Запретная любовь: искушение

***

      День тянулся мучительно медленно. Казалось, весь мир сегодня сговорился отнять у Геральда каждую секунду. Ученики дёргали с зачётами, Мисселина с решительным видом затеяла перестановку в своём кабинете и потребовала мужской помощи . Каждая минута была на счету, а время, вопреки всем его мысленным приказам, текло, как густой мёд.       Но наконец за высокими витражными окнами начали сгущаться сумерки. Геральд почти физически ощутил, как с него спадает груз дневных обязанностей. Он побросал всё — несделанные записи, свитки — и почти бегом направился к своему кабинету, по пути лихорадочно продумывая слова, интонации, как начать этот разговор и чем он может закончиться. — Притормози, дорогой.       Голос прозвучал из темноты, низкий, с привычной ядовитой сладостью. Геральд замер. В нише длинного коридора, почти сливаясь с тенями, опираясь на мраморную колонну, стоял Белиал. Складки его тёмно-бордового бархатного камзола поглощали скудный свет, а в глазах, казалось, мерцали красные огоньки. Демон явно его поджидал. — Отстань, Белиал, я занят, — бросил он через плечо и рванулся вперёд, но не успел сделать и двух шагов, как преподаватель истории возник прямо перед ним, будто материализовался из самого воздуха. — О, я знаю, кем ты занят. И знаешь, я даже немного удивлён. Оказывается, ты ещё в деле, — Белиал медленно обвёл его оценивающим взглядом, губы растянулись в хищной улыбке. — И как? Как эта ангельская дырочка? Не растянулась ещё после такого… стремительного карьерного роста?       Воздух вокруг Геральда сгустился и заискрился. — Ты охренел?! — Его рывок был стремителен. Пальцы впились в мягкий бархат воротника, прижимая Белиала к холодной стене. Но демон и бровью не повёл, лишь его улыбка стала ещё шире и бесстрастнее. Он смотрел так, будто держал все карты в этой игре, знал каждую слабость. — Не смей так о ней говорить! — Да ты, я смотрю, совсем увлёкся, мой старый ворчливый друг, — Белиал почти сочувственно покачал головой. — Ты всегда был ой как силён. Стойкий, как скала. Не вёлся на такой дешёвый обман, как любовь. И знаешь, сейчас ты просто смешон.       Он всё знал. Эта мысль пронзила Геральда острее любого клинка. Этот Белиал, старый как сама коварная мысль, был слишком умен, чтобы скрывать от него подобные «глупости». Он был научен на падении империй и распаде союзов, читал историю по скрытым мотивам, а не по датам. Но и Геральд не был мальчишкой, чтобы раскрывать все карты сходу. — Да что ты несёшь? У нас с Уокер сугубо рабочие отношения, — пробормотал он, но звучало это плоско и фальшиво даже в его собственных ушах. — Рабочие? — Белиал фыркнул. — Ты у неё, что ли, понабрался этой земной хрени про «просто коллеги»? Я слышал, о чём ты говорил с утра — вот там был настоящий ты. Грубый, беспардонный, неприступный гранит. И, поверь, об этом разговаривают. Все знают, что ваши отношения уже давно, как ты там выразился?.. Давно не рабочие.       Небрежным, но невероятно сильным движением он высвободил свой воротник из внезапно ослабевшей хватки Геральда, поправил складки бархата, будто стряхивая не пыль, а само прикосновение. — Только вот, дорогой коллега, рабочие отношения не заставляют твои глаза метать молнии, когда кто-то позволяет себе неуважительный тон в адрес твоего партнёра. Рабочие отношения не заставляют тебя бросать всё и нестись сломя голову на… ну, на рабочее совещание в такой поздний час. При свечах, надо полагать? Очень романтично. — Зачем ты мне всё это говоришь? — Геральд сдался, опустив руки. В его голосе прозвучала усталость и та самая тревога, которую он так тщательно прятал весь день. — Потому что знаю тебя не первое десятилетие. Под тебя копают, Геральд. Поговаривают, старина Фенцио хочет отдать драгоценную Уокер своему же отпрыску. Для укрепления связей, так сказать. А ты им мешаешь. Все видят, как вы смотрите друг на друга, как говорите, как пространство вокруг вас натягивается, словно струна. Ты бы хоть постеснялся! А с утра что было? А?! — Белиал сделал шаг вперёд, и его шёпот стал пронзительным, как лезвие.       Геральд машинально отступил на шаг. Его взгляд ускользнул от насмешливого лица демона и устремился к дубовой двери своего кабинета, уже видневшейся в конце коридора. За ней мерцал мягкий, тёплый свет. Он сейчас там? Мысль ударила, как обухом.       