О недостатках заклинаний перевода

Парня зовут Флориан, и он настолько типичный француз, что Гарри едва сдерживает смешок, когда тот представляется. У него необычайно густые брови и странные маленькие усы, на которые Гарри безуспешно пытается не пялиться. Он одет в белоснежную рубашку, а штанины его брюк заправлены в носки — чтобы не цеплялись за велосипедную цепь, объясняет он, когда Гарри хмурится от этого зрелища. Он родился и вырос в неприлично большой квартире в XI округе Парижа, и изучал Историю Искусств в Сорбонне. Сейчас он подрабатывает гидом в Лувре, но на самом деле ему не нужна эта работа, поясняет он, лениво пожимая плечами между глотками своего café crème. Он работает, потому что это его страсть. Ах, и ещё он пишет книгу о своих мемуарах. Ничего особенного, но она очень интроспективная, уверяет он Гарри. А также… Что ж, Гарри больше ничего о нём не знает, потому что он деактивировал заклинание перевода двадцать минут назад. Теперь он просто улыбается и кивает, приподнимает бровь или время от времени одобрительно хмыкает. Он убьёт Клеманс за то, что она свела его с этим типом. Должно быть, она сейчас писается от смеха. Это её последняя ужасная шутка перед его отъездом на следующей неделе, расплата за то, что ей в последний момент пришлось искать нового соседа по квартире. Быстрый взгляд на часы показывает, что он сидит тут уже почти час. Какая, чёрт возьми, сраная трата времени. — Mais tu sais, l’important c’est le message, c’est le sentiment qu’on ressent quand on voit la toile. Tu crois pas? Он выжидающе смотрит на Гарри, но Гарри не имеет ни малейшего понятия, о чём он говорил. Даже если бы он слушал, с его жалкими зачатками французского у него нет ни единого шанса понять этого парня. Он тараторит с такой скоростью, что Гарри даже не успевает разобрать слова. Гарри принимает задумчивый вид, выдерживает паузу и с деланной серьёзностью кивает. —Ouais, je pense, — бросает он случайную фразу из своего репертуара заготовленных, идеально отточенных ответов. — Alors du coup, je leur ai expliqué que ce que Manet voulait dire, sa vraie de vraie intention, c’était pas nécessairement de faire une critique de la société… Гарри не утруждает себя долгими попытками понять. Что-то о критике общества. Мане это ведь художник? Их двое — Моне и Мане. Гарри всегда их путал. Один рисует туманные пейзажи со множеством кувшинок, а другой — портреты дам в причудливых шляпках. В кафе играет старая французская песня, и Гарри переключает внимание на неё. «Il suffirait de presque rien, peut-être dix années de moins, pour que je te dise je t’aime…» Ооо, он знает эту песню, он уже слышал её — Клеманс обожает безвкусный французский шансон. Он невольно расплывается в улыбке. Флориан улыбается в ответ, очевидно думая, что Гарри реагирует на то, что он сказал, и Гарри вынужден признать, что теперь парень выглядит не так уж и плохо. С улыбкой на лице он гораздо меньше походит на напыщенного сноба. Гарри улыбается шире, чтобы проверить теорию, и на этот раз Флориан смеётся и отводит взгляд, практически краснея. «Очень даже ничего!» — решает Гарри. Может, это не такая уж и пустая трата времени. Если бы в тот день, когда Гарри предложил Джинни обсудить их развод, кто-нибудь сказал ему, что три года спустя он окажется в Париже, на скучнейшем свидании с напыщенным магглом, он бы смеялся до слёз. Когда Джинни призналась, что влюблена в другого человека, он не разозлился, как наверняка отреагировал бы любой другой мужчина. Он почувствовал облегчение. И когда она добавила, что знает, что он тоже её не любит, и что они оба заслуживают большего, чем тратить жизнь, притворяясь идеальной парой только потому что все от них этого ждут, Гарри ощутил как груз свалился с его плеч. Они сошлись во мнении, что их отношения были не более чем краткосрочным романом, разгоревшимся под влиянием войны, и что они поженились только потому, что все от них этого ожидали. Они оба были ещё молоды, а ведь жизнь коротка. Слишком коротка, чтобы вот так её растрачивать. Таким образом, через три дня после второй годовщины их свадьбы они направились в министерство, чтобы подписать бумаги о разводе. И вот он оказался здесь. Разведён, холост и свободен, в самом красивом городе на земле. В городе, где, кстати говоря, практически никто его не знает. В Париже Гарри может быть тем, кем захочет, и делать всё, что захочет. Он может пить вино в полдень, бездельничать в кафе, в книжных лавках и музеях. Он может трахать кого захочет или позволить им трахать его. В свои двадцать четыре года, Гарри чувствует, что как никогда близок к счастью. Он долго к этому шёл, и теперь он планирует насладиться жизнью сполна. Осталось только понять, как заставить этого парня заткнуться. Гарри украдкой касается тонкого серебряного браслета на запястье, активируя заклинание перевода. — Давай поедем к тебе? — перебивает он бессмысленный поток слов прямо на середине. Флориан растерянно моргает, а его глаза расширяются. — Ты… уверен?.. Мне показалось, ты хочешь сбежать. Гарри пожимает плечами. — Ну, если честно, Флориан… — Флоран. — Что? — Мое имя Флоран, а не Флориан, — поправляет он. Гарри хмурится. — Ох… правда? Ну, если честно, Флоран, ты не мой типаж. Но мы всё равно могли бы приятно провести время. Если ты, конечно, не против. Глаза Флорана расширяются ещё больше, что выглядит почти комично. Видно, что он изо всех сил пытается сохранить самообладание. — Эм… Ладно, — наконец говорит он, небрежно пожимая плечами. — Давай. Почему бы и нет. Я живу недалеко. — Это хорошо, потому что я не сяду на твой велосипед. Мы пойдем пешком, — заключает Гарри, поднявшись. Он роется в кармане и извлекает достаточно монет, чтобы оплатить за них обоих. Когда он направляется к двери, Флоран практически бежит за ним. — Кстати, не обязательно меня видеть, — добавляет он. Гарри останавливается в замешательстве. — Что?.. Что заклинание упустило на этот раз? — Не обязательно меня видеть, — повторяет парень. — Не нужно так официально. Гарри подавляет стон. Ну конечно. Vousvoyer — проклятая вежливая форма, которой в английском просто-напросто нет. Заклинание само периодически переключается между «ты» и «вы», и, похоже, не существует способа это контролировать. Его друзья уже давно смирились, зная, что он всё время полагается на заклинание. Чёрт возьми… Если даже магия не может уловить разницу, что уж говорить о нём? Вся эта концепция вежливых форм вызывает у него головную боль. Они и чёртовы существительные мужского и женского рода. — Окей, — пожимает он плечами и ныряет в крохотную парижскую улочку вслед за Флораном. Флоран прицепляет свой велосипед к фонарному столбу, заявляя, что заберёт его позже, и они идут по улице бок о бок. Кафе, в котором они встретились, находится в Le Marais — квартале Маре́. Это прекрасный район, и Гарри вдруг с грустью осознаёт, что не проводил тут достаточно времени. Он оглядывается вокруг, с жадностью вбирая в себя виды, запахи и звуки, пытаясь навечно запечатлеть их в памяти. Париж прекрасен в августе. Впрочем, по мнению Гарри, Париж прекрасен в любой день любого месяца. Гарри влюблён в этот город почти также, как в человека, принимая его со всей его красотой и несовершенствами. Он влюблён в незнакомцев, которые населяют город и наполняют его жизнью. Он влюблён даже в грубость парижан. В то, как они безумно водят, как сквернословят и как считают себя лучше всех остальных. В то, как они смотрят на него с презрением всякий раз, когда его треклятое заклинание даёт сбой. Но больше всего на свете он любит быть просто одним из них. Любит глядеть на них и знать, что они видят в нём лишь незнакомца. — Красивый район, — замечает он, сворачивая в новый переулок вслед за Флораном. Флоран кивает и суетится в поисках ключей. Он выглядит напряжённым, и Гарри понимает, что он, похоже, нечасто приводит незнакомцев к себе домой. О, Мерлин, хоть бы он не начал смущаться аки девственница, когда они доберутся до постели. Его куда больше бы устроил тот самоуверенный придурок из кафе. — Где вы уже живёте, Клеманс и ты? — спрашивает Флоран, отпирая замок и придерживая дверь для Гарри. — О, где-то на Montmartre, — бросает Гарри. — Это место нелегко найти. Квартира Флорана находится на третьем