Крепость и тень

Лайам чувствовал себя свободным, таким, каким себя никогда не помнил. Часто он ловил себя на том, что на его лице появлялась легкая улыбка, совершенно неосознанно, казалось, без особого повода, в таких же обычных ситуациях, которые случались и раньше. Лайам долго пытался к этому привыкнуть, часто он просто застывал посреди комнаты и прислушивался. К запаху в доме, к которому теперь примешался аромат духов Кассиана, его любимого чая и его сигарет, которые он начал курить совсем недавно, возможно под влиянием привычки Лайама. Прислушивался к звукам: легкие шаги, тихое дыхание, стук чайной ложки о стенки чашки, звучание его собственного имени, когда Кассиану нужно что-то спросить. Прислушивался к своим ощущениям, словно инстинктивно искал признаки опасности, словно без нее жизнь перестает быть жизнью вовсе. Искал, но не находил, вместо этого было чувство спокойствия, как те редкие минуты, когда он в школьной библиотеке увлекался очередной книгой по программированию. Только теперь это чувство длилось дольше, ощущалось сильнее, казалось нереальным. В один день Лайам нашел в своем шкафу новую одежду, простые футболки с короткими рукавами, домашние шорты, что доходят только до колен. Обычная качественная одежда, без известных брендов, тех цветов, что предпочитал Лайам. Видно, с какой тщательностью она была подобрана. Это был тихий жест Кассиана, он говорил ему: «Ты больше можешь не прятаться при мне». И в тот самый момент Лайам поймал в себе ощущение, сильное, продолжительное, настойчивое. Он был счастлив. Кассиан был доволен. Впервые за все годы своей жизни он был расслаблен настолько сильно и долго. Он мог проснуться позже обычного и не волноваться, что кто-то посмотрит на него с осуждением, а наоборот, на кухне будет ждать свежий кофе и только что заказанный завтрак, не то, что нужно есть, а то, что Кассиан любит. Мог без стеснения оставить волосы в беспорядке, носить рубашку свободно, или вообще, что для него долго было немыслимо – надеть футболку… В детстве он привык к тому, что дома нужно выглядеть также, как и на банкете, отец всегда был в строгих костюмах, мать носила вечерние платья с макияжем и украшениями, даже в те редкие дни, когда они оба оставались дома. Все работники тоже всегда были одеты строго. Когда в 11 лет он впервые пришел в гости к своему однокласснику и увидел, что его родители, он сам и даже слуги одеты в обычную «бедную» одежду, он подсчитал это чем-то ненормальным, диким. Позже, когда он понял, что ненормальной и дикой была скорее его семья, эта привычка уже слишком глубоко укоренилась в нем. Но сейчас он решился. Покупая одежду для Лайаму, он такую же и себе, чтобы вместе с Лайамом преодолеть это препятствие. И у них получилось. Сначала было некомфортно, сложно. И Кассиан, и Лайам первые дни были как на иголках, постоянно одергивали одежду, закрывали голые участки кожи руками, пледами, постоянно ежились будто от холода. Потом стало приемлемо, а после и вовсе стало обычным делом, даже удобным. Кассиан понимал, что без Лайама, он не смог бы справиться так быстро, и вообще не стал бы что-то менять, он был уверен, что Лайам придерживался такого мнения. Жизнь становилась все более обычной, тревога уходила, спокойствие длилось намного дольше, обычные касания уже не вызывали бури эмоций, а стали обычным делом. Уже к середине зимы они, казалось, полностью привыкли друг к другу, соединили свои территории, стерли старые границы своих безопасных зон. Удивительно, как несколько месяцев смогли так плавно, но радикально поменять их жизни. Лайам стоял у входа в гостиную, слегка поджав губы, он смотрел на Кассиана, тот закрыл глаза, нахмурил брови и сжимал большим и указательным пальцами свою переносицу. Лайам знал этот вид, раз