Дино. Он помнил этого ангельского пацана с синдромом отличника. Идеальная осанка, безупречные манеры, взгляд ясный и пустой, как горное озеро. По-ангельски правильный, предсказуемый и от этого невыносимо раздражающий юноша, который, казалось, был выточен из одного куска белого мрамора без единого изъяна или тени. — Вполне вероятно, что он там, — словно прочитав его мысли, продолжил Белиал, следя за его реакцией. — Его целый день видели в школе. Он теперь, между прочим, большая шишка в их ангельской иерархии. Перспективный, многообещающий… Подходящий. — Конечно, — глухо отозвался Геральд. — Я же их выпускал. — Мой тебе совет — забудь. Закон отменили, но предрассудки — они прочнее любых законов. Мир смотрит на вас и видит скандал, слабость, угрозу устоям. Да и… — Белиал замолчал, и впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее искренность. — Да и не нужно это тебе, старина. Огонь обжигает. Особенно тот, что исходит от сердца.       Он отступил назад, растворяясь в сгущающихся тенях коридора, оставив Геральда одного в полосе тусклого света от высокого окна. Тишина вокруг стала гулкой, давящей.       Он стоял, слушая, как в тишине гулко стучит его собственное сердце. Геральд сам для себя не до конца понимал, какое значение имеет для него эта девочка, которая только притворяется ангелом. В ней не было той слащавой, слепой праведности, того невыносимого сияния, что резало ему глаза. В ней была злость, упрямство, дерзкая искра ума и какая-то земная, совершенно не ангельская, уязвимость. Она была… живой. Настоящей. В мире, полном масок и церемоний, это было и пьяняще, и опасно.       Говорить о любви? Конечно, рано. Это смешно. Да и если честно, Геральд не верил в это «прекрасное» чувство (в кавычках, обязательно в кавычках). Он видел, во что оно превращается: в сентиментальную слабость, в оружие против тебя же, в удобную петлю на шее. Любовь — это миф для глупцов и поэтов, а он был практиком. Солдатом, выживальщиком, циником с многолетним стажем.       Он вздохнул, и звук вышел грубым, сдавленным. Белиал был прав в одном — он лезет в ловушку. Он не верил в любовь. Но он уже не мог отрицать, что эта «ангельская девочка» стала его точкой отсчёта. Его слабостью. Его проблемой. И, возможно, единственной вещью за последнюю сотню лет, которая заставляла его чувствовать себя не просто выжившим, а живым.       Он поднял руку и, не дав себе передумать, резко толкнул тяжёлую дубовую дверь. Она отворилась с глухим стуком, отбросив на каменный пол длинную полосу тёплого света.       В его кабинете было неестественно чисто. Каждый том на полке стоял по струнке, перья на столе лежали параллельно, а свитки были аккуратно свернуты и распределены по размеру. И в центре этого наведённого, стерильного порядка, в его кресле с высокой резной спинкой, сидел Дино. Белоснежный мундир ангела резал глаз, как пятно на пергаменте, а в руках он крутил пальцах небольшую бронзовую сферу — любимую безделушку Геральда. — Я уже думал, вы не придёте, Геральд, — произнёс Дино, не поднимая глаз.       Ярость, холодная и острая, ударила Геральду в виски. Он переступил порог, и воздух в комнате, пропитанный знакомым запахом старой кожи и табака, теперь отдавал ещё и сладковатым, чуждым ароматом амброзии. — Какого хрена ты делаешь у меня в кабинете? — прозвучало низко, с той самой грубой неприступностью, которая заставляла первокурсников трепетать. Его пальцы сжались в кулаки.       Дино наконец оторвал взгляд от сферы и поднял глаза. В его взгляде не было вызова — лишь спокойная, почти учёная констатация факта. — Весь день искал вас по школе. Вы от меня прячетесь? — Он плавно поднялся, освобождая кресло, и жестом, полным невероятной снисходительности, указал на него. — Пришёл сюда, вас нет — решил подождать внутри. Надеюсь, вы не против.       