этаже. Она довольно большая и очень белая — гораздо лучше, чем у Гарри. Повсюду расставлены зелёные растения, а с широкой террасы открывается вид на оживлённую главную улицу. Квартира, должно быть, стоит целое состояние, но Гарри не ожидал ничего меньшего от парня вроде Флорана. Наверняка счета оплачивает его отец. Никто не может позволить себе такое, подрабатывая в музее. — Ты живешь один? — спрашивает Гарри, заглядывая в несколько комнат вдоль коридора, пока Флоран направляется куда-то в направлении кухни. — Ага, никто не будет нам мешать. Хочешь пить? Гарри не отвечает. Он нашёл спальню, и теперь он увлечён просмотром книг на полках. «Никогда не трахайся с теми, у кого нет хороших книг», — сказала Орели ему однажды. Конечно, это была шутка, но хотя Гарри определенно мог быть более избирательным, он решил что этого правила вполне достаточно. Здесь было много авторов, которых он не знал, и множество поэзии. Была русская литература —Толстой и Достоевский. И Булгаков. Гарри улыбается, касаясь корешка — он обожает эту книгу. Кажется, тут были все до одного романы Бальзака. И, конечно же, Пруст. Достаточно неплохо, решает он. К тому моменту, как появляется Флоран, держа два стакана газировки, Гарри уже избавился от футболки. Слава Мерлину, Флоран выглядит удивлённым всего секунду, а потом ухмыляется и ставит стаканы на тумбочку. — А ты время не теряешь, скажи так? — произносит он, расстегивая брюки. Гарри выгибает бровь из-за странного перевода, но на этот раз не задаёт вопросов. — Не теряю, — соглашается он с ухмылкой, и тянется за поцелуем. Возможно, Флоран был одним из худших его свиданий, но стоит отдать ему должное: в постели он очень даже ничего. У него достаточно крупный член, и он точно знает, как им пользоваться. Он трахает Гарри жёстко и глубоко, оставляя грязные поцелуи на его шее и плечах, пока Гарри судорожно цепляется за изголовье кровати. Должно быть, они громкие — кто-то пошло присвистывает откуда-то снаружи, из коридора или с улицы, сложно разобрать. Единственный минус в том, что как и в кафе ранее, Флоран не может заткнуться ни на секунду. — О да!… О боже!... Чёрт возьми!… Как же охуенно!… О боже!… Гарри уже собирается рявкнуть на него, но прерывается собственным стоном, когда член Флорана попадает прямо по простате. — О даа!… Нравится? — выдыхает Флоран ему в ухо. — Блядь… — бессознательно хнычет Гарри, насаживаясь на член. Флоран, к тому же, оказывается вполне выносливым. Он трахает Гарри довольно долго, а после любезно помогает кончить, быстро и грубо двигая рукой. И следом кончает сам, прикусив мочку уха Гарри, посылая восхитительные покалывания вдоль позвоночника. Да уж, это определенно не трата времени. Похоже, Флоран относится к тому типу людей, которые любят обниматься после секса, и поскольку Гарри пытается восстановить дыхание, он позволяет недолго подержать себя в объятиях. — Пожалуй, это был лучший трах в моей жизни, — заявляет Флоран, выбрасывая использованный презерватив и наблюдая, как Гарри вытирается уголком простыни. — Да? — ухмыляется Гарри. — Ты и сам был неплох. Он делает попытку выбраться из постели, но Флоран хватает его за руку и тянет назад, усадив на край матраса. А потом — прижимается губами к его плечу. — Послушай, Гарри… — начинает он, и Гарри почти стонет, потому что он точно знает что последует дальше. — Я знаю, ты сказал, что я не твой типаж, но… блядь!…— Флоран запинается и коротко выдыхает, — Я хочу увидеть тебя снова. Несмотря на раздражение, Гарри заставляет себя посмотреть на парня мягко. — Извини, если я дал тебе повод на что-то рассчитывать, — говорит Гарри, глядя Флорану прямо в глаза. — Но отношения это… не моё. — Я не говорю об отношениях… — Знаю, знаю, — прерывает Гарри, убирая со лба Флорана прядь мокрых волос. — Но разве не так всё начинается? Сначала, это просто секс, а потом он превращается во что-то большее. Что-то сложное. У меня была очень сложная жизнь на протяжении долгого времени, — продолжает он мягко. — Сейчас я хочу простых вещей, лёгких вещей. И поверь мне, ты не хочешь, чтобы я был в твоей жизни… — Может, позволишь мне решать самому? Гарри качает головой. — Прости, но я не могу дать тебе то, что ты хочешь. Было здорово, но всё закончится здесь и сейчас. Флоран какое-то время внимательно смотрит на него, а после кивает и нежно прижимается губами к губам в прощальном поцелуе. — Как жаль, — произносит он, слегка пожав плечами. — Ты не представляешь, что теряешь. Гарри фыркает. — Раз уж мы больше не увидимся, могу я дать тебе совет? Одна из массивных бровей Флорана поднимается в изумлении, но он всё же кивает. — Перестань столько говорить и научись слушать. Ты явно умный парень, но слишком много хвастаешься. Ты производишь дерьмовое первое впечатление. И сбрей свои усы. Они выглядят нелепо, и тебе было бы гораздо лучше без них. К его удивлению, Флоран смеётся в ответ — громко и открыто. Пожалуй, это самое искреннее, что он сделал за весь вечер. Он снова целует Гарри в плечо и усмехается. — Я обязательно сбрею их для тебя, если останешься. Гарри улыбается в ответ, с досадой качая головой. — Ты был бы несчастен со мной, поверь. В любом случае, я уезжаю на следующей неделе, — сообщает он, вставая и подбирая одежду с пола. — Я устроился на работу в Пирене́ях. — Оу… — Флоран откидывается на спинку кровати, с интересом наблюдая, как Гарри одевается. — Что за работа? — Учитель, — ухмыляется Гарри.

***

Когда прошло примерно полтора года его жизни в Париже, и Гарри занимался в основном тем, что прожигал свои сбережения и не делал ровным счётом ничего полезного, ему пришло в голову, что возможно стоит подыскать работу. Клеманс была в полном восторге, услышав об этом. Она всегда приходила в негодование, глядя на то, с какой лёгкостью он позволяет себе вести совершенно беззаботную жизнь. И нет, по её мнению, тот факт, что он прошёл через войну и спас магический мир, вовсе не значил, что он не должен хотя бы попытаться честно зарабатывать, как и все остальные. У всех их друзей была работа, и если бы Гарри тоже работал, он мог бы жаловаться на работу вместе с ними, шутила она. Это несправедливо, что все они должны страдать, пока он наслаждается жизнью. С момента его прибытия в Париж письма из французского Министерства Магии лились рекой. Он, вероятно, получил предложение работы от каждого из отделов министерства, но все они были решительно отклонены или полностью проигнорированы, и когда он наконец приступил к поиску, он начал с газетных объявлений. Он хотел найти что-то простое и необременительное. Может быть, что-то в маггловском мире. Потому что что-то простое часто подразумевало работу в магазине, и Гарри приходил в ужас от мысли, что какой-нибудь чудаковатый волшебник может узнать его, когда он будет выкладывать носки или нижнее бельё на прилавок. Так вышло, что он нашёл то, что искал, совершенно случайно. В мае прошлого года Гарри преследовал одну чрезвычайно редкую книгу о магии, что привело его в маленький магазинчик, спрятанный в небольшом переулке Place Cachée. Он назывался «Окулус». Один друг порекомендовал его из-за коллекции редких книг, и Гарри не остался разочарован. Он, должно быть, провёл добрых два часа, просматривая книги, ахая от восторга всякий раз, когда находил что-то восхитительное, и пытаясь остановить себя от покупки каждого экземпляра, который ему приглянулся. И именно тогда, когда он расплачивался за заветный том за авторством Альфреда Лихтерлоха «Альтернативные Методы Беспалочковой Магии», он заметил за плечом старика рукописное объявление. — Вы ищете сотрудников? — спросил Гарри, не веря своей удаче. Это казалось слишко хорошо, чтобы быть правдой, но именно так начался год его полного блаженства. «Окулус» одновременно является входом в маггловский Париж, и это означает, что они обслуживают абсолютно разных клиентов. В маггловской его части можно найти всевозможные предметы оккультизма: поддельные хрустальные шары, книги по хиромантии и разнообразные имитации талисманов. Но стоит перейти сквозь бисерную занавеску на волшебную сторону — существование которой ни один маггл даже не заметит — и вы окунётесь в великолепие древнейших и редчайших фолиантов, пыльных свёртков и странных артефактов. Старый владелец