amor in amor, peccatum in peccatum

«обними меня, и пусть вокруг поднимается ветер и бесконечно падают звезды, пусть рождаются новые вселенные и сгорают древние божества, пусть… но между нашими телами, спрятанное молчаливыми объятиями, останется то, что одним своим существованием оправдывает все»

аль квотион, «запчасть импровизации», 2012

⠀ ⠀

дань хэн

дань хэн сгнетает вас в объятия, где трепетная нежность сплетается с отчаянной силой, каждый молчаливый жест — квинтэссенция закостенелой боли и гнетущей тревоги утраты. вы — ангельский свет, прорвавшийся сквозь уродливые трещины его сломанного мира; восходящая луна, что сторожит его хрустальные грёзы безмолвными ночами; нежная возлюбленная, которую он так страшится потерять, когда монструозные тени его прошлого протянут к нему когтистые длани, требуя раболепного искупления за чужие грехи. после событий на сяньчжоу объятия — ваш немой ритуал: пальцы скользят по чернильному шёлку коротких волос, касаются бархатной кожи обнажённой груди, пока его холодные руки сгнетают ваши рёбра в стальной хватке. в обычные дни он не станет вас обнимать — дань хэн до щемящей боли изнурён неутолённым голодом по близости и нежному теплу, но чаще его греет лишь мысль о том, что вы рядом. в тревожные моменты, когда кровавое сердце горько сгнетает болезненная уязвимость, сковавший его лёд неумолимо тает: дань хэн посадит вас к себе на колени — не для объятий, но немого утешения, и в мягком единстве ваших тел беспокойное нутро обретёт хрупкое блаженство. ⠀ ⠀

цзинь юань

в ленивые дни, когда время сладкой патокой струится меж пальцев, генерал цзин юань не спешит отпускать вас из объятий молочных простыней, оплетая ваше тело тёплым лимбом сильных рук — кокон сонной тишины, сотканный из шёлка. он лежит позади, уткнувшись подбородком в хрупкое плечо, исполненное тихой пульсацией сердце отбивало в груди немую молитву — никогда не покидать стены объятой грёзами спальни. вы замирали в сокровенной близости тел, растворяясь в почти священном тепле. иногда его ладони, где россыпь бледных рубцов обрела покой на мягкой коже, скользили по вашей бархатной коже, а излюбленные губы касались костистых фаланг — с молчаливой нежностью, страхом нарушить сакральную святость момента, в котором благородный титул «генерал» погребён в тепле ваших объятий. если в сяньчжоу случится нечто, что поставит вашу жизнь под угрозу — дыхание разобьётся на горячие осколки, а реальность померкнет от кинжальной боли — цзин юань окажется рядом, изувеченные сражениями пальцы стальными кандалами сцепятся окрест вашей плоти до хруста хрупких костей — клятвенный обет спасения сплетается с безмолвным страхом: увидеть, как вы исчезаете в холодной пустоте, как однажды растворились те, кто является ему в мучительных кошмарах ночных грёз. его рука с почти священным трепетом замирает на вашем затылке, другая — у кровавого нутра, ища подтверждение того, что под ладонями ещё теплеет жизнь. лишь почувствовав, как в такт его стиснутого тревогой средоточия звучит под тонкими рёбрами ваше сердце, он испускает судорожный выдох — и в этом предательском треморе рождается долгожданный покой. ⠀ ⠀

веритас рацио

веритас колеблется. не из ледяного безразличия — напротив, из бездны той трепетной любви, что струится меж сердечных струн прославленного гения. он держится в стороне, точно боясь потревожить хрупкую идиллию: раскалённые агаты пульсируют едва ли не священным трепетом, фаланги скользят по мраморной коже невесомой вуалью, а после — нежное касание с молитвенным почтением, что растворяет душевные тревоги, точно слабо различимый аккорд умирает в божественной гармонии бархатной сонаты. открытая книга, что обрела мнимый покой в его испещрённых стеклянными венами руках, ныне бесстыдно забыта. если вдруг обилие тягостных чувств ядовитыми иглами пронзят ваше нутро — он будет рядом, в мягкой немоте кровавыми чернилами высечено молчаливое: «плачь, если нужно. я здесь. всё будет хорошо». рацио — нежен до боли в хрупких костях, и в этом — трепетное превосходство гения, чьё сердце, замкнутое в стальном холоде, пульсирует лишь для одной. ⠀ ⠀

фаенон

испещрённые серебристыми шрамами руки сгнетают вас в стальной кокон голодных объятий — до метафоричного хруста рёберных костей; в отчаянном жесте — его предательски алчная до нежной близости сущность, что затаилась меж костистых шпилей, точно клятвенный обет; немая тяжесть — свинцовая, как крест, и такая же священная. гнёт времени и болезненного молчания породили в нём щемящую тоску по актам обнажённой интимности — исступлённая нужда струится сквозь трепет сапфириновых глаз; нежные касания безликого героя — безмолвная молитва, что соткана из богомольной преданности, а кровь в паутинистых венах обращена расплавленной любовью, проникающей в самые сокровенные недра вашего сердца — до сладкой боли в каждом сосуде, до хрустальной слезы, что струится по щекам. быть может, в отчаянном голоде — его естество, обнажённое в изнеженной уязвимости, его сакральная страсть, свергнувшая рабские оковы отречения, а быть может, он не умеет иначе. и потому даже в его истощённом молчании слабым эхом вам отзывается лишь: «я рядом. я — твой».