Они поменялись местами. Геральд тяжело опустился в своё кресло, и кожа обивки, ещё хранящая тепло другого тела, вызвала у него отвращение. Его взгляд скользнул по столу, по полкам. Его идеальный, интуитивный беспорядок был превращён в отвратительный, механистический порядок. Каждая вещь лежала не на своём, а на «правильном» месте. Это был порядок солдата, фанатика, ОКР-щика, не терпящего хаоса жизни. — Разве кот мыши боится? — усмехнулся Геральд, с трудом выдавливая из себя эту браваду. Его пальцы барабанили по деревянным подлокотникам. — Что тебе надо? Зачёты, насколько помню, ты все давно сдал. И на отлично.       Дино позволил себе лёгкую, едва уловимую улыбку. Он действительно не изменился. Тот же самый безупречный, отполированный до блеска юноша. Изменилась лишь «обёртка» — теперь на ней была вышивка высшего чина советника, да покрой мундира стал строже и дороже. — Вы же знаете, что я стал… значительно выше по статусу. Как и Вики Уокер. Наши пути теперь достаточно часто пересекаются на различных советах и приёмах. — Он сделал паузу, собирая слова. — И… мне хотелось бы продолжить идти по этой дороге в бесконечность. Вместе.       Он положил на стол перед Геральдом небольшую коробочку. Она была бархатной, кроваво-красного цвета, и лежала на полированной столешнице, как капля на снегу. Сначала смысл не дошёл, но потом понимание ударило, как обухом: Вики с Земли. У них там есть такой обычай. В этой коробочке — кольцо. Он будет делать предложение.       Внутри Геральда что-то огромное и тёмное сдвинулось с места, разворачиваясь, наполняя грудную клетку тяжёлым, раскалённым свинцом. Ярость закипала где-то в глубине, грозя вырваться наружу. Но лицо его оставалось гранитной маской. Он видел, как взгляд Дино замер на нём, выжидающе, изучающе. Этот идеальный ангел ждал реакции. И Геральд не собирался её давать.       Он медленно откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу, изобразив расслабленную позу, при этом не чувствуя ничего кроме раздражение. Уголки его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Ты у меня благословения, что ли, хочешь попросить? — голос прозвучал хрипло, но насмешливо. — Так это тебе к отцу, Дино. Проводить? — Э-эм, нет… — Дино слегка потупился, и это было таким же безупречно разыгранным жестом, как и всё остальное. — До меня дошли слухи… что у вас с ней сегодня утром был некий конфликт. И я бы хотел это прояснить.       Слухи. Это слово повисло в воздухе, звеня, как разбитое стекло. Слухи, слухи, слухи. Геральд ненавидел их всей душой. Каждая сплетня, пройдя через десяток бессмертных уст, обрастала такими подробностями, что первоначальная история становилась неузнаваемой. И этот юнец пришёл сюда, в его святая святых, потревожил его покой, навёл свой дурацкий порядок — из-за слухов. — У нас с Уокер, — произнёс Геральд, отчеканивая каждое слово, чтобы в них не прорвалось ничего, кроме ледяного презрения, — нет ничего. Кроме отношений, строго затрагивающих преподавательскую деятельность. Больше. Ничего. Нет.              Он уставился на Дино, выдерживая его взгляд, вкладывая в свои слова всю свои возможность врать. Но где-то в самой сердцевине этого вранья, тихо завывала и металась мысль, которую он даже сформулировать боялся: «А что, если он в это не верит?»       Тишина после его слов повисла в кабинете густая и тяжёлая. Дино не отвечал. Он просто смотрел. Его взгляд — ясный, бездонно-холодный, лишённый человеческой суеты и милосердия — методично скользил по лицу Геральда, будто читал невидимый текст, выжженный на его демонской коже временем, болью и гневом. Этот взгляд видел слишком много: мельчайшую дрожь века, чуть учащённое биение сонной артерии, едва уловимый блеск пота на висках. — Жалко, — наконец выдохнул Дино, и слово повисло в воздухе, ядовитое и сладкое, как испорченный мёд. — Искренне жалко, Геральд. Ты всегда был грубым инструментом, но… эффективным. Топором в руках тех, кто знал, как тебя держать. А теперь ты стал просто… помехой. Сентиментальным, ржавеющим хламом на чердаке истории.       Геральд не шелохнулся. Он врос в своё кресло, будто высеченный из тёмного базальта монолит. Но под кожей, по жилам, пульсировала ярость, каждая мышца была напряжена до предела, готовая в миг сорваться с места и снести всё на своём пути. — Ближе к сути, выскочка, — проскрежетал Геральд. — А то до конца своего жалкого спектакля ты можешь не дожить. Твои крылышки здесь не имеют веса.       