магазина позволяет Гарри читать столько, сколько он захочет, и даже брать некоторые книги домой, при условии, что тот применяет полученные знания с пользой, отслеживая и рекомендуя книги для покупателей, а также помогает прибирать нескончаемую пыль с полок. «Подобная тайная магия, — порой шепчет Корнелиус своим хриплым, загадочным голосом, — это то, что наполняет воздух. Немудрено, что она притягивает всякие таинственные осколочки». Бог знает, что он имеет ввиду, но Гарри не собирается спорить. Корнелиусу Бонне сто двадцать восемь лет, он говорит на девяти современных языках и четырёх мёртвых, и он объехал весь мир по меньшей мере пять раз. Наверняка он знает всё, что можно знать об осколочках, таинственных или нет. Гарри был бы счастлив работать в «Окулусе» всю жизнь. Работа была тихой и непримечательной, но она открывала свободный доступ к неиссякаемому источнику знаний, подпитывая его новообретённую страсть к исследованию разных форм магии, альтернативных способов колдовства и малоизвестных аспектов магической теории. Он бы с радостью провёл годы, протирая пыль с полок, если это означало, что он мог продолжать слушать истории Корнелиуса. Но когда Гарри получил ещё одно предложение работы — на этот раз не из Министерства, но из престижной Академии Шармбатон — старик сам умолял принять его. Как бы грустно ему ни было отпускать Гарри, Корнелиус убеждал его не тратить молодость на старые книги и стариков, а применить свой ум и знания в полезном деле. Гарри согласился занять эту должность при одном условии — это была смелая просьба, но он решил хотя бы попробовать — полная свобода в составлении учебной программы. Удивительно, но школа пошла ему навстречу, предоставив практически абсолютный карт бланш. При условии, что студенты будут хорошо подготовлены к экзаменам, он может преподавать любой дополнительный материал по своему выбору. Однако они всё же настояли, чтобы он предоставил образец учебного плана для утверждения. Поскольку у Гарри было совсем немного времени на подготовку, он с благодарностью принимал советы от старика. — Доброе утро! — выкрикивает Гарри, открывая дверь с ноги и заставляя старый звонок с грохотом ударить по дереву. Корнелиус, сидящий за прилавком, вздрагивает от шума и обращает взгляд на дверь. При виде Гарри, балансирующего с огромной стопкой книг в руках, он невозмутимо поднимает кустистую бровь и неохотно приближается, чтобы помочь. — Можно предположить, — замечает он на безупречном английском, протягивая руки, чтобы уберечь три верхних тома от падения, — что столь разумный молодой человек, как ты, мог бы догадаться уменьшить их, а не пытаться развалить дверь в пух и прах. — Простите, — пыхтит Гарри, роняя остальные книги на прилавок, — Это последние. Тут всё, кроме четвёртого тома «Теорий» Фошо. Я придержу её до следующего лета, если вы не против. Корнелиус медленно кивает, а его губы трогает добрая улыбка. — Я искренне надеюсь, что ты не собираешься сверх меры развращать юные, непорочные умы. Впрочем, если кто и может сделать всё правильно, то только ты. Гарри ухмыляется. — Не сверх меры, а ровно столько, сколько нужно. И мой план был одобрен, напоминаю вам, — с гордостью заявляет он. — Целиком! Мне не пришлось ничего удалять, даже Гельмута. А я включил его только для того, чтобы проверить, как далеко я могу зайти. Но его одобрили! Их взгляды гораздо прогрессивнее, чем я ожидал. Корнелиус качает головой, всё ещё улыбаясь. — Он был одобрен, потому что его предложил ты, Гарри, — говорит он, хватая ещё несколько книг и направляясь к тёмным стеллажам, чтобы вернуть их на свои места. — Если бы любой другой профессор попытался внедрить Барковского или Фошо или, упаси господь, Гельмута в программу Защиты, министерство раздуло бы невообразимый скандал. Только Гарри Поттеру нечто подобное может сойти с рук. Я надеюсь, что ты в полной мере осознаёшь перспективы. Ты можешь произвести революцию в обучении. Гарри пожимает плечами. — Я не планирую никаких революций. Просто подумал, что это будет интересно. Я помню, какими скучными были эти уроки, когда я сам учился в школе. Что плохого в том, чтобы знать, откуда берётся магия? — Многие скажут, что знание подобных вещей рождает великое зло, — замечает Корнелиус, исчезая в тенях магазина. — Людям удобно пребывать в невежестве. А волшебники особенно склонны к лени, и в уме, и в теле. Они сотворяют заклинания и никогда не задумываются о природе магии, которую используют. В этом ты и отличаешься от остальных, Гарри. Ты любишь магию до самой её сути и никогда не принимаешь её как данность. — Вам оттуда не видно, но я покраснел, — шутит Гарри, хватая оставшиеся книги и направляясь к стеллажам следом за стариком. — Я пораскинул мозгами и решил, что можно попробовать протащить идею вводного урока по созданию заклинаний для студентов ЖАБА. Но я не хочу быть слишком настырным, — добавляет он неуверенно. — И я не хочу наступать на пятки Моро. — Профессор Моро не менял программу вот уже тридцать лет, Гарри, — раздаётся голос Корнелиуса из глубины магазина. — Наверное, пришло время наступить ему на пятки, как ты выразился, — он тихо и гортанно смеется, и его смех неизбежно вызывает у Гарри улыбку. — Создание заклинаний. В Шармбатоне. И ты говоришь, что не планируешь ничего революционного, — он скептически фыркает, продолжая: — Знаешь, когда я нанял тебя, я думал, что пожалею. Я ожидал увидеть беспечного и импульсивного молодого человека, который не посмеет использовать мозг даже под заклятием Империус. Но с другой стороны, ты пришёл за Лихтерлохом, так что, пожалуй, мне стоило догадаться с самого начала. — Я снова покраснел, — со смехом сообщает Гарри, возвращая «Исследования древней магии» Морелла на своё давно пустующее место. — Не перехваливайте меня, Корнелиус. Я могу быть беспечным и импульсивным в других вещах. Корнелиус коротко цокает языком, и Гарри представляет, как он качает головой. — Я прекрасно осведомлён об этом благодаря тому количеству убитых горем молодых людей и девушек, которые блуждают здесь в поисках тебя. Смех Гарри раздаётся в темноте. — Вы осуждаете меня? Напомните-ка мне, сколько раз вы были женаты? — Наоборот, я, скорее, завидую тебе, — тихо отвечает Корнелиус, но в его голосе слышна улыбка. — Я завидую твоей юности и всем возможностям, открытым тебе. Будь уверен, я понимаю, почему ты чувствуешь нужду блуждать и быть небрежным в своих привязанностях. После всего, что ты пережил в столь юном возрасте, сейчас ты впервые можешь жить поистине свободно. И ты заслуживаешь этого, Гарри. Но ты должен знать, что есть нечто большее. Человеку не следует слишком долго быть одному: одиночество рано или поздно подчиняет нас себе, истощает наши силы и становится нашей сутью… Гарри не отвечает, углубившись в самую затемнённую часть магазина в поисках правильного места для последней книги. Некоторое время в лавке тихо, и когда Корнелиус снова начинает говорить, его голос звучит ближе, всего в нескольких рядах от Гарри. Сквозь полки просачиваются пряди его безумных серебристых волос. — Я был женат шесть раз, — произносит старик тихим, вкрадчивым голосом, — но только один действительно имел значение. Мы любим по-настоящему лишь однажды, Гарри. И если тебе не повезло обрести эту любовь в юности и потерять её, то все последующие влюблённости — ничто. Ты продолжаешь искать, потому что такова природа человека, но ты ищешь то, что бесследно исчезло и никогда не появится вновь. Твоя любовь ещё ждёт тебя где-то там. И когда ты встретишь её и распознаешь её, тебе больше никогда не будет нужды блуждать. Гарри снова не отвечает. У него вдруг тяжелеет на сердце, и он задаётся вопросом, почувствовал ли это Корнелиус, и не потому ли старик замолчал, хотя обычно он любит углубляться в свои пространные рассуждения. Гарри судорожно вздыхает, задвигает «Эффективные техники комплексного подхода к заклинаниям» Гуйина обратно в соответствующую нишу и вытирает руки о брюки, оставляя на материи пятна пыли. «Твоя любовь всё ещё ждёт тебя», — сказал старик. «Но что если я не нужен человеку, которого люблю? — хочет спросить Гарри. — Что если я его отпугнул? Что если он сбежал от меня? Что мне делать тогда? Что мне ещё остаётся делать, кроме как блуждать?»

