Крепость и тень

После их первого раза они оба будто сорвались с цепи. Сначала, возможно из-за смущения, они действовали по старому методу, когда веселая игра переходила в близость. Как верная четкая инструкция, которая избавляла от смущения. Но постепенно, по мере их сближения и привыкания друг к другу в новом для них состоянии, игры и секс разделились, став отдельными, но прочно закрепившимися, частями их повседневности. Они оба чувствовали, как сильно они сблизились, как будто сбросив тот последний барьер, мешавший им до конца открыться друг другу. Теперь их чувство собственничества вышло на новый уровень. И Кассиан, и Лайам теперь остро нуждались в том, чтобы всегда держать друг друга в поле зрения, они нуждались в том, чтобы иметь возможность в любой момент прикоснуться друг к другу. И они оба наслаждались этим. Лайам чувствовал себя в безопасности под наблюдающим взглядом Кассиана, этот взгляд был для него самой надежной гарантией верности. Кассиан, в свою очередь, наслаждался ощущением того, что Лайам не только принимает его параноидальную натуру, но и сам был таким же. Ему не нужно было сдерживать себя, не нужно терпеть и притворяться. Они строили свою маленькую экосистему, где контроль друг над другом значил намного больше, чем все признания в любви, о которых так любят писать в книгах. Они остервенело оставляли следы на телах друг друга, они носили их с гордостью, не скрывая и не стесняясь, как печать той самой нерушимой преданности, как знак, означающий их неоспоримое право друг на друга. Но, как следует канонам любого романа – спокойствие просто не может длиться вечно. Был теплый солнечный день, пришла поздняя весна. Лайам вышел на улицу, в кафе, которое недавно обнаружил среди дорогих вычурных заведений, простое и уютное, с его любимым дешевым кофе, с горьким терпким вкусом. Он спокойно шел по улице, когда его окликнул знакомый прокуренный голос: «Ха, кого я вижу, мой дорогой маленький сын-ублюдок» – голос сквозил ядом. Лайам посмотрел на эту женщину, которую не видел уже почти пять лет, с того самого дня, как переехал к отцу. Она стала еще более уродливой и мерзкой, если вообще что-то может быть хуже. Он отвел взгляд, не желая ни смотреть на нее, ни отвечать. «Посмотрите на него, такой свежий, яркий. Да, раздвигать ноги перед богачами - это совсем другой уровень» – она протянула руку, чтобы потрогать воротник его рубашки, Лайам увернулся. «Не трогай меня» – он процедил это сквозь зубы, сдерживая тошноту, которую возникала при виде нее. «О… Простите, простите, Господин, я не хотела вас испачкать.» – она мерзко улыбнулась, подошла немного ближе и чуть тише, но так, чтобы он четко услышал ее, сказала: «Хотя сложно испачкать то, что уже итак в грязи с головы до ног. Интересно, что скажет твой хозяин, когда узнает, что его игрушка уже использована, что родная мать продала тебя, как последнюю шлюху за дозу?» – она договорила, увидев его состояние, удовлетворенно улыбнулась и ушла, волоча свое, почти разложившееся, тело обратно в свою грязную гнилую яму. Лайам застыл, взгляд стал пустым. Ее слова словно ключ, открывший дверь к тому самому воспоминанию, которое он запер в самых темных глубинах своего сознания, напомнили о том, что он заставил себя забыть. Он широкими шагами шел домой. С каждым его шагом в голове вспыхивали воспоминания. Он тринадцатилетний смотрит на мать, которая привела к нему в комнату грязного мужика, ее довольный взгляд, его потные мерзкие руки, что зажали его в тиски, лишая возможности бороться. Толстое вонючее тело, прижавшее его к кровати, ощущение текстуры куска арматуры под подушкой, чужая кровь, заливающая его лицо и кровать. Он смог спастись, его долго рвало на пол рядом с кроватью. Он нашел силы и дотащил его тяжелое тело до входа в квартиру и спустил с