amor in amor, peccatum in peccatum

будь то звериная жестокость, довёдшая экстаз до истомного некроза; приторная боль, что пульсирует в изнеможённых мышцах, или россыпь рубиновых слёз, струящаяся по фарфору вашей кожи — финал всегда един. в иллюминации горящих денниц, что солнечными змеями беснуются в мраморном камине, длань свинцовой слабости ввергает вас в объятия холодного гранита, где в формалиновом содоме рассыпано аптечное нутро: железные пинцеты, стеклянные флаконы и бинты, окроплённые багровым бисером. любопытный парадокс: в грации окровавленных рук, чья жатва — лишь вдовьи слёзы, проступает пугающая мягкость. хирургическими швами он скрепляет вашу плоть, и в изощрённой нежности, где иссечённые фаланги тревожат изуродованный шёлк, дьявольская боль и любовная забота сливаются в единый пульс. — милая, ну куда же ты так рвёшься? от ударов подобает уворачиваться, а не ловить их грудью! и, если уж на то пошло... в наших отношениях роль безрассудного бойца оставим мне, договорились? — его губы припадают к багровеющей вуали, и клятвенный обет извечной верности струится в формалиновом эфире, — а тебе, моя родная, лучше поберечь себя. горькой карамелью игривая ирония струится вдоль фарфора его кожи, но предательская дрожь сгнетает изувеченные пальцы. стекло аптечного флакона впивается в холодные фаланги, отравляя кожу леденящим омертвением. острые клыки пронзают нижнюю губу, и в каплях раскалённого рубина, в столь сакральной тирании над собой — лишь исступлённая тревога, что сковывает горло арахнидовыми спицами. — ты была на высоте сегодня... так держать!

⎯

аякс обретает вожделенное успокоение в нежном нимбе ваших рук, но извращённое блаженство бессердечного фатуи — бархатная горечь, струящаяся в пульсарах из чёрного агата, когда их судорожный взгляд кровоточит вдоль молочного велюра, впивается в обилие уродливых шрамов, и в этом — его больное откровение. обагрённая рубашка обнажает изувеченную плоть — исповедь в самых сладостных грехах. под гнётом ваших глаз болезненные раны обращаются излюбленным искусством — рубиновый вельвет из россыпи кровоподтёков и паутина хрустальных сосудов сковывают взор тревожной красотой. — эй, не хмурь бровки! на твоём ненаглядном ни единой царапинки! — по стеклу истерзанной клинками плоти струится едкий эликсир, пульсируя на грязной крови мириадой ядовитых волдырей; он укрощает лихорадочную дрожь, — хорошо, может, пару ранок всё-таки отхватил. — аякс, ты весь в крови. юношеский смех — лишь механическая нота в искусственном спектакле, но в нимбах из холодного сапфира, точно в мёртвых солнцах зеркалится ваш облик — личина, омрачённая нервозным флёром. хирургической иглой сакральная трагедия впивается в ложбину повреждённых рёбер, порождая в осквернённом сердце уродливую нежность. она тешит его бесов, утоляет дьявольскую жажду амброзией из чистого порока. — ох, если ты хотела изучить противника тактильно, то так и скажи — я не кусаюсь! — марганцовая слеза окропляет безобразное увечье, и надорванный сарказм извергается сдавленной гортанью. — ха-ха, ладно, твоя взяла, родная. сдаюсь на твою милость, но только в этот раз! позже, когда боль покорно ослабела, аякс устраивается рядом. обагрённые бинты сгнетают клетку обнажённых рёбер. в хрупкой немоте ваша голова, воспалённая шёлковой истомой, оседает у шпиля острых ключиц, и в этом уязвимом рае ваш нервозный флёр обречён лишь на роковую гибель. — знаешь, ты слишком идеальна. чувствую, что не заслуживаю такой щедрости, но это лишь значит, что мне есть к чему стремиться, верно?