***

Гарри влюбился в первый и единственный раз, когда ему было восемнадцать лет. Если бы его спросили, как именно это случилось, он бы не смог объяснить. Он жил своей обычной жизнью, и вдруг в один день всё изменилось. Чувства нахлынули неожиданно, кристально ясные, как графин с водой на тумбочке у кровати. Яркие и благоухающие, как цветы, которые он приносил каждый четверг. Когда он всё осознал, был именно четверг. Прекрасное августовское утро спустя три месяца после окончания войны. В этот раз он принёс георгины — кроваво-красные, такого тёмного оттенка, что серединка была практически чёрной. Но больше всего Гарри был очарован лепестками, их формой и тем, как они росли друг за другом. Идеальная последовательность Фибоначчи, как он узнает после. Каждое число равно сумме двух предшествующих, вместе составляя сакральную пропорцию. Снейп поморщился, молча наблюдая, как Гарри размещает вазу таким образом, чтобы на неё попадал луч солнечного света. — Не смогли найти ничего ещё более претенциозного, Поттер? Гарри ухмыльнулся, передвигая самый большой цветок ближе к краю букета. — Как только я увидел их на прилавке, я понял, что просто обязан их купить, — объяснил он, в очередной раз игнорируя презрительный тон мужчины. — Вам не кажется, что они выглядят какими-то угрюмыми? Как будто могут наброситься и высосать всю вашу кровь, или что-то в этом роде. Напомнили мне о вас. Глубокий гортанный смех, раздавшийся позади, так ошеломил Гарри, что он замер. Он был почти уверен, что ему послышалось, но когда он перевёл взгляд от георгин на Снейпа, тот действительно смеялся. И хотя из-за раны и бинтов смех быстро превратился в какой-то задушенный хрип, лицо мужчины полностью преобразилось. Вокруг губ прорезались незнакомые морщинки, а чёрные глаза засияли весельем, которого Гарри никогда раньше не видел. Однако, наблюдая за мужчиной, Гарри ощутил, как собственная улыбка сходит с его лица, потому что это был тот самый момент. Именно тогда он понял, что влюблён в Северуса Снейпа. И именно тогда он без тени сомнения осознал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Мысль была тем абсурднее оттого, что до этого момента Гарри был убеждён, что влюблён в Джинни. Он был абсолютно уверен и не сомневался в своих чувствах ни секунды. Он любил проводить с ней время, целовать её. Они много раз занимались сексом, и это всегда было приятно. Это и есть любовь, не так ли? Они были хорошей парой, все вокруг так говорили. У них была общая страсть к квиддичу. Джинни была умной и яростной. И она любила его. Гарри хотел быть любимым. Но чем дольше он смотрел на смеющегося Снейпа в тот день, тем отчётливее понимал, что смех Джинни никогда не вызывал у него трепетание в животе, и не заставлял сердце биться чаще. Уж точно не так, как сейчас. — Ты никогда не покупаешь мне цветы, — отметила она со смехом, когда он попросил её остановиться, чтобы заглянуть в цветочную лавку ради Снейпа. Гарри рассмеялся, не вполне осознавая, что она права. Снейп никогда не просил его и не благодарил, лишь презрительно ухмылялся и высмеивал его цветы, и тем не менее Гарри ни разу не подумал прекратить их приносить. Потому что Хогвартс пустовал летом, и никто больше не навещал его. Потому что в огромной и стерильно белой комнате недоставало яркости цвета. Потому что мадам Помфри однажды сказала ему, что хотя Снейп насмехается над Гарри всякий раз, когда видит его с букетом, временами он откладывает книгу и долгими часами смотрит на вазу. Потому что Гарри не может быть рядом постоянно, и он не хочет, чтобы мужчина чувствовал себя одиноким. Потому что он всё ещё испытывал вину за то, что посчитал Снейпа мёртвым и оставил его в той хижине, и цветы были своеобразным способом попросить прощение, не произнося слова вслух. Он думал, что Снейп умер. Когда тело мужчины обмякло, когда рука, сжимавшая его, с глухим стуком упала на пол, Гарри был убеждён, что он мёртв. Только позже, намного позже — слишком поздно, по-мнению Гарри, — когда послали за его телом, — обнаружилось, что Снейп жив. Впрочем, он был на волоске от смерти. Ещё чуть дольше, утверждали целители, и яд змеи полностью овладел бы телом. Ещё совсем чуть-чуть, и его было бы уже не вернуть. Гермиона снова и снова твердила, что это не его вина. Он не мог знать, что мужчина жив, уверяли его целители. Они объяснили Гарри, что яд замедлил сердце Снейпа до такой степени, что оно практически остановилось, и мужчина был в таком плохом состоянии и потерял столько крови, что без тщательного обследования его состояния было невозможно понять, что он ещё жив. Но несмотря на эти заверения, чувство вины при мысли, что он оставил мужчину умирать, терзало Гарри на протяжении долгих недель, отчего он ходил с красными глазами и мучился от бессонницы. Снейпа срочно доставили в больницу Святого Мунго и погрузили в магическую кому. Ему вновь и вновь вводили противоядие, пытаясь одновременно устранить ущерб, нанесённый сердцу и нервным окончаниям, и не дать яду достичь мозга и нанести ещё больше повреждений. И когда Снейп очнулся три недели спустя, Гарри исправно сидел у его постели. Мужчина не ожидал выжить, это было очевидно. Он, вероятно, также не ожидал, что Гарри выживет, и разве можно было его винить? Когда он впервые открыл глаза и нашёл взглядом Гарри, на его лице проступило недоумение, которое через мгновение сменилось на явное облегчение. Он не мог разговаривать и едва мог двигаться, а его дыхание было очень, очень слабым. Но несмотря на то, что мужчине стоило огромных усилий даже держать глаза открытыми, он глядел прямо на Гарри, будто хотел заговорить или спросить о чём-то. Гарри было всё равно, что будь у него силы, мужчина скорее всего огрызнулся бы или оттолкнул бы его. Он взял руку Снейпа в свою. — Всё в порядке, сэр, — произнёс он, наклонившись к уху. — Всё закончилось. С вами всё будет хорошо. Он был уверен: ему не показалось, когда Снейп сжал его руку в ответ. Никакого суда не было, Гарри позаботился об этом. Он также позаботился о том, чтобы все знали правду, и чтобы Снейпа оставили в покое в период восстановления и после него. Снейп, который проснулся после войны, был прежним, и всё-таки совсем другим. По мере того, как он выздоравливал и набирался сил, он вновь превращался в хмурого и сварливого человека, но это был уже не тот озлобленный мерзавец, которого Гарри помнил. Мужчина больше не смотрел на Гарри взглядом, полным ненависти. Этот новый Снейп был уставшим и несколько потерянным, и казалось, что он не знает, как вести себя в этом новом мире. Гарри тоже толком не знал, поэтому он продолжал навещать Снейпа. Им удавалось вести цивилизованные и даже, порой, приятные беседы, но каждый раз, когда Гарри заговаривал о том, что произошло, о том, что он увидел в воспоминаниях, мужчина злился и кричал — так сильно, как мог, с наполовину разорванным горлом. Снейп однажды даже обругал его довольно грязными словами. Гарри был в шоке, пока не вспомнил, что он больше не студент и что теперь ничто не мешает Снейпу использовать обсценную лексику. Каким-то чудом, бо́льшую часть времени они ладили, хотя Гарри научился держаться подальше от Снейпа, когда тот был не в настроении. Возможно, дело было скорее в том, что Гарри теперь знал всю правду, — что Снейп всегда был предан Дамблдору и ему — чем в том, что мужчина в самом деле изменился, но Гарри внезапно осознал, что Снейп — довольно интересный собеседник, и да, иногда даже с чувством юмора. Его сарказм и остроумные высказывания, вкупе с невозмутимым выражением лица, были просто уморительны. В этом странном новом мире, их жестокие споры медленно но верно превратились в что-то наподобие дружеского подшучивания. Гарри хотелось думать, что Снейп втайне наслаждается его визитами, даже если он никогда не признавался в этом и всегда встречал его раздражённым и хмурым взглядом. К июлю Хогвартс был наполовину отстроен, и Снейпа переместили в больничное крыло, чтобы он восстанавливался в тишине и покое. Гарри продолжил навещать его там и продолжил приносить цветы. К августу, однако, ужасное и неизбежное осознание, что он влюблён в Снейпа, начало преследовать его. Мысль прорастала в нём словно дерево баобаба, уходя массивными корнями глубоко внутрь и сплетаясь в тёмном лабиринте душевного смятения. Мужчина занимал все мысли Гарри. Он приходил в его голову в ту самую секунду, как Гарри просыпался утром, и оставался там весь день: когда он обедал с Роном и Гермионой, когда он посещал вынужденные встречи, когда он проводил время с Джинни и когда заполнял документы в Аврорат. Снейп всё ещё пребывал в его мыслях, когда Гарри забирался в постель ночью и пытался уснуть, но вместо этого видел перед собой тёмные глаза и смеющееся лицо. Лёжа