лестницы. Тогда он, в приступе гнева и ярости, в первый и в последний раз избил свою мать, угрожая, что убьет ее, если она посмеет повторить то, что сделала. Шаги отдавались вспышками в голове, все мелкие детали, все ощущения прикосновений мерзкого вонючего тела к нему, температура его крови. Один за одним, повторяясь по кругу, погружая его сознание в глубины того, насильно забытого, ада. Он зашел в квартиру, было тихо. Кухня, тонкий нож, путь ванную, щелчок замка, первый взмах и теплая кровь. Удар за ударом по телу, которое сейчас не могло почувствовать ничего кроме ощущения тех прикосновений. Лайам отчаянно хотел избавиться от них, хотел заменить их привычной болью, тем, что он мог контролировать. Длинные глубокие порезы на руках, тонкие проникающие раны на ногах, пока не ушли все силы. Он медленно осел на пол, скользя спиной по гладкой кафельной стене ванной комнаты, под ним растекалась лужа крови. Пустой взгляд в стену и раненые руки, обхватившие колени в попытке согреть свое тело. Нож, ставший его палачом, тихо лежал в стороне, став единственным свидетелем его отчаяния. Кассиан вернулся домой, в груди зрело тревожное чувство. Лайам уже долгое время не отвечал на сообщения. Он ехал домой, молясь про себя, чтобы он просто уснул и не услышал звук уведомления. В квартире было тихо, но это была какая-то тяжелая, гнетущая тишина. «Лайам?» – позвал Кассиан, проходя в гостиную, ответом стала гнетущая тишина. Он проверил все комнаты, периодически зовя его, но не получая ответа. Проходя мимо ванной комнаты, он резко остановился, уловив знакомый запах крови. Сердце пропустило удар, в горле встал ком, вызывая тошноту от переизбытка тревоги и страха. «Лайам!» – он дернул ручку двери. Не поддалась. Он не стал больше думать, просто несколькими ударами плеча выбил дверь. От увиденного, он застыл на месте. Его начало бить крупной панической дрожью. Он сидел там, на полу, в луже крови, которая пропитала его одежду, рядом лежал нож. Пустой взгляд и трясущееся тело. Он сделал шаг, панически размышляя, что делать дальше, что сделать, чтобы не напугать, чтобы помочь, чтобы спасти. Но он не знал, он впервые в жизни не знал, что делать. Он встал на колени, кровь пропитала его брюки. «Лайам» – позвал он шепотом, коснувшись рукой его холодной щеки. Лайам повернул голову, в его пустом взгляде что-то мелькнуло. «Касс…» – хриплый ржавый голос. «Да, это я… Я здесь…» – тихий голос дрожал, глаза увлажнились, у Кассиана не было ни времени, ни сил, чтобы сдерживать слезы. «Прости…. Прости, прости, прости…» – голос затих, было видно, что Лайам потратил последние силы на эти слова. Кассиан обнял его, согревая холодное тело. Одной рукой он дотянулся до полотенца и прижал его к ранам на ноге, пытаясь остановить кровь. Затем достал телефон и позвонил. «У вас есть пятнадцать минут, мой пентхаус. Потеря крови. Глубокие резаные раны. Врач и оборудование. Сейчас же.» – голос стал холодным, грубым, не терпящим лишних вопросов и промедления. Затем он тихо обратился к Лайаму, поднимая его на руки. «Лайам. Только не засыпай. Слышишь? Я не разрешаю тебе спать. Я не позволю тебе уйти. Ты мой. Ты всегда будешь моим. Даже в аду. Особенно в аду.» – он повторял эти слова бесконечно, словно верующий, читающий молитву. Он снял с него одежду, которая прилипла к телу, он видел, что почти вся кровь остановилась, кровоточили только самые глубокие раны на ноге, он перевязал их полотенцем, затем обнял его, пытаясь согреть. Следующие часы стали для Кассиана адской смесью военной операции и личного апокалипсиса. Он не позволил увезти Лайама в клинику, он понимал, что незнакомое место и чужие люди сейчас могут сломать и напугать Лайама. Ему повезло, что Вильгельм часто использовал соседнюю квартиру, где переделал одну комнату под стерильный стационар, чтобы