Тень досады промелькнула в идеальных чертах Дино, но была мгновенно подавлена. Он сделал небольшой, изящный шаг в сторону, к окну, за которым клубилась непроглядная ночь. — Суть? — переспросил он, и в его тоне зазвучала холодная, нелицеприятная правда. — Суть проста, как молитва. Есть ты — старый демон, который вдруг возомнил, что может плестись рядом с Вики. Ты думаешь, твоя вековая работа учителем даёт тебе это право? Право есть только у силы. А есть я — тот, у кого эта сила сейчас в руках. И я — тот, кто может не просто разрушить твою жалкую карьеру в этой школе. Я могу стереть тебя отовсюду. Сделать так, что о Геральде, советнике, будут вспоминать с отвращением и шепотом. Как о позоре, который вовремя устранили.       И тогда Геральд рассмеялся.       Это был не смех, а извержение. Низкое, раскатистое, идущее из самой глотки. — Ха! Разрушитель! — выкрикнул он, и смех тут же оборвался, сменившись ледяным, режущим презрением. — Мальчишка! Ангельский птенец, который только-только оперился и уже машет пухом, воображая себя орлом! Ты думаешь, у тебя в руках молот, способный разбить меня? У тебя в руках — погремушка. И та, замечу, папина. С хрустальными бубенчиками.       Дино отступил на полшага. Безупречный лоск его уверенности дал первую глубокую трещину. По его лицу, будто по гладкой поверхности озера от брошенного камня, пробежала рябь: сначала недоумение, затем — оскорблённое неверие, и наконец — чистая, белая ярость, от которой его крылья за спиной дёрнулись, расправившись на пару сантиметров. — Ты… ты не понимаешь, с кем имеешь дело! — вырвалось у него, голос сорвался на повышенную, почти юношескую ноту, выдавая возраст и неопытность под маской власти. — О, я прекрасно понимаю, птенец, — перебил его Геральд. Он поднялся. Не резко, а с тяжёлой, неумолимой грацией старого хищника, покидающего логово. Кресло отъехало назад с противным скрипом. Геральд сделал шаг вперёд, и вся комната будто сжалась вокруг него, свет свечей пополз к его ногам, отступая от Дино. Его голос упал до опасного, интимного шёпота, который был слышен в каждом уголке кабинета. — Я понимаю, что ты вырос в стерильных залах, где власть измеряется количеством золота на эполетах. Ты играешь в солдатиков и думаешь, что приказы на пергаменте решают исход битв. Ты не знаешь, что такое настоящая сила. Не нюхал пороха империй, которые обращались в прах, потому что такие, как я, этого просто пожелали.       Геральд сделал ещё шаг. Теперь они стояли почти нос к носу. Геральд был выше, массивнее, его тень полностью поглотила тонкую, изящную фигуру ангела. — Ты слышал сказки про меня? Про первого демона, вошедшего в Высший Совет? Не как проситель, не как пленник, а как полноправный советник по пограничным делам и… межвидовым конфликтам. — Он произнёс последние слова с особой, кованой весомостью. — Я не «последний» в той иерархии, которой ты так жадно добиваешься. Я — вне её. Я — та самая непредвиденная переменная, которая ломает все твои вызубренные ангельские уравнения. Кот, которого мышь позвала на суд и думала там его осудить. А теперь вон из моего кабинета и чтобы ты больше здесь не появлялся без моего разрешения! Школа окончена ангелок, и безделушку свою не забудь!              Он обошёл Дино, попутно всучив ему эта злосчастную коробку с кольцом, подошёл к двери и распахнул её настежь, чтобы изгнать ангела вон. И именно в этот миг его внутреннего, горького триумфа, в дверях стояла она.       Вики Уокер. Её рука была поднята, замерши в воздухе — она собиралась постучать. В широких, голубых глазах отразилось удивление, а затем — быстрая, почти мгновенная оценка ситуации: Геральд, свирепый и распахнувший дверь, и в центре кабинета Дино — бледный, скованный яростью Дино. Взгляд её стал острым, холодно-расчётливым. — Вики? — Дино не смог сдержать удивления, и в его голосе прозвучала несвойственная резкость. — Ты что здесь делаешь?       