в постели в темноте и одиночестве, Гарри начал задумываться, каково это было бы, если бы Снейп был рядом. Гарри совершенно не знал, что ему делать, и потому прекратил навещать Снейпа, прекратил приносить цветы. Как говорится, с глаз долой — из сердца вон. Но без возможности видеть мужчину, разговаривать с ним, становилось только хуже. Он мог попытаться срубить дерево, но корни уходили глубоко в землю. Он не мог никому рассказать о том, что его терзало. Он не мог рассказать Рону не только потому, что он встречался с его сестрой, но также потому что Рон всё ещё ненавидел Снейпа, даже зная всю правду. «Да, да, он был на нашей стороне, но это не отменяет того, что он премерзкий гад!» — сказал бы он. У Гарри не было ни единого сомнения, что друг никогда его не поймёт, и он не мог рассказать Гермионе тоже, потому что она говорила Рону обо всём. Но больше, чем кому-либо другому, он хотел рассказать Джинни. Не только потому что она заслуживала знать, но главным образом потому, что они стали так близки за последние несколько месяцев, что он мог рассказать ей вещи, которые больше не мог рассказать друзьям. Он, безусловно, любил её, однако он не был влюблён в нее, и он просто не мог вынести мысль, что причинит ей боль или потеряет её. — Гарри, — мягко сказала она однажды ночью, когда они лежали обнажённые вместе, и он прижимался ухом к её груди, слушая ровный стук её сердца. — Ты не спишь… Ты почти не ешь… Пожалуйста, скажи мне, что тебя тревожит? — Всё хорошо, — начал он, но голос его дрогнул. Джинни обхватила его лицо обеими руками, зарывшись пальцами в волосы. — Ты можешь рассказать мне всё, что угодно, — прошептала она. — Я всегда буду рядом с тобой, что бы ни случилось. Я люблю тебя, Гарри. Он крепко обнял её за бёдра и спрятал лицо у неё на груди, чтобы она не увидела, как ему страшно. — Я тоже тебя люблю, — пробормотал он, чувствуя как бешено заколотилось сердце. Ему даже на секунду показалось, что оно остановится прежде, чем он успеет договорить. — Но я… Джин, я думаю, мне нравятся и мужчины тоже… — Малыш, я знаю, — тихо сказала она, убирая волосы с его лба. — Это нормально. Когда он поднял голову, он увидел, что Джинни улыбается. — Ты… знаешь? — пролепетал он. Джинни ухмыльнулась ему. — Ты не слишком-то стараешься это скрыть. Я видела, как ты смотрел на Чарли, когда мы ходили купаться к ручью, — поддразнила она, игриво потрепав его по уху. Гарри был уверен, что уставился на неё, разинув рот. — Ты не… ты не злишься? Она нахмурилась и покачала головой, будто он сказал что-то настолько глупое, что это даже не стоило внимания. — Мне тоже нравятся девушки, — сказала она. — Да? — на этот раз он точно смотрел на неё, разинув рот. Джинни рассмеялась, и звук её смеха пронзил тишину комнаты. Гарри неверяще уставился на девушку. — Однажды я целовалась с Луной, — призналась она. — Я думала, ты знаешь об этом. Они проговорили до рассвета. Джинни объяснила ему, что любовь мужчины к мужчине или женщины к женщине не является чем-то странным в волшебном мире. Существовало гораздо более сильное предубеждение в отношении чистоты крови, чем в отношении ориентации. Гарри предположил, что это было вполне логично, раз волшебники не следовали ни одной из маггловских религий, и почувствовал себя глупо оттого, что это никогда не приходило ему в голову. Он рассказал ей, насколько всё отличалось в маггловском мире, что Дурсли говорили об этом, когда он был ребёнком, и почему он чувствовал необходимость скрывать эту часть себя так долго. Они смеялись до коликов, обсуждая, в каких парней и девушек они были влюблены, и каких парней считали привлекательными. Чарли, признался Гарри, ухмыляясь. И Эдмунд Карлайл из Фалмутских соколов, с чем Джинни горячо согласилась. Затем неуверенно, с замиранием сердца, Гарри сказал, что считает Снейпа несколько привлекательным. К его величайшему удивлению, Джинни кивнула и сообщила, что в Хогвартсе некоторые из её однокурсниц годами строили ему глазки. — Дело в его глазах, — задумчиво сказала она. — В нём есть какая-то аура таинственности. И я всегда считала, что у него потрясающие руки. Этот разговор снял огромный груз с души Гарри. И через несколько дней, спустя две недели после своего последнего визита, он решил снова навестить Снейпа. Один Мерлин знает, как он сумел найти в себе достаточно смелости, но он твёрдо решил сказать мужчине о своих чувствах. Он совершенно не надеялся на сколько-нибудь хороший исход этого откровения, но это просто необходимо было сделать. По-крайней мере, сейчас они со Снейпом были в достаточно дружеских отношениях. Он мог заставить Снейпа смеяться — и не просто выдавить надменную ухмылку, а по-настоящему. Существовала крохотная вероятность, что мужчина не убьёт его. О, он знал, что не существует ни единого шанса на взаимность, но Гарри необходимо было хоть кому-то рассказать. Если он этого не сделает, эта мысль будет изъедать и гложить его до тех пор, пока от него ничего не останется. Гарри не мог молчать, и Снейп был единственным, кому он мог обо всём рассказать. По крайней мере, он был уверен, что Снейп никому не расскажет, — насколько Гарри знал, никто больше его не навещал. На этот раз он не принёс цветов. Глупо было бы приносить цветы на собственное признание в любви. И он уже принёс так много букетов, что теперь этот жест казался ему бессмысленным. Стояла середина августа, и школа была в самом разгаре подготовки к открытию. Территория замка кишела людьми, которые наводили завершающие штрихи ремонтных работ, но больничное крыло, как и всегда, было безлюдно. За исключением Снейпа. Он сидел в постели, откинувшись на подушки и уставившись в какую-то старую книгу, когда Гарри вошёл. Он не поднял головы, но Гарри знал, что он заметил его, потому что его губы сжались, а брови дрогнули. И от одного вида мужчины, бледного и хмурого, упорно игнорирующего его присутствие, губы Гарри дрогнули и сердце затрепетало. Цветы, которые он принёс в последний раз, георгины, всё ещё стояли на тумбочке у кровати, такие же прекрасные, как и две недели назад. Очевидно, кто-то наложил сохраняющее заклинание. — Простите, что я так давно не заходил, — начал Гарри, останавливаясь у края кровати. Снейп громко захлопнул книгу и бросил на Гарри раздражённый взгляд. — Будьте уверены, Поттер. Я вполне способен прожить без вашего общества, — протянул он. Возможно, дело было в чувствах Гарри, а возможно он принимал желаемое за действительное, но у него сложилось впечатление, что Снейп почувствовал облегчение, увидев его. — Я был занят, — сказал Гарри, всё ещё стоя у изножья кровати и глядя на цветы. — Готовил заявление на курсы мракоборцев. Снейп усмехнулся, откладывая книгу на тумбочку рядом с вазой. — Было ли это действительно необходимо? Они уже несколько месяцев буквально пресмыкаются перед вами. Несомненно, вас приняли бы и без всей этой бюрократической чепухи. Гарри почувствовал, как улыбается. Это прозвучало почти как будто мужчина говорил с теплотой, но скорее всего Гарри снова выдавал желаемое за действительное. — Я хотел сделать всё по-нормальному, — ответил он. — Поступление в мракоборческий центр без сдачи ЖАБА это не нормально, Поттер. Гарри вздохнул, и наконец сел на стул стоящий рядом с кроватью. — Я знаю, что вы думаете, — ответил он Снейпу, который недовольно хмурился и выглядел разочарованным. — Знаменитый Гарри Поттер всегда получает всё, что захочет. — Нет, я думаю, Поттер, — возразил Снейп, его голос был спокоен, но в нём ещё сквозило неодобрение, — что вы допускаете ошибку… — Ошибку? —...