можно было обрабатывать раны, не обращаясь в больницу. Теперь в этой комнате врачи корпели над Лайамом, обрабатывали и зашивали его раны. Кассиан стоял у стены, не в силах смотреть, но и не в силах уйти. Он смотрел на свои руки, испачканные запекшейся кровью Лайама. Это была не просто кровь. Это была его неудача. Все закончилось. Один из врачей предоставил Кассиану сухой отчет. «Кровопотеря небольшая. Крупные вены и артерии не задеты. Это не было попыткой умереть, судя по моему опыту, его тело инстинктивно избегало жизненно важных точек. Шрамы... останутся ужасные. Главная проблема сейчас – это психогенный ступор. Его сознание отключилось, чтобы не столкнуться с болью. Мы выведем его из этого состояния, но вам нужно понять, что его спровоцировало. Иначе это повторится. Рекомендации по уходу я прописал, главное следить, чтобы не было инфекций и воспалений.» Комната погрузилась в тишину. Лайам лежал на кровати, его руки и ноги были забинтованы, лицо — мертвенно-бледным. Кассиан подошел и сел на пол рядом с кроватью, положив голову на край матраса. Он не плакал. Он просто смотрел на него. Лайам пришел в себя ближе к утру. Первым ощущением была знакомая, тупая боль в конечностях. Потом — запах антисептика и... Кассиана. Он медленно открыл глаза. Он был в их спальне. Руки и ноги были тяжелыми, скованными бинтами. И он чувствовал тепло. Голова Кассиана лежала на подушке рядом с его плечом. Он спал, сидя на полу, его рука сжимала край простыни рядом с его забинтованной кистью. Его лицо, даже во сне, было искажено гримасой крайнего напряжения. Стыд. На него нахлынул горячий, всепоглощающий, удушающий стыд. Он снова это сделал. Он показал свое уродство. Он увидел в своем воображении картину: Кассиан, входящий в ванную, видящий его... это. Его тело, исполосованное, сидящее в луже крови. Отвращение, которое он должен был почувствовать. Он попытался отодвинуться, и это движение разбудило Кассиана. Тот открыл глаза. Не было ни секунды дезориентации. Его взгляд сразу же стал острым, ясным и тяжелым. Он не спросил «как ты себя чувствуешь?». Он смотрел на Лайама, и в его глазах не было ни капли отвращения. Была боль. Глубокая, бездонная боль, равная его собственной. «Прости…» – Лайам не знал, что он может сейчас сделать, кроме как извиниться. «Заткнись, прошу…» – Кассиан опустил голову, уткнувшись лбом в матрац, голос дрожал, было видно, как ему сейчас больно. Больно, страшно, невыносимо. «Я сейчас очень зол… На себя, на то, что заставило тебя это сделать, на тебя, что в момент своей боли ты решил все пережить сам, что не пришел ко мне. Я оставил тебя одного, я упустил, я….Хаааа» – Кассиан чувствовал, как простынь под его глазами намокла от слез облегчения, от того, что он живой, что смотрит на него, говорит с ним, что Кассиан не потерял его. «Прости… Она нашла меня, напомнила… Я просто не помню, что было дальше, я…» – Лайам понимал, что все его слова сейчас будут звучать как оправдание, но он не мог молчать, он должен объяснить, он не может допустить, чтобы Кассиан винил себя за его ошибку. «Кто?» «Моя мать. Она, кажется, специально пришла ко мне, чтобы напомнить из какой грязи я вылез» – в голосе звучал сарказм и усталость, он знал, что у него есть только два выбора, умолчать о той истории, испортив то доверие, что они так долго выстраивали, или рассказать, чем, возможно, вызовет отвращение. Но Лайам знал, что не хочет лгать Кассиану, не хочет скрывать от него что-то, даже если эта честность будет означать конец всему. Кассиан посмотрел на него, глаза покраснели от слез, которые впервые за двадцать лет снова обрели свободу. «Что она сказала?» – Лайам понял, Кассиан сейчас дает ему выбор, либо он расскажет, либо Кассиан приложит все силы, чтобы узнать все самостоятельно. Видя его сейчас, Лайам чувствовал, что