Девушка, не дожидаясь приглашения, словно не заметив наэлектризованной атмосферы, переступила порог. Геральд, всё ещё стоявший у двери, смотрел на неё со спины, и на мгновение забыл и про Дино, и про угрозы, и про собственную ярость. Она была безупречна. Не в ангельском, стерильном смысле, а в каком-то своём, земном. Белоснежные локоны играли синеватым отсветом лунного света из высокого окна. Простое атласное платье цвета жемчуга, не по уставу, мягко облегало фигуру, подчёркивая каждую линию. — У нас с Геральдом скоро занятие на Земле, — её голос был ровным, деловым, но в нём прозвучала лёгкая, нарочитая сладость, когда она обратилась к Дино. — Но, кажется, я прерываю? — Вики, — произнёс Дино, и его голос стал бархатным, убедительным. Вся его злоба и страх к Геральду мгновенно испарилась, сменившись сосредоточенным, почти хищным вниманием. Он сделал шаг вперёд, мимо Геральда, будто того не существовало. — Как раз кстати. Хотел бы пригласить тебя на завтрашний бал.       Он подошёл к Вики вплотную и, не спрашивая разрешения, бесцеремонно взял её ладонь в свою. Геральд увидел, как её пальцы на мгновение инстинктивно сжались, но она не отняла руку. На её лице расцвела светская, идеально выверенная улыбка. — Ах, да, бал, — произнесла Вики, и её взгляд на миг встретился с взглядом Геральда. В нём не было ни извинений, ни объяснений. Только холодный, ясный расчёт. — Конечно, Дино. Я буду польщена. — Прекрасно, — просиял Дино. Его торжество было полным. — Я зайду за тобой завтра. Ровно в восемь. — Хорошо, — кивнула Вики, наконец высвобождая свою руку. Её движение было плавным, ничего не значащим. — Буду ждать.       Дино с некоторым недоверием, бросив последний торжествующий взгляд на Геральда, который стоял, застыв, как изваяние, всё-таки покинул кабинет. Дверь закрылась, оставив их вдвоём в тяжёлой, гулкой тишине, которую теперь разрывало только прерывистое, яростное дыхание Геральда.       Он смотрел на неё. На её безупречный профиль, на руки, которые она теперь спокойно сложила перед собой. И внутри него бушевала не ревность в чистом виде. Бушевало нечто более сложное и горькое: осознание её прагматизма, её умения играть в те же игры, что и Дино. И его собственная абсолютная ненужность в этой игре. Он был для неё не целью, не призом. Он был… препятствием. Старым демоном с неудобными принципами.       Геральд, стиснув зубы, вернулся за свой стол. Его пальцы судорожно задвигали свитки, передвинули чернильницу. Он пытался вернуть хоть крупицу своего привычного, интуитивного беспорядка, сметая следы чужого, навязанного порядка. Каждое движение было резким, сдёрганным. — Во, гадёныш, — прошипел он себе под нос, — рыскал же, что-то искал. Небось, документы шарил. — Что он тебе говорил? — голос Вики прозвучал прямо рядом с ним.       Она оперлась ладонями о край стола, наклонившись вперёд. Её поза была вызывающе неформальной, а взгляд требовал ответа.       Геральд поднял глаза и внимательно, медленно осмотрел её с ног до головы. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, задержался на тонкой талии, подчёркнутой поясом платья, на линии груди, на губах, поджатых в тонкую ниточку, и наконец — на её волосах, где ещё играл лунный отсвет. В этом взгляде было не восхищение, а что-то похожее на боль и злость, смешанные вместе. — Ты серьёзно пойдёшь с ним? — спросил он глухо, словно только сейчас вспомнил, что она здесь, и осознал значение её согласия. — Да, конечно, — ответила она, и в её голосе не было ни капли сомнения. — Что мне ещё остаётся делать, Геральд?       Она оттолкнулась от стола, прошла к глубокому кожаному дивану у камина и плюхнулась на него с облегчённым выдохом. Движения её были уставшими и бесцеремонными. Она скинула туфли на высоком каблуке, которые с глухим стуком упали на паркет, и закинула ноги на диван, обхватив колени руками. В этой позе не было и намёка на ангельскую чопорность — только земная, почти детская усталость и раздражение.       Геральд смотрел на её босые ноги, на брошенные туфли, и что-то в его груди сжалось. Он проговорил, почти не думая, импульсивно: — Пойти со мной, например.       Тишина повисла на пару секунд. Затем Вики тихо, беззлобно рассмеялась. Звук был горьким и усталым. — Геральд, я тебя не понимаю. Совсем. То ты на мне вещи рвёшь, то целуешь так, будто хочешь вдохнуть меня в себя. То ломаешь дверь моей комнаты, а потом бормочешь извинения. — Она смотрела прямо на него, и в её глазах светились не злость, а глубокое, изматывающее недоумение. — Наблюдая за тобой, я понимаю, что лучше для нас — если я перестану тебе мозолить глаза.       