелее всего. За остальных она не так сильно беспокоилась. Ягуре она не собиралась дать повода стать джинчуурики. Кушимару и Мангетсу имели шанс и не погибнуть от Майто Дая — Иссей знал подробности их смертей, и терять четырёх Мечников было невыгодно. Ринго уже не стало. За владельца Кубикирибочо Канаде была спокойна, как и за его ученика. Времена менялись, так что клан Юки мог и благословить Ширагику на брак с Ао. Райга… про неожиданное противодействие влиянию его клинков Иссей теперь тоже знал. Кисаме и Мей ещё были детьми. Остальные из её окружения или ещё не успели родиться, или спали в своих колыбелях. Тессы не хватало больше всего. Канаде тосковала по их непринуждённым разговорам, во время которых на душе цвёл такой покой, что не сравнился бы и самый лучший сад. Рядом с ним не было ни страшно, ни нервно — только хорошо и уютно, как дома. Даже лучше. — Отпусти меня на материк, — вздохнула Канаде. — Загрузи работой, но дай развеяться. Я чахну здесь, Иссей. И мне нет места. Нет места… К ней встали поближе. — Это иллюзия, — произнёс тихо Дудочник. — В этой эпохе есть место только самоубийцам. Канаде невесело усмехнулась. — Полагаю, и к лучшему, раз не отношусь к их числу, — и посерьёзнела. — Но на материк всё равно отпусти, хоть куда. Пора мне… снова поискать мои истины. И погреться у новых костров. Иначе, глядишь, совсем пропитаюсь холодом. — Твоё тепло внутри тебя самой. Знаешь ведь. — М-м. А покоя пока нет. — Потом придёт. Не спеши ни с чем, — и на её плечо легла ладонь. — Все мы — слуги времени. Но оно щедро с теми, кто это знает. Выжди своё. И оно придёт.

***

Страх и ужас кошмара всегда преломлялся её появлением — внезапным, неожиданным, удивительным и невозможным; и хотя ощущение внезапности и неожиданности истончалось, теряя своё значение, удивительность и невозможность оставались. И преобразовывались. Каждую ночь, ложась спать, Тесса уходил на свою войну — и возвращался из неё победителем. Совет Суны судил Сасори, и предатель-преступник-изверг во всём сознался, даже не пытаясь сгладить грехи, упиваясь своим моментом славы и жуткого признания — первым и последним. Его казнили. Прах был развеян в пустыне. «Откуда вообще взялась эта чёртова женщина?» — расхохотался Сасори, как безумный, когда речь зашла о появлении Окабе Канаде. — «Проклятая туманница… Проклятущая! И ведь не должна была его спасти — а спасла! И исцеление должно было быть невозможным! Я всё предусмотрел! Всё! Если бы не она, эта чёртова баба со своими чёртовыми принципами, ты бы уже стал моей самой послушной куклой, Тесса!» И так зло горели яркие глаза Сасори, так безумно, что Третий Казекаге верил на слово своему неудавшемуся палачу. Ему было что вспомнить о своём спасении. Заточённый в собственном теле, он никогда не был так чудовищно слаб — даже новорожденные младенцы казались свободнее с их маленькими ревущими глотками. Но его понесли сквозь войну и смерть к океану на берег родной страны; но его не раз рассеянно, не нарочно, погладили по волосам с мягкостью матери; но его пытались успокоить и обнадёжить, не зная, как боялся неизвестности, собственной участи, судьбы своего народа; но с ним стояли на коленях в холодной воде; но губы коснулись его лихорадочного лба — и ничего не попросили в ответ. Во снах мерещился запах её кожи, чувствовалась тяжесть слезы, упавшей на его щёку. Её тепло. Во время пути ухо не раз и не два случайно прикладывалось к живому сердцу, напуганному в своей бесконечной смелости, и это биение отгоняло холодные ладони смерти. Тесса, в котором всю жизнь видели или функцию, или идола, не мог забыть всего этого и даже не пытался. Он был поражён, и сражён, и разбит — повержен. Ни ласки, ни мягкости, ни нежности Тесса сам никогда не знал, только наблюдал со стороны и, видя необходимость в них, пытался выражать сам, когда дело того требовало. Он давно смирился с тем, что сталь имела только одну роль — служить. Но его бескорыстно спасли. Выторговали у смерти — сам слышал, почувствовал, пережил. И как это было возможно забыть? Такой чистый свет? Её глаза… Он снова проснулся в три, за полтора часа до будильника. Всё в нём так тянулось к Окабе Канаде, к воспоминаниям о ней, что сознание просыпалось само, наполненное тем стремлением жить, которого раньше не знал. Пока пребывал в заточении своего тела, природная чакра сама звалась на сенсорный радар, но тогда он ещё не был готов слушать, хотя и пытался, ища пути спасения. Затем Окабе Канаде начинала говорить, и Тесса дёргал себя обратно, вслушиваясь в её голос. Он почти жалел об этом. Может быть, природа поведала бы ему тайну пронзительности её глаз. Или хотя бы дала ответ, почему Окабе Канаде назвала его несколько раз «дорогим» или «милым», пока задыхался между лихорадкой и холодной водой. И хотелось, хотелось, вопреки логике и здравому смыслу, чтобы эта женщина в те долгие мгновения полюбила его, хотя именно тогда и не должна была бы — в кульминацию его слабости и бессилия. Тесса ведь предстал перед ней почти мертвецом. А затем Канаде покинула его так быстро, что не успел ничего, только остолбенеть и