отправляясь на курсы мракоборцев… — Вы думаете, из меня не получится хороший мракоборец? — Вы позволите мне договорить, наглый мальчишка? — зарычал Снейп, хотя в его голосе не было былой едкости. Он лишь выглядел усталым, и его голос оборвался к концу фразы. — Я думаю, что из вас получится превосходный мракоборец, Поттер. Но я также думаю, что вы допускаете ошибку, делая то, чего от вас все ждут. Все они: МакГонагалл, Шеклболт, Уизли — все они ожидают, что вы продолжите спасать людей. — Дело не только в них, я хочу это делать, — возразил Гарри. Снейп посмотрел на него пронзительным взглядом. — Вы хотите этого, потому что вас на это натаскивали, Поттер. С первого дня, как вы переступили порог этой школы, Альбус Дамблдор играл вами. Неужели всё это ничему вас не научило? Вы хотите этого, потому что не думаете, что у вас есть выбор. Вы хоть раз остановились, чтобы спросить себя, действительно ли вам это нравится или вы идёте по пути наименьшего сопротивления? Некоторое время Гарри молчал, сердце колотилось у него в его горле, а пальцы рук судорожно сжимали коленки. — Даже не знаю, что ещё я мог бы делать. Снейп вздохнул. — Вам всего восемнадцать, а мир полон возможностей. Не обязательно бросаться во что-то с головой. Не спешите и обдумайте, какие у вас есть варианты. — Как бы вы поступили… на моём месте? — Я бы отдохнул, — почти вкрадчиво ответил Снейп. — Думаю, после всего, через что вы прошли, вы заслужили хотя бы это. Гарри рассмеялся невесёлым смехом, который оцарапал ему горло. — Вы действительно думаете, что они просто позволят мне… — Какая разница, что они все думают? — прошипел Снейп, его глаза метали кинжалы. — Если вы хотите хоть раз в жизни сделать чёртову передышку, Поттер, вам должны это позволить. У вас есть деньги, вы могли бы путешествовать. Вы могли бы жить прохлаждаясь в каком-нибудь городе за границей. На вашем месте, Поттер, я бы собрал вещи, уехал и никогда не возвращался. Вы ничего им всем не долж… — Я влюблён в вас, — выпалил Гарри до того, как смог себя остановить. Сначала Снейп не отреагировал. Часть Гарри, которая была ужасно напугана, надеялась, что Снейп не расслышал его слов. Но другая его часть — отчаянная, бессонная и измученная — хотела повторить их, чтобы убедиться, что он расслышал. Но прежде чем Гарри нашёл в себе силы решить, как поступить, мужчина сам повернулся к нему, его глаза были тёмными, как бездна, а губы сжаты в гневе. — Что ты сказал, Поттер? — угрожающе произнёс он. — Я влюблён в вас, — повторил Гарри, глядя прямо на него. «Я пошёл в тот лес, чтобы встретиться со смертью», — твердил он себе, пока сердце бешено колотилось в груди. — «По сравнению с этим, всё это — ничто.» — Убирайся отсюда! — прорычал мужчина. — Я не позволю тебе издеваться надо мной! — Я не издеваюсь над вами! — вскрикнул Гарри. — Я действительно это чувствую! Я не могу перестать думать о… — Убирайся вон! — мужчина изо всех сил пытался кричать, насколько позволял его сиплый, надломленный голос. — Я не издеваюсь над вами, сэр. Я клянусь. Я не мог прийти… Все эти недели, я не мог… — Гарри пытался объяснить, подбирая слова, — Потому что я не знал, как сказать вам… Я не знаю, как это произошло. Я не знаю! Снейп внезапно замолчал, тяжело, практически с хрипом, дыша. Он отвёл взгляд, явственно пытаясь совладать со своим гневом. Гарри был уверен, что никогда в жизни не видел мужчину таким злым. Его инстинкты кричали, что нужно бежать, но он твёрдо стоял на своём месте. — Или может быть, всё началось уже давно, а я просто не осознавал, — проговорил Гарри, задыхаясь и чувствуя, как в горле образовался жгучий ком. — С той книги… С тех пор, как я нашёл вашу книгу, хоть я и не знал, что она ваша… Но я почувствовал… Принц-полукровка, он всегда… А потом он оказался вами, и я не знал, что вы на нашей стороне, и потом вы… — Зачем ты вообще мне об этом рассказываешь? — взбешённо воскликнул Снейп, лицо его побледнело от гнева. — Почему не сохранить это в тайне? Как можно было допустить даже мысль, что я захочу об этом услышать? — Мне нужно было это сказать. Потому что я не знаю, что мне делать. Я никогда не чувствовал ничего подобного, сэр… Снейп набросился на него, и Гарри поспешно вскочил со стула. Мужчина схватил вазу с цветами и с силой, поразительной для человека, который несколько месяцев был прикован к постели, запустил её в направлении Гарри. Гарри ловко отпрыгнул в сторону, и ваза разбилась о пол, разлетевшись на мелкие осколки. — Убирайся к дьяволу отсюда! — взревел Снейп. — Пошёл вон, пока я тебя не проклял! — Пожалуйста, сэр!... — Чего ты ожидал? — прошипел мужчина, уже едва способный выговаривать слова. — Что ты думал, что произойдёт? Что я объявлю тебе о своей безграничной любви? Ты ребёнок, Поттер! Безрассудный, бесцеремонный, глупый ребёнок! Я бы никогда не захотел тебя! Я никогда не захочу тебя! А теперь убирайся! Я больше никогда не хочу видеть твоё проклятое лицо! Это был последний раз, когда Гарри видел его. Он поспешил уйти, не дожидаясь, пока Снейп начнёт бросать проклятия вместо ваз, и думая, что нужно дать мужчине время успокоиться, прежде чем снова навестить его и объяснить, что он ничего от него не ждёт. Но когда он вернулся три дня спустя, кровать Снейпа пустовала. Ему удалось уговорить мадам Помфри отпустить его, он забрал все свои вещи из Хогвартса и просто исчез. Гарри поспрашивал людей, но никто не знал где он. Он искал Снейпа месяцами, но не смог найти ни единой зацепки о его местонахождении. Это была его вина, он это прекрасно знал. Он должен был молчать. Он должен был хранить эту тайну в себе и мучиться. Так было бы лучше. Это всего лишь глупая влюблённость, разве нет? Это бы прошло. Но ничего не прошло. Его чувства никуда не исчезли. Они всё ещё были с ним, когда он проходил обучение в Аврорате, и когда он делал предложение Джинни год спустя. Они ещё были с ним все те два года, что Гарри был женат, и ещё были с ним, когда он развёлся, уволился из Аврората и переехал в Париж. И сейчас, шесть лет спустя, эти чувства всё ещё с ним. По сей день он продолжает видеть во снах тёмные глаза и смеющееся лицо. Вот почему Гарри блуждает. Ведь что ещё ему остаётся делать?

***

Квартира Гарри находится в скрытых магических кварталах Парижа, на Холме Montmartre, в десяти минутах ходьбы от Окулуса и Place Cachée. Это небольшая, но уютная квартира с двумя спальнями, расположенная на пятом этаже старого дома, с балконом, выходящим на тихую улицу. Он познакомился с Клеманс по объявлению в газете — она искала соседа по квартире, после того как предыдущий переехал в Австралию, — и они тут же поладили. Клеманс — миниатюрная блондинка с потрясающим чувством стиля и отвратительным характером. И поистине ужасным музыкальным вкусом. Ушезараздирающие звуки тремоло и ретро в исполнении Джонни Холлидея обрушиваются на него в ту же секунду, как он ступает за порог квартиры, где заглушающее заклинание больше не действует. «Воспоминания, воспоминания… наших старых дней лета… когда мы пошли собирать… тысячу цветов, тысячу поцелуев…» Гарри передёргивается от отвращения. В переводе эти песни звучат ещё хуже, потому что заклинание плохо справляется с музыкой. — Гарри, это ты? — перекрикивает оглушительный рёв музыки Клеманс. Гарри только мычит в ответ, пытаясь одновременно убавить громкость на гигантском граммофоне и не выронить свои многочисленные покупки. — Эй, не трожь, кретин! — кричит она на него, когда он наконец уменьшает громкость. — Ты принёс хлеб? Иначе, клянусь, я тебя кастрирую! — Да, да, я принёс хлеб, — говорит Гарри, заходя в маленькую кухню. — Не нужно выпрыгивать из трусиков. Она взрывается хохотом, а затем смотрит на него, подняв бровь. — Что это значит? — Что — это? — Не прыгай из трусиков, — повторяет она, покачивая головой. — Что это значит? — Ооо, это английское выражение, — объясняет он, бросая пакеты, под завязку заполненные багетом, на столешницу. — Оно всего лишь означает, что тебе нужно успокоится. Мерлин, сколько же сыра ты купила? На кухонной стойке возвышается целая гора из как минимум пятнадцати разных видов сыра, которые Клеманс аккуратно нарезает с помощью заклинания. Она лишь хмыкает в ответ. — После трёх лет в Париже ты уже должен знать, что сыра никогда не бывает слишком много, дорогой. Как и вина. — Да, я заметил, — сообщает Гарри, оглядываясь вокруг. На обеденном столе стоят оливки и три вида домашней бутербродной пасты в декоративных салатницах из трёх не сочетающихся между собой сервизов. И пять бутылок вина, с дюжиной бокалов. Пять бутылок! И каждый гость, скорее всего, принесёт ещё по одной. Французы, — фыркает он про себя, качая головой. Клеманс пританцовывает в такт музыке, разрезая внушительный кусок гауды. Её светлые волосы собраны в небрежный пучок на макушке, который всё время норовит развалиться. Она уже нарядилась в милое маленькое чёрное платье, накинув фартук на время, пока возится с едой. Гарри смотрит на неё с нежностью. Хоть бо́льшую часть времени они спорят и препираются, он любит её до смерти, и эти три года жизни с ней были, пожалуй, одними из лучших в его жизни. Она поднимает взгляд и презрительно хмурится, многозначительно указывая на его старую футболку. — Я надеюсь, ты не планируешь быть в этом. Гарри равнодушно пожимает плечами, чтобы позлить её. — По-моему это вполне сойдёт. — Да пошёл ты! Ничерта это не сойдёт. Ты наденешь чёрную рубашку, которую я люблю, — она угрожающе наставляет на него палочку. — Ты решил бросить меня, так что сегодня ты будешь делать так, как я скажу. Сначала ты переоденешься, а потом нарежешь хлеб. — Слушаюсь, моя Госпожа! — смеётся Гарри, направляясь в спальню. Он знал, что она будет настаивать на том, чтобы он надел именно эту рубашку, поэтому он не упаковывал её с остальными вещами. Рубашка уже готова, как и пара приличных брюк, тоже чёрных, — всё как любит Клеманс. Если он будет паинькой, то есть шанс, что когда гости