Геральд молча встал из-за стола. Вместо ответа он медленно подошёл к дивану. Он не сел рядом, а опустился на свободное пространство прямо перед ней, повернувшись боком. Затем, не глядя ей в глаза, осторожно, почти с нерешительностью, взял её за лодыжки и переложил её ноги с дивана себе на колени.       Вики вздрогнула от неожиданности, но не отдернула ног. Его большие, тёплые ладони полностью обхватили её ступни, пальцы слегка сжали. Это был одновременно жест владения и нежности, такой интимный и простой, что у неё перехватило дыхание. — Геральд... — начала она, но он перебил её, глядя на её ноги, а не в лицо. — Наблюдая за тобой, — повторил он её слова глухим, низким голосом, — я понимаю, что лучше для нас — если я перестану тебе глаза мозолить.       Он поднял на неё взгляд, и в его тёмных глазах бушевала целая буря — ярость, боль, растерянность и то самое невыносимое, неловкое чувство, которое он не смел назвать. — Так вот моя проблема, Вики. — Его большой палец медленно провёл по подъёму её стопы, вызывая лёгкую дрожь. — Ты — единственное, на что эти глаза хотят смотреть. И эта мысль сводит меня с ума. Потому что я знаю, что приношу тебе только хаос. Что рядом со мной — это качаться на краю пропасти. Но когда ты рядом… я сам готов сорваться в эту пропасть. И тащить тебя за собой. И это делает меня эгоистичным, опасным ублюдком.       Он замолчал, его пальцы всё так же лежали на её коже, и это прикосновение было красноречивее любых слов. — Поэтому да. Иди с ним на бал. Делай свою карьеру. Будь в безопасности. — Его голос сорвался. — а я буду смотреть. Это будет моим наказанием за то, что посмел тебя тронуть.       Руки начали медленно, почти гипнотически, подниматься от её лодыжек вверх. Он описывал неторопливые круги по её икрам, чувствуя под пальцами тонкую кожу, лёгкий мурашки, пробежавшие по её коже. Его движение было не сексуальным в привычном смысле, оно было… изучающим. Полным немого вопроса и мучительного осознания. — Геральд, — её голос прозвучал без прежней остроты, но с настойчивостью. — Выбрось на минуту всю эту ситуацию. Что у тебя там, внутри, прямо сейчас творится? Честно.              Он вздрогнул, словно её слова были щипком. Его пальцы снова слегка сжали её ноги, не причиняя боли, а скорее ища опоры. Он долго молчал, а его большой палец начал снова водить по её колену, но теперь движение было не нежным, а каким-то нервным, отрывистым. — На душе? — он хрипло рассмеялся, но смех вышел коротким и горьким. — Бардак. Полный, голый бардак.       Он наконец поднял на неё глаза. В них не было поэтической тоски, только привычная, едкая усталость и раздражение, направленное на самого себя. — Там бурлит всё, как смола в котле. Одна часть орет, что надо было того выскочку Дино сразу за шкирку да об стену, чтобы другим неповадно было. Другая — бубнит, что я старый дурак и всё просрал, как обычно. Третья, самая противная, ноет, что… что я — хаос. Что мне надо от тебя отстать, как от греха подальше.       Он шумно выдохнул, откинув голову на спинку дивана, уставившись в потолок. — А ещё там… чувство, будто я стою перед дверью, за которой что-то есть. Что-то тёплое и тихое. Но я забыл, как эта дверь открывается. Или она завалена хламом. И вместо того чтобы разобрать завал, я тупо лбом в неё упираюсь, пока он не заболит. И злюсь. В основном на себя. Потому что знаю, что могу дракона в одиночку завалить, а с этой чёртовой дверью — не могу. Или боюсь. Боюсь, что за ней окажется пусто. Или… или ещё хуже — не пусто.       Он повернул к ней голову, и в его взгляде читалась та самая первобытная, неудобная прямо та. — Вот и вся романтика, девочка. Никаких слёз и соплей. Обыкновенная, бытовая, демонская хрень: злость, раздражение, желание всё сломать и чувство, что если я это сделаю, то потеряю… ну, не знаю что. Но что-то. Единственное, что в этом бардаке не валяется где попало, а лежит на самом виду, как последняя целая кружка. И эта кружка — мысль о том, что завтра ты будешь с ним. И от этой мысли мне хочется эту самую кружку об стену. Вот и весь рассказ.       