смутиться, как мальчишка. Растерялся перед ней, смотря во все глаза и боясь моргать. Почему не выразил взглядом своё отчаянное «останься»? Хотя бы поговорить, вернуться к тому, о чём Окабе Канаде бормотала, пытаясь развлечь его во время пути: кальяны, табак, керамика, благовония, понятия чести — что угодно. Потому что привык молчать, потому что его воспитали в строгости и цинизме, потому что ему привили рассчитывать, никогда ни на что не надеясь, а затем чудо оказалось перед ним, и он упустил. И невысказанное чесалось в глотке. Даже не успел поблагодарить, смущённый, растерянный, заворожённый, охрипший. И кусал кулак в темноте, лёжа в своей постели, зажмурив глаза, и думал, и мечтал, и возвращался мыслями к ней снова и снова. И так чудовищно хотелось жить, словно действительно родился заново. В нём увидели человека, а не оружие или сына бога войны. Тесса не хотел дальше быть без этого взгляда. Поднявшись с кровати и накинув на себя робу, вышел на балкон в ночь. Хладнокровие песков и шёпот бесконечных звёзд обдали его. «Железный» Тесса, Третий Казекаге, преклонил колени перед спящим городом и тихой вечностью, повинуясь одному ему понятным правилам. — Позвольте мне заслужить любовь Окабе Канаде, — шёпотом проговорил он, преклонив и голову, — позвольте мне жениться на ней. И будет вам… Совет Тесса прогибал под собой с особенной тщательностью. Помолвка уже была расторгнута, и его бывшая невеста не оказалась в опале общества. Требовались и другие приготовления, много, и удача — достаточно было и щепотки, но в правильный момент. Шпион-кукловод, посланный ранее в Кири, следовал новым инструкциям. «Позвольте мне любовь с Окабе Канаде, и свадьбу, и семью, дайте мне жизнь с ней. И будут вам оазисы, и с Шукаку решится вопрос, только дайте. Дайте». Он и сам не знал, почему был свято уверен, что только с ней его дорога шла дальше — рука об руку. Тесса никогда не относил себя к суеверным людям, но ведь дело было и не в мудрости прошлого. Знание шло откуда-то извне. Может быть, от самой природной чакры. В одном Тесса не сомневался — он собирался бороться. Ему было что предложить Кири взамен на женщину. И если за Окабе Канаде кто-то ухаживал, Тесса не боялся отбить её, увести от другого, поскольку знал, что и ей самой мог дать намного больше, чем обычный шиноби, всего лишь очарованный чужим естеством; и откуда-то знал, что в таком случае победа непременно будет за ним. Лишь бы ему искренне пошли навстречу. Лишь бы Окабе Канаде не оттолкнула. Тесса никогда не был по своей натуре страстен и порывист; наоборот, его хорошо знали за обстоятельность, взвешенные решения, рациональность. И тем не менее, если что-то не подталкивало к Окабе Канаде, то почти волокло или тащило. Порой во снах ему виделись фрагменты своей участи под ножом Сасори — без неё. Иногда Окабе Канаде мерещилась ему другой, с юкатой Мизукаге поверх лазурной с чайками, с загнанным взглядом светлых глаз. Обрывки тех снов всегда были покрыты то ли туманом, то ли пылью, и удержать их в памяти представлялось почти невозможной задачей. Но и тех хрупких фрагментов казалось достаточно для мыслей, что, возможно, и в других жизнях Тесса тянулся к ней всем своим естеством. От надежды завести семью с этой женщиной розовели щёки. Говорить с ней, быть рядом, баловать, вернуть долг сторицей… Тесса, накрыв ладонями рот, застонал, наверняка вызвав недоумение у телохранителей — отряд сменился накануне; предыдущие уже привыкли и смирились. — Проклятая эпоха с проклятой войной, — процедил Тесса. Раздражённо поставил себе кофе. — Какого чёрта планировать женитьбу по любви с женщиной сложнее, чем выигрывать сражения? И какого чёрта я, Третий Казекаге, лидер своей нации, не могу ухаживать за ней так, как это принято? Хвала всему, что она из Кири, — и потёр лицо. — Переговоры с ними происходят крайне редко, но это потому что народ тумана прямолинеен и не мелочится. Нужен только шанс, один. Дальше я своего не упущу. Но хоть бы этот шанс был дан, — и даже схватился за голову. — Одна-единственная возможность… АНБУ, сидя на своих местах по углам его дома, внимали, как сплетницы. «И пусть», — нахмурился Тесса. — «Пусть все знают. Окабе Канаде станет мне женой. Неважно, какие усилия будут для этого приложены — совершенно не имеет значения. Только бы рискнула выбрать меня. Только бы ей самой это позволили». Разумеется, он уже читал её книгу — первое издание. Роман был отнюдь не дамским; смыслы и образы сводили брови к переносице, вынуждая задумываться, рефлексировать. И ещё труд Окабе Канаде укоренил в Тессе надежду на успех — он сам был чем-то неуловимо похож на Ёму, шиноби, с которым у главной героини всё действительно могло бы получиться. Беспокоила фигура нукенина. Имела ли Канаде в виду конкретного человека или опасность в целом? И не было известно, успел ли Ёма спасти свою возлюбленную в последний момент. Тесса хорошо учился на книгах. Значит, лично он должен был, добившись сердца женщины, уберечь её жизнь и бросить на попытку все силы, весь опыт, власть и могущество. Средства имелись, пути тоже. Оставалось обеспечить встречу.