просто не имеет право скрывать. «Она сказала... Если ты узнаешь... Тебя стошнит от отвращения... Что я... Грязный... Хааа… Она продала меня…. К-когда мне было тринадцать лет… За дозу… Я помню, как он… Потом прижал к к-кровати… Я ударил и кровь… Везде… Я избил мать, угрожал убить ее…. Она больше не смела. Я забыл, заставил забыть… Она напомнила, сказала… Я как шлюха… Которую продала… Хм… Продала мать… Я…» «Ш-ш-ш» – Кассиан остановил его, обнял и прижал к себе, нежно, аккуратно, стараясь не навредить, не причинить боли. «Глупый, если ты после этого стал грязным, то я уже давно утонул в этой грязи. Послушай и запомни раз и навсегда.» – он взял его за подбородок, слегка сжимая пальцами, голос был ровным и уверенным, глаза горели яростной решимостью. «Ты можешь изрезать себя в клочья. Ты можешь покрыться шрамами с головы до ног. Ты можешь пройти через самый страшный ад, который только может выдумать этот мир. И знаешь, что я почувствую? Я почувствую только одно. Ярость на тот мир, что посмел тебя тронуть. И благодарность за то, что ты выжил. Что ты выжил и теперь мой. Вся твоя боль, вся твоя грязь, всё твоё прошлое оно теперь принадлежит мне. И только мне решать, испытаю ли я отвращение, только мне, ни тебе, ни твоей матери! Ты больше не посмеешь так думать, ты больше никогда не посмеешь переживать подобное в одиночку! Иначе, за каждый твой порез, я буду резать себя, чтобы ты понял, какого это видеть меня в крови. Я буду делить с тобой каждую твою рану, чтобы ты увидел своими глазами мою решимость и мое безумие.» Лайам, услышав его слова, остервенело покачал головой, он не мог позволить, чтобы из-за него пострадал Кассиан. Чтобы из-за него на его теле появились шрамы, чтобы он чувствовал боль. Кассиан поцеловал его, яростно и резко, передавая всю свою боль и страх, все свое отчаяние в тот момент. Он передавал ему через этот поцелуй все, что не мог выразить словами. Лайам принимал, робко отвечая ему. По щекам тихо катились слезы, но это не были слезы боли, это были слезы облегчения и освобождения. И он больше не мог их контролировать, просто не было сил. Он не ожидал, просто не верил в такой исход, что Кассиан, узнав эту историю, от которой он сам чувствовал омерзение и отвращение к себе, просто примет его, что в его взгляде не промелькнет даже намека на те эмоции, которые он ожидал увидеть. Поцелуй прервался. Кассиан нежно вытер его слезы большим пальцем, словно этот решительный человек, произносящий гневную тираду, был не он. Он смотрел на Лайама со всей нежностью, на которую был способен. «Пообещай мне, Лайам Грей» «Обещаю. Кассиан Грейв, я обещаю» – Кассиан улыбнулся, целуя его глаза, лоб, нос, щеки, губы, словно запечатывая этот договор. Они сели в свою любимую позу безопасности, закутавшись в кокон одеяла, заключая перемирие. «Она больше не появится перед тобой, она пойдет вслед за твоим отчимом, которого так любит. Пусть разделит его судьбу.» «Хорошо» «Теперь ты обязан отвечать на мои сообщения в течение 30 минут» «Хорошо» Кассиан уткнулся лицом ему в волосы и тяжело выдохнул. Его все еще не отпускала тревога, в голове крутились мысли, а что, если он пришел бы позже, что, если Лайам в беспамятстве повредил бы артерию. Он не хотел об этом думать, но эти образы настойчиво сидели в его голове, заставляя его сердце сжиматься. «Прошу, больше не пугай меня так… Я просто не выдержу.» «Я обещаю.» Они сидели так долго-долго. Лайам уснул. Кассиан смотрел на его все еще бледное лицо, вглядываясь в каждую деталь, словно видел его впервые. Он знал, что его следующее действие будет актом возмездия. Потому что тот, кто причинил эту боль его Лайаму, должен был понять: ты можешь ранить его тело. Но его душа принадлежит Кассиану Грейву. А за посягательство на его собственность платят самую высокую цену.