Он замолчал, выложив эту неуклюжую, грубоватую, но искреннюю исповедь. Никаких высоких слов, никаких поэтических метафор. Просто смятение демона, который привык решать проблемы силой и теперь столкнулся с чем-то, что силой не решается. Его рука всё так же лежала на её колене, тяжёлая и настоящая, как и всё, что он только что сказал.       Вики молчала, обдумывая каждое его слово, каждую грубую, но честную ноту в этом признании. Тишина тянулась, становясь неловкой. Чтобы её разрядить, перехватить инициативу, Геральд задал вопрос, который вертелся у него на языке давно. Голос его прозвучал хрипло, но уже без злости, скорее с усталым любопытством. — Почему ты вообще выбрала стать ангелом? — спросил он, его пальцы всё так же неподвижно лежали на её коленях. — Будь ты демоном… всё было бы куда проще. Для нас.       Вики подняла на него взгляд. Она не задумалась надолго. Ответ, казалось, ждал наготове, отточенный и холодный, как лезвие. — Проще для нас? Возможно. Но не для меня, — она произнесла это чётко, без колебаний. — Ангелу в этом мире жить… удобнее. Всё устроено под нас. Вернее, под них — под настоящих ангелов. Я лишь втиснулась в эту форму. Все шепчут про «священное равновесие», про баланс сил. Красивые слова для отчётов. Но в тихом кабинете, где принимаются решения, голос ангела — даже такого ненастоящего, как мой — всё равно перевешивает. Его слушают в первую очередь. Демону приходится кричать, ломать столы, пугать, чтобы его услышали на том же уровне. Мне… мне не хватает на это сил. Или желания тратить жизнь на преодоление этой стены предубеждений. Проще надеть белые одежды и говорить тихим, уверенным голосом. Тогда двери открываются сами.       Она говорила без тени сожаления, с леденящей прагматичностью. Это был не идеалистический выбор, а тактический расчёт выживальщика.       Геральд слушал, и в его глазах мелькало понимание, смешанное с горькой иронией. Она была права. Он сам потратил века, чтобы его голос на советах стал весомым. И всё равно за его спиной шептались. — Так это всё? Удобство? Карьера? — спросил он, и в его голосе прозвучал не упрёк, а скорее желание докопаться до сути, до чего-то настоящего под этой броней прагматизма.       Вики чуть дрогнула под его пристальным взглядом. Её маска на мгновение дала трещину. — Не только, — тихо добавила она, отводя глаза к огню. — Когда ты носишь белое… от тебя ждут определённого поведения. Предсказуемого. Правильного. Это… как будто внешний каркас. Инструкция, как жить. Иногда это утомительно. Но иногда… это спасает. Не даёт развалиться на части. Не даёт стать тем, кем могла бы стать в другом обличье. Кем-то… темнее. Злее.       Она замолчала, словно сказала больше, чем планировала. Воздух в кабинете снова стал густым, но теперь он был наполнен не яростью, а чем-то иным — взаимным, тяжёлым пониманием одиночества и масок, которые каждый из них носил.       Геральд медленно кивнул. Его рука на её колене сжалась чуть сильнее — не в захвате, а в жесте, который можно было бы назвать… солидарностью. Двух изгоев, нашедших свои способы выживать в мире, который для них не создан.       Геральд слушал, и его тяжёлый, испытующий взгляд смягчался. Он видел не просто карьеристку, а человека, цепляющегося за внешний каркас, чтобы не утонуть в собственных глубинах. В этом была страшная, понятная ему близость. Его пальцы на её колене перестали просто лежать — большой палец снова начал движение, но теперь это был не нервный почёсывающий жест, а медленное, осмысленное поглаживание по внутренней стороне её бедра сквозь тонкую ткань. — Каркас, — повторил он её слово тихо, задумчиво. — Да. Удобная штука. Пока не начинает давить рёбра.       Он перевёл взгляд с огня на её лицо, поймал её отведённые к камину глаза. — А знаешь, что происходит, когда каркас трескается? — его голос стал ниже, но не потерял твёрдости. В нём появилась новая нота — не ярости, а сконцентрированного, жгучего внимания. Он медленно поднял руку с её колена, но не для резкого жеста. Его пальцы коснулись её плеча, скользнули по обнажённой ключице, ощутили тонкую кожу у основания шеи. — Всё нутро, всё спрятанное… оно просится наружу. Становится видно. Осязаемо.       Его рука опустилась ниже, скользнула по передней части её платья, ладонь легла плоской поверхностью на верхнюю часть груди, над лифом. Он чувствовал, как учащённо бьётся её сердце. Его большой палец начал медленно, почти лениво водить взад-вперёд по коже у края ткани. — Например, вот эта дрожь, — прошептал он. — Её не спрячешь за каркасом.       