прибудут, он сможет убедить её поставить музыку получше. Он пытается сделать что-то с волосами, но, как обычно, терпит поражение и просто позволяет им торчать во все стороны. Он уже давно подумывал, что стоит постричься перед учебным годом. Его волосы начали слегка завиваться над ушами, а он хочет произвести в Шармбатоне хорошее впечатление. С другой стороны, длинные волосы более послушны и так кстати скрывают его шрам. Он не любит, когда люди пялятся на его шрам во время разговора, как будто им не интересно то, что он говорит, как будто их интересует только то, кто он и что он олицетворяет. Ему нравится, что в Париже людям всё равно, что он Гарри Поттер. Им нет дела до того, что он совершил, и они не относятся к нему как-то по-особенному. Парижане вообще редко восхищаются кем-то априори. Чтобы завоевать их расположение, нужно лично его заслужить. Гарри больше почти не носит очки, с недавних пор открыв для себя прелесть маггловских контактных линз. Теперь, без очков и с отросшими волосами, он видит в зеркале совершенно другого человека. Порой он ловит себя на мысли: а узнали ли бы его сейчас Рон и Гермиона? Он не видел их уже три года, и хотя они обещали не терять с ним связь, они не слишком-то много ему писали. С Джинни Гарри виделся несколько месяцев назад. Она заехала к нему по пути в Брюссель на один из квиддичных матчей, и они провели вместе целый день. Она отметила, что он похорошел, и пошутила, что им снова стоит пожениться. Джинни помолвлена с игроком в квиддич из Швейцарии, бесповоротно влюблена в него и безумно счастлива. — Так кто придёт сегодня? — спрашивает он, возвращаясь на кухню. Клеманс бросает одобрительный взгляд на его внешний вид. — Камилла, Дельфина, Максанс, Гаспар, — перечисляет она, аккуратно нарезая кружок сыра бри, — Александр и Лоуренс, конечно. И Поль. О, Орели придёт со своим новым парнем. И ещё Феликс, Мила… — Как так получилось, что ты пригласила всех своих друзей на мою вечеринку? Клеманс с явным раздражением качает головой. — Потому что у тебя нет друзей. Кого ты хотел, чтобы я позвала? Корнелиуса? В любом случае, раз ты спишь с ними, они и твои друзья тоже, — огрызается она. — Что означает, что уже по крайней мере половина из них твои друзья! — и не дав ему вставить и слова, Клеманс продолжает: — Я пригласила девушку, которая займёт твою комнату, Элоизу, — это двоюродная сестра Феликса, — чтобы она со всеми познакомилась. И Лола сегодня тоже придёт, так что пожалуйста никаких компрометирующих историй обо мне. — Ты думаешь, есть что-то более компрометирующее, чем твоя коллекция пластинок? — ухмыляется Гарри. — Ой, да пошёл ты к чёрту! — Или твоя привычка подливать людям Веритасерум при знакомстве? Она останавливается и закатывает глаза. — Ты когда-нибудь перестанешь об этом напоминать? Мне нужно было убедиться, что я не буду жить с извращенцем! Давай-ка лучше, нарежь хлеб, а? Гарри достаёт палочку и начинает нарезать багет на ломтики для канапе. — Она двоюродная сестра Феликса, ты не хочешь проверить, не извращенка ли она? Нужно ли мне проследить, чтобы ты не подлила ей ничего в вино? — О, не нужно, — говорит Клеманс, кладя в рот кусочек бри. — Уверена, что смогу отбиться, если она нападёт. В любом случае, она не по девчонкам. — Тогда не повезло тебе. Она снова закатывает глаза. — Ей всего девятнадцать. Она слишком маленькая для меня, — смеётся Клеманс, кладя кусок сыра чеддер на разделочную доску. — Тебе как раз нужно быть её учителем. — Что? — хмурится Гарри. — Ей девятнадцать, — с раздражением повторяет Клеманс, прежде чем перефразировать. — Ещё чуть моложе, и ты бы мог быть её учителем. Гарри, я не представляю, как ты собираешься учить с этим жутким заклинанием перевода. Это будет просто кошмар. Бедные студенты. Гарри пожимает плечами, делая вид что его не беспокоит эта мысль всё больше и больше. — Всё не так уж и плохо. Я же справляюсь. — Ты просто не представляешь, как это звучит со стороны. Если бы ты знал, тебе было бы стыдно. Три года, Гарри! Ты бы уже давно выучил французский, если бы хоть иногда откладывал свои старые пыльные книги. Гарри вздыхает, левитируя тарелку с нарезанным багетом на обеденный стол. — Ну, теперь уже поздно. Они знали, что я не говорю по-французски, когда предлагали мне эту работу. И всё равно взяли меня, так что это наверное не так уж и важно. — Ладно, проехали, — отвечает Клеманс с тяжёлым вздохом. — Феликс сказал, что его сестра ханжа. По-крайней мере, мне не придётся беспокоиться о том, что она перетрахает всех моих друзей. — О, да ладно тебе! — с негодованием восклицает Гарри. — Я не трахал всех твоих друзей! Клеманс горько смеётся в ответ. — Ты трахнул даже этого тупоголового Флорана, так что извини меня, но я даже не знаю, что ещё ты можешь сделать. Они продолжают препираться, пока не появляются первые гости. Камилла, младшая сестра Клеманс, пришла первой, чтобы помочь на кухне, что очень кстати, потому что куча сыра ещё не нарезана. Гарри ставит бутылку вина, которую она принесла, на стол к остальным пяти. Потом появляется Феликс со своей двоюродной сестрой Элоизой, новой соседкой по квартире, — это молодая девушка, которая выглядит немного застенчивой. Вряд ли она надолго останется такой после переезда к Клеманс, думает Гарри, добавляя на стол ещё две новые бутылки. Пока Камилла заканчивает с сырами, а Клеманс разливает вино первым гостям, Гарри дежурит у двери, встречая гостей. — Волосатые яйца Мерлина, что на тебе? — спрашивает он, видя раскрасневшегося и обливающегося потом Максанса, одетого в парадную мантию в тридцатиградусную жару. Максанс коротко смеется, а затем неловко тянет за воротник мантии. — Клеманс сказала одеться прилично, — объясняет он, запыхавшись. — Вроде бы Гаспар тоже придёт, а я хотел произвести хорошее впечатление. Только я, кажется, сейчас умру. Не поможешь мне снять всё это? Гарри смеётся, затаскивая его в квартиру, где наложено хорошее охлаждающее заклинание, и помогает ему снять через голову сначала верхнюю мантию, а потом жилет, пока Максанс пытается отдышаться. — Есть пятна от пота? — спрашивает он, поворачиваясь со всех сторон, чтобы Гарри рассмотрел. — Чёрт, я наверное весь мокрый. Гарри добросовестно высушивает насквозь мокрую спину Максанса, быстрым взмахом руки. — Готово! — Спасибо, дорогой, — говорит Максанс, наклоняясь, чтобы поцеловать Гарри в обе щеки, и потом крепко обнимает. — Как ты, бросатель? — бормочет он на ухо Гарри. — В порядке? Обращение вызывает у Гарри улыбку. Бросатель. Le tombeur. Слово не переводится с помощью заклинания, но он знает, что оно значит, потому что Максанс дал ему это прозвище. Тот, кто влюбляет в себя людей, а потом бросает их. Разбиватель сердец. — Я в порядке, — шепчет Гарри, обнимая парня ещё крепче. — Если ты передумал, то не стесняйся, — поддразнивает Максанс. — Если ты вдруг решил, что не хочешь уезжать, а хочешь остаться и состариться вместе со мной, я уверен, студенты простят тебя. Гарри негромко фыркает, отстраняясь. — Звучит заманчиво, но ты был бы несчастен со мной. — Сомневаюсь, — отвечает Максанс с какой-то вымученной улыбкой, и драматично воскликнув: «Где же вино?», направляется в столовую за бокалом. Гарри смотрит ему вслед с тяжёлым сердцем, и оборачивается поприветствовать Милу, которая только что аппарировала на лестничную площадку. Одним из самых больших сожалений его жизни в Париже было решение переспать с Максансом. Не потому что секс был плох, он был потрясающим, а из-за всех проблем, к которым он привёл. Гарри, который совершенно не разбирался в людях и их чувствах, не подозревал что Максанс был безвозвратно влюблён в него, когда они оказались в постели. И разумеется, Максанс, как и любой на его месте, решил, что Гарри отвечает ему взаимностью. Он начал заходить к Гарри на работу с обедом или кофе, постоянно спрашивал, когда они смогут увидеться, пытался устраивать свидания. Сообщить ему, что всё это ничего для него не значило, было одним из самых трудных вещей в жизни Гарри. Конечно же, это признание разбило ему сердце, и вылилось в одну из самых жестоких ссор Гарри с Клеманс. На фоне криков и хлопанья дверьми, Клеманс обвинила его в том, что он бессердечный урод, которому наплевать на чувства других людей. В результате, Гарри оказался у двери Максанса, который не появлялся на работе уже три дня и открыл дверь в пижаме, с красными глазами и измученным видом. Поразительно, но он впустил Гарри, и они проговорили несколько часов. Теперь Максанс знает о Гарри больше, чем любой из его бывших. Даже Орели, с которой он встречался почти пол года. Пожалуй, даже больше чем Джинни, потому что он единственный, кто знает о Снейпе и о том, почему именно Гарри продолжает блуждать. Как будто обстановка уже и так