в несколько дней, когда Кассиан работал особенно долго и напряженно, у него болела голова. Лайам замечал это по микроскопическим деталям. Слишком долгая пауза перед ответом. Едва заметное прищуривание, когда свет был слишком ярким. Множество микроскопических жестов, которых не могло быть в его безупречном арсенале. Лайам знал, что Кассиан старался не подавать виду. Молча терпел, украдкой пил обезболивающие, или просто долго сидел с закрытыми глазами. Лайам посмотрел себе под ноги, одетые в удобные, доходящие только до колен шорты и слегка нахмурился. Он ушел в свою комнату, переоделся и вышел из квартиры, бросив короткое: «Скоро вернусь». Вернулся он так же быстро, не говоря ни слова зашел на кухню и оставался там около 40 минут. Кассиан все это время сидел на месте, в голове пульсировала боль, словно сердце из груди переместили туда. Мозг, казалось, сжался в комок и при любом движении, бился о стенки черепа. От этого состояния редко удавалось избавиться с помощью таблеток, врачи разводили руками, говоря только, что это скорее проблемы психики. Но для Кассиана пойти к психологу было не просто некомфортно, непозволительно. От одной мысли, что кто-то чужой, даже если это специалист, будет рыться у него в голове, копаться в прошлом, анализировать его против воли, напоминая о старых ранах, начинало тошнить, головная боль усиливалась, тело начинало трясти. Оставалось только терпеть эту боль, подолгу медитировать, давать себе время на отдых. На его лоб легла теплая рука, тело легко дрогнуло, Кассиан открыл глаза, а затем прищурился от света, тут же рука слегка сместилась, накрывая глаза тенью. Его руку, которая лежала на подлокотнике кресла, коснулось что-то горячее, в нос ударил запах, с отчетливыми нотками мяты и чего-то сладкого. Взгляд устремился в ту сторону, Лайам протянул ему кружку с дымящейся жидкостью и, поймав его взгляд, просто всунул чашку ему в руку и, уходя, кинул: «Выпей» – напряженная спина выдавала его смущение и нетерпение. Кассиан глубоко вдохнул, втянув в нос воздух вперемешку с горячим паром и медленными глотками стал пить горячий, слегка сладковатый отвар. Это не убрало боль, но стало легче, может сработало то, что Лайам туда намешал. А может, это психологический эффект от акта заботы. Но сам этот жест вызвал волну мурашек по коже и приятное тепло в груди. Теперь, когда у Кассиана болела голова, Лайам каждый раз приносил ему кружку травяного чая, иногда вкус менялся, а вместе с этим улучшался эффект, это удивляло. «Моя бабушка в молодости переехала сюда из страны К вместе с несколькими другими семьями, они тут действовали сообща, работали, жили, ели. Потом освоились, завели семьи, но многие все равно предпочитали жить рядом. Мать пила, потом начала колоться, у меня, естественно не было денег на лекарства, тогда соседская бабушка, из жалости, научила меня нескольким рецептам, чтобы облегчить боль, снять воспаление с ран, сбить температуру. У них в стране традиционная медицина всегда была очень хорошо развита, она тоже кое-что знала. Это часто спасало мне жизнь.» – рассказывал Лайам, спокойно помешивая в кастрюле кипящую жидкость, слегка желтоватого цвета. А затем продолжил: «Потом, когда меня забрал отец, я решил изучить этот вопрос подробнее. Ну… Знаешь, на случай, если вдруг я окажусь в лесу… Или придется скрываться от брата, когда начнется борьба за наследство. Да много всего может случиться. Я, конечно, не смог стать великим доктором, но основ достаточно» – Лайам спокойно выключил плиту и процедил отвар через ткань. А Кассиан просто смотрел на него, подперев рукой подбородок. Солнечный свет мягко освещал его тело, создавая слегка синеватые блики в волосах, которые были привычно заплетены в хвост, с несколькими выбившимися