Его пальцы нашли тонкую шелковую лямку платья, лежащую на её плече. Он не стал её резко стаскивать. Он зацепил её кончиком указательного пальца и медленно, с непререкаемой уверенностью, стянул с плеча. Лямка соскользнула вниз, обнажив верхнюю часть груди, гладкую, бледную кожу и начало соблазнительной округлости.       И тут его движение замерло. На лице промелькнула тень удивления, а затем — мгновенное, ослепительно ясное понимание, от которого его глаза сузились, а губы растянулись в медленной, хищной ухмылке. Под тонким атласом, на обнажённой теперь коже, не было ни намёка на кружева или упругие чашечки лифа. Ничего. — Ох, — тихо выдохнул он, и в этом звуке было всё: осознание, торжество, темнеющее желание. Его взгляд впился в её лицо, поймал её смущённый, пылающий румянцем взгляд. — Вот оно что. Так для чего же ты на самом деле пришла, ангелочек? Для… заданий?       Не дожидаясь ответа, его рука, всё ещё лежавшая на её груди, резко, но не грубо спустилась ниже, под ткань платья. Его ладонь, шершавая и горячая, прикоснулась к обнажённой, нежной коже её груди, полностью обхватив её. Он сжал, ощутив вес и упругость, и его большой палец тут же нашел и задел твёрдый, уже напряжённый сосок. Вики ахнула, её глаза закрылись.       Не останавливаясь, не отрывая от неё своего пронзительного взгляда, его рука двинулась дальше вниз, скользнула по её животу, упёрлась в пояс платья, а затем резко юркнула под него. Он не искал долго. Его пальцы сразу же встретили гладкую, горячую кожу внутренней стороны бедра. Никакой преграды из ткани.       Он замер. Воздух в кабинете стал густым, как сироп. Его пальцы лежали на её коже, и это молчаливое прикосновение было красноречивее любых слов. — Каркас, говоришь, — его голос стал тихим, хриплым и невероятно опасным. Он наклонился к самому её уху. — А под ним… голая, честная правда. Которая ждала, когда её найдут. Так почему же ты ждала? Почему не сказала сразу?       Он не стал ждать ответа. Его губы обрушились на её шею, оставляя влажные, жгучие поцелуи, а рука под платьем начала своё медленное, неумолимое движение вверх по внутренней стороне бедра, к самому центру того жара и влаги, которые теперь были скрыты от глаз одной лишь тонкой, предательской тканью атласного платья.       Геральд не стал развязывать или стягивать платье. Его терпение, и без того тонкое, лопнуло, как та самая шелковая лямка. Звериный, низкий рык вырвался из его груди, когда он схватил обеими руками ворот платья у самого горла. Сила, сдержанная годами, выплеснулась наружу — и тонкий, дорогой атлас с треском разошёлся по швам, от плеча до пояса, обнажая тело до талии.       Вики вскрикнула, но не от страха — от шока внезапности и освобождения. Воздух коснулся её горячей кожи. Но у Геральда не было времени любоваться всей картиной. Его взгляд, жадно, почти болезненно, приковался к её груди, теперь полностью открытой, подрагивающей в такт её частому дыханию. Белая, почти сияющая в полумраке кожа, твёрдые, тёмно-розовые соски — всё это принадлежало ему. Он видел это, чувствовал запах её кожи, смешанный с её собственным, земным ароматом, и это сводило его с ума. — Моя, — проскрежетал он, и это было не слово, а обет, выжженный в воздухе. Его большие, шершавые ладони грубо, но с какой-то невероятной, порабощающей нежностью обхватили обе её груди, заполнив их собой полностью. Пальцы впились в мягкую плоть, сжимая, будто проверяя реальность, а большие пальцы тут же нашли соски и начали тереть их с жёстким, требовательным давлением, заставляя её стонать и выгибаться в его руках.       Он наклонился, и его губы обхватили один сосок, язык обжег влажным жаром, зубы слегка сдавили. Это был не ласковый поцелуй, а акт владения, пометки территории. Одной рукой он продолжал мять и сжимать другую грудь, а другая рука резко рванула остатки платья ниже, обнажая живот, бедра, подтверждая то, что он уже обнаружил — под тканью не было ровным счётом ничего.       Вся её «ангельская» оболочка была разорвана в клочья, и под ней оказалась только она. Настоящая. Готовая. И абсолютно его.