недостаточно напряжённая, следующей появляется Орели в сопровождении своего нового парня, как и предупреждала Клеманс. Судя по тому, как холодно парень, представленный как Батист, осматривает его, и как кратко Орели целует Гарри в щёку, он заключает, что она рассказала ему о Гарри, и что новость ему не понравилась. Гарри подавляет вздох. Что ж, вечерок обещает быть приятным. К счастью, вскоре прибывают Александр и Лоуренс, и Гарри счастлив лицезреть двух людей, с которыми он не спал. Они женаты уже три года и по-прежнему без ума друг от друга. Лоуренс маггла, но ей известно о магии, и она уже давно привыкла к волшебному миру. Она принесла торт, который сама испекла, и её встречают со всеобщим восторгом. По мере того, как гости прибывают и квартира заполняется людьми, Гарри оглядывается и внутренне содрогается. Клеманс была права. Он переспал с по меньшей мере половиной её друзей. Они непринуждённо болтают на кухне, когда наконец появляется Гаспар, как всегда, позже всех остальных, и Максанс замирает при виде красивого молодого человека, который его сопровождает. — Я буду одинок до конца своей жизни, — стонет Максанс, глядя на спутника Гаспара с отчаянием. — Возможно, у Клеманс есть маггловский друг-сноб, с которым она может тебя познакомить, — говорит Гарри, похлопывая его по спине. — Это правда, Клем? Это было бы просто отлично! По мере того, как вечер продолжается, вино льётся рекой, а смех нарастает, Гарри погружается в меланхолию. И неизбежно начинает сомневаться в своём решении уехать. Теперь они не только друзья Клеманс, понимает он. Они пришли специально ради него, и кто-то постоянно находится рядом, обнимает его или наполняет его бокал вином, говорит, что они будут скучать или поддразнивает. Клеманс в основном занята попытками произвести впечатление на эту Лолу, которую она пригласила, но время от времени она обращается к нему, чтобы вместе вспомнить очередную забавную историю. — Помнишь, как мы были бухие в стельку и чуть не взорвали квартиру, когда пытались сварить Феликс Фелицис? — громко и пьяно спрашивает она. — Чёрт, вот это были времена! Он понимает, что она тоже чувствует ностальгию, когда она меняет пластинку на Азнавура специально для него. Потому что, хотя Гарри постоянно издевается над её музыкальным вкусом, ему нравится этот певец и его самобытный голос. — Клеманс сказала, что ты будешь учителем в Шармбатоне? — интересуется Элоиза, будущая соседка Клеманс, когда Гарри удаляется в гостиную, подальше от какофонии людей, поглощающих сыр на кухне. — Какой предмет? Гарри на секунду задумывается. — Защитную Магию. В Хогвартсе мы называем это Защитой от Тёмных Искусств, — объясняет он. — О, точно, ты же учился в Хогвартсе. У тебя почти нет акцента. — Он использует это ужасное заклинание перевода, — объясняет Александр с полным ртом багета, сидящий на диване с женой. — Оно справляется с акцентом, но если присмотреться, то заметишь, как странно двигаются его губы. Это нелепо! — Я ни разу не замечала, — говорит Лоуренс, внимательно присматриваясь к Гарри, хотя он сейчас молчит. — Должно быть, на нём есть что-то вроде иллюзии для магглов. Как ты собираешься учить? — спрашивает Александр, запихивая в рот кусок хлеба, намазанный песто. Гарри вздыхает. — Повторяю в последний раз: я справлюсь. Я знаю, что иногда оно звучит странно, но пока его достаточно. — Я понимаю тебя прекрасно, — заверяет Элоиза. — Один из учителей Шармбатона тоже раньше преподавал в Хогвартсе. Возможно, ты знаешь его. Северус Снейп? Он преподаёт Зельеваренье. На мгновение голова Гарри идёт кругом, и совершенно точно не только от вина. — Что? — тихо переспрашивает он. — Он преподаёт Зелья в Шармбатоне. Он пришёл, когда я была на пятом курсе. У него довольно скверный характер, но он настоящий мастер. В совершенстве говорит по-французски, так что ему не нужны заклинания. Ты его знаешь? — Ага… Да, я знаю его, — говорит Гарри, отчаянно пытаясь скрыть нахлынувшую тревогу. — Я выйду покурить. Извините. Он выскальзывает на балкон, плотно закрывая дверь, чтобы не испортить охлаждающее заклинание, и вдыхает тёплый ночной воздух. В квартире начинает играть опера La Bohème — «Богема», и Александр подаёт руку Лоуренс, чтобы закружить её по гостиной в нелепом вальсе. Гарри некоторое время с тяжёлым сердцем наблюдает за ними, а потом отворачивается от французских дверей и трясущимися руками зажигает сигарету, вызывая пламя щелчком пальцев. Значит, Снейп преподаёт в Шармабтоне. Вот где он был все эти годы. Вот где он прятался, пока Гарри искал его, пока Гарри мечтал и видел сны о нём, пока его сердце увядало в груди, и пока он разбивал чужие сердца в надежде исцелить своё… На мгновение музыка становится громче, и поток холодного воздуха из открывающейся двери просачивается наружу. Он оборачивается и видит Орели, которая вышла к нему на маленький балкон. Гарри пытается ей улыбнуться, но улыбка получается вымученной. Он сомневается, что способен улыбаться в этот момент. Сердце ощущается тяжёлым свинцовым шаром в груди. Она тянется к его руке и касается браслета, выключая заклинание. — Я знала, что ты прячешься где-нибудь здесь, — мягко говорит она на английском. — Батист не будет тебя искать? — фыркает он. Она качает головой. — Пол объясняет ему про какой-то скучный законопроект, который пытаются провести магглы. Это может продолжаться часами. Он ревнует к тебе, — добавляет она, ухмыляясь. — Было бы к чему ревновать, — тихо говорит он, делая глубокую затяжку. — И я всё равно уезжаю. Сквозь дверь слышно, как Александр фальшиво подпевает словам песни и раздаются взрывы смеха. — Что с тобой, Печальные Глаза? — спрашивает Орели, укладывая щёку ему на плечо. — Передумал уезжать? — Печальные Глаза, — повторяет он, глядя вниз на тёмную аллею. — Мне не нравится, когда ты меня так называешь. — Но это правда. У тебя всегда грустные глаза. Они становятся ещё печальнее, когда ты пьёшь, — говорит она, забирая его бокал, опасно балансирующий на перилах балкона, и убирая его подальше. — Твои призраки с тобой сегодня ночью? — так она обычно спрашивала, когда находила его лежащим без сна посреди ночи, бессмысленно уставившись в потолок. — Да, — бормочет он, поворачиваясь, чтобы посмотреть на неё. — Мне нравится твоя причёска. Ты похожа на Одри Хепбёрн, — он хотел сказать ей это когда она только пришла и он заметил, что она очень коротко подстригла свои длинные каштановые волосы, но он не осмелился комментировать её внешний вид перед недовольным парнем. Орели смеётся, и на её щеках появляются очаровательные ямочки, которые ему так нравятся. — Спасибо. Мне захотелось перемен, и у меня не было престижного предложения о работе, так что я решила подстричься, — дразнит она его. — Кстати, я уверена, что ты отлично справишься. Ты будешь великолепен. Он кивает, разворачиваясь и обращая взгляд в темноту ночи. «Dans son nouveau décor, Montmartre semble triste et les lilas sont morts», — напевает Азнавур, его голос и смех их друзей приглушенно доносятся через дверь. Орели берёт руку Гарри, переплетая их пальцы. — Прости меня за всё, — говорит он ей. — Я принёс вам одни неприятности. Но я много думал и… больше не буду ни с кем встречаться. Думаю, мне лучше быть одному. И, по-моему, вам всем будет лучше, если я уеду. Орели сжимает его руку, глядя на него с грустью. — Не говори так. У тебя обязательно всё сложится с подходящим человеком. Однажды ты встретишь его. Гарри хмыкает, выдыхая клубок дыма. — Забавно. Корнелиус сказал что-то подобное пару дней назад. — Видишь? Разве можно с ним спорить? — настаивает Орели. — Я уверена, в его возрасте он знает о чём говорит. Песня, игравшая в квартире, подходит к концу, и раздаётся шум аплодисментов и свист. Когда её сменяет следующая, все начинают пьяно подпевать, ужасно фальшивя. Орели мягко смеётся и разворачивается к двери. Она наблюдает за ними какое-то время, откинувшись на перила и широко улыбаясь. Гарри молчит, глядя на тёмную улицу. Снейп в Шармбатоне. Знает ли он, что Гарри получил работу? Разозлится ли, увидев его? «Я больше никогда не хочу видеть твоё проклятое лицо!» — прошипел он ему практически шесть лет назад. Неужели Гарри подписался на целый год мучений? Будет ли Снейп огрызаться и смотреть на него с отвращением? Будет ли Гарри чувствовать, как сердце вот-вот выскочит из груди? Это неважно, решительно заключает он, гася остатки сигареты о перила балкона. Неважно, что подумает этот мерзавец. Гарри уже не тот заикающийся подросток с круглыми глазами, который шесть лет назад выпалил о своей любви. И кто знает? Может быть, если он увидит мужчину снова, это всё пройдёт. Может быть, он уже давно не любит Снейпа, хотя сам этого ещё не осознал. Может быть… Хоть бы так оно и было.