прядями, заправленными за уши. Стеклянная подвеска на сережке покачивалась от каждого движения, отбрасывая радужные блики на стены. «Эта серьга… Я заметил, что ты ее никогда не снимаешь, а другие украшения не носишь» Лайам подал ему кружку, от которой в воздух поднимался пар и сел напротив. Он взял двумя пальцами голубую подвеску и слегка потер ее. На лице расцвела ностальгическая улыбка. «Через восемь месяцев после ухода отца, моей сестре должно было исполниться 7 лет. Это был первый праздник в нашей новой жизни. Мать к тому моменту уже продала все ценные вещи, мы, чтобы не голодать, часто рылись в мусоре. Не знаю, почему она тогда не хотела использовать деньги, что дал отец, а предпочитала продавать все, что можно. Мне тогда очень хотелось подарить что-то сестре, чтобы порадовать. И когда я в очередной раз искал еду в мусорке, я нашел разбитую настольную лампу. У нее была толстая железная ножка с выемками, а в них вклеены вот такие разноцветные стекляшки. Я тогда потратил несколько дней, чтобы их оттуда достать, потом очистить от клея и тонким шилом просверлить в отверстие, чтобы сделать кулон. Ха-ха, я их столько разбил, порезал пальцы, несколько раз колол их шилом. Но в конце концов получилось сделать одну, да и то неидеально. Тут есть трещины» – Лайам наклонился ближе к Кассиану, поворачивая голову боком, чтобы можно было лучше рассмотреть подвеску. Кассиан наклонился ему навстречу и прищурил глаза. И действительно, можно было увидеть, как к центру, от места крепления с металлом, тянулись мелкие трещинки, были видны царапины, свидетельствующие о том моменте, когда маленький Лайам старался сделать из стекляшки кулон. «И все же, те старания стоили того: она так радовалась, носила его не снимая, ну а после ее смерти я забрал этот кулон себе. Это единственная память о ней. Мать сожгла все фотографии, даже те, где не было отца, вещей или игрушек тоже не осталось. Хаааа…. Вот и все» – под конец его голос затих, а спина слегка сгорбилась. Кассиан молча взял его за руку и слегка сжал. «Я долго носил кулон на шее, пока веревка не перетерлась. А потом я купил у одной женщины дешевую серьгу, знаешь, такие сидят возле рынков в бедных районах, они продают всякую мелочевку на картонках. Я разобрал ее и повесил подвеску. Ну и проколол себе ухо. Вот с тех пор и ношу.» Кассиан нахмурился. «Я куплю тебе нормальную фурнитуру, хотя бы из медицинской стали…» «Ха-ха-ха… Это же обычная серьга из мусора, зачем так… Волноваться?» «Но для меня это не мусор, тут твои старания, эмоции, память. Я хочу, чтобы этой подвески было достойное оформление. Ты не примешь что-то дорогое, но медицинская сталь подойдет. И так гигиеничнее.» Лайам глубоко вздохнул. Кассиан не переставал его удивлять. Каждый такой мелкий жест без исключения вызывал у него странную вибрацию в груди, к которой невозможно было привыкнуть. Он отвел взгляд, чтобы скрыть свое смущение и сменил тему: «Голова все еще болит?» На это Кассиан громко засмеялся, без стеснения разоблачая его смущение. Лайам кинул на него угрюмый взгляд. Увидев это, Кассиан постарался сделать серьезное лицо и таким-же серьезным тоном сказал: «Терпимо, этот рецепт лучше» – но на лице, против его воли все же расплылась улыбка. Лайам гневно сверкнул на него глазами, убрал от себя его руку, которая все это время сжимала его ладонь и встал, отвернувшись. "Иди отдыхай... Скоро пройдет» – несмотря на его гневный вид, Кассиан не услышал в его голосе настоящей злости, скорее сильное смущение. За месяцы жизни он успел его изучить настолько, что по мелким деталям мог точно определить его настроение. «Слушаюсь, доктор Грей» – весело сказал Кассиан, выходя из кухни. «Придурок» – кинул ему вслед Лайам. Но там, где Кассиан не мог видеть, уголок его рта приподнялся.