Запретная любовь: искушение

***

      Вики с трудом заставила себя встать с кровати. Тело ныло сладкой, тягучей болью — каждое движение отзывалось воспоминанием о прошлой ночи. О его руках, его губах, его шёпоте. О том, как он сжимал её так, словно боялся, что она исчезнет.       Она замерла, прижимая ладонь к груди, туда, где всё ещё бешено колотилось сердце. Лунный свет серебрил стены, за окном уже начинал разгораться рассвет, но в комнате всё ещё царил полумрак — такой же смутный и неопределённый, как её собственное состояние.       И тут её взгляд упал на дорожную сумку.       Чёрная, кожаная, наполовину уже заполненная — она стояла в углу, как молчаливый приговор. Белоснежные блузы, аккуратно сложенные книги, туфли на низком каблуке — всё то, что принадлежало Вики Уокер, члену Высшего Совета, который сегодня вечером должен был присутствовать на балу, а завтра — вернуться к своим обязанностям в столице. Подальше от этой школы. Подальше от него.       Прямо на сумке, на самом верху, поверх всех этих правильных, ангельских вещей, лежал его свитер.       Тёмно-серый, огромный, с растянутыми рукавами, пахнущий табаком и старой кожей. Он лежал там, как вызов. Как насмешка. Как напоминание о том, что произошло несколько часов назад в кабинете этого невозможного, грубого, единственного демона, которого она так близко подпустила к себе. Молчаливый и агрессивный, как его хозяин. Который сейчас, наверное, сидит где-то в своём кабинете и делает вид, что ничего не случилось. Который молчит, но внутри неё этот крик звучит так громко, что, кажется, стены дрожат. — Ну и к чёрту тебя, — выдохнула она в пустоту.       Слова повисли в тишине комнаты, и Вики сама не поняла, к кому они обращены — к нему, к ней самой или к этому дурацкому свитеру, который лежал на сумке и смотрел на неё своей серой шерстью, как укор.       Она резко поднялась с кровати, чувствуя, как противно дрожат колени. Шёлковый халат скользнул по телу, касаясь кожи, на которой ещё горели следы его пальцев. Она затянула пояс туже, словно пытаясь защититься от этих воспоминаний, схватила свитер и вышла в коридор.       В коридорах школы было тихо. Рассвет только начинал разгораться за витражами, окрашивая каменный пол в бледно-золотистые полосы. Где-то далеко слышались чьи-то шаги но здесь, в учительском крыле, было пусто и холодно.       Она дошла до его двери и замерла.       Дубовая махина, за которой он сейчас, наверное, спит — или не спит, или сидит и смотрит в стену, или делает вид, что ему всё равно. Рука с зажатым в пальцах свитером поднялась сама собой и застыла в воздухе, не в силах ни постучать, ни просто оставить вещь. — Чёрт, — выдохнула она одними губами.       Что она скажет? «Я уезжаю, но оставляю тебе напоминание»? «Спасибо за ночь, было приятно»? «Я люблю тебя, идиот, и ненавижу тебя за это»?       Ничего из этого не имело смысла.       Она выругалась про себя — грязно, по-земному, почти как он — и просто положила свитер на дверную ручку. Пусть висит. Пусть напоминает. Пусть…       Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре, и каждый из них звучал как «прощай». За её спиной свитер остался висеть на ручке двери — тёмное пятно на фоне дерева. Последний след его тепла в этом холодном мире правильных решений. Дверь не открылась. Голос не позвал. Тишина была ответом.       День не заканчивался. Тянулся долго и нудно, как расплавленный мёд — тягучий, липкий, невыносимый. Солнце ползло по небу с черепашьей скоростью, замирая на каждом часе, словно издеваясь над ней.       Вики сидела на подоконнике в своей комнате, обхватив колени руками, и смотрела в окно. Вещи были собраны — аккуратная сумка стояла у двери, готовая к отъезду. Всё, что принадлежало ей в этой школе, уместилось в один саквояж.       Она ждала. Ждала стука в дверь. Ждала, что он придёт. Ждала, что этот невозможный, грубый, упрямый демон сделает хоть что-то — ворвётся, схватит, прикажет остаться. Скажет, что всё было не так. Скажет, что она ему нужна.       Но внутри, в самой глубине, она понимала — вряд ли.       Он демон. Он не распускает сопли, как ангелы. Он не будет бегать за ней, умолять, обещать. Он всё сказал ещё вчера утром.       «Удобная ангельская дырочка».       Эти слова врезались в память раскалённым железом. Она слышала их снова и снова, прокручивала в голове, пытаясь найти в них другой смысл, другую интонацию — и не находила. Удобная. Ангельская. Дырочка. Знает, как принимать. Ему захотелось — он пришёл.       Вики зажмурилась, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Воспоминания накатывали волнами — тёплыми, липкими, невыносимыми.       Его руки на её талии. Его шёпот в темноте. Его губы, которые целовали так, словно она была последним глотком воздуха, а он тонул.       «Моя», — говорил он тогда, сжимая её так, словно боялся потерять.       А утром: «Уходи».       Как это сочетается? Как мужчина, которого выбрало её сердце, может так с ней обращаться? Как он может сначала говорить сладкие слова, а потом выгонять? Как может сначала оскорблять, а потом целовать так, словно она — последний источник кислорода?       Вики уткнулась лицом в колени, и слёзы потекли сами собой — тихо, беззвучно, как вода сквозь песок. Она плакала не от обиды даже — от непонимания. От того, что её сердце разрывалось между тем, что он говорил, и тем, что он делал.       Вдруг — стук в дверь.       Резкий, настойчивый, от которого всё внутри подпрыгнуло и замерло.       Вики сорвалась с места, не думая, не соображая, подчиняясь только одному — вдруг? вдруг он? вдруг одумался? — и распахнула дверь. На пороге стоял Дино. Идеальный. Безупречный. Чужой.       Белоснежный мундир с золотой вышивкой сидел на нём так, словно был сшит специально для этого вечера. Ни единого изъяна, ни одной складки, ни одного волоска не на месте. Даже крылья за спиной сияли чистотой, будто их только что вымыли и начистили до блеска. Вики моргнула, прогоняя остатки слёз. Сердце, только что прыгавшее от надежды, рухнуло вниз и разбилось. — Дино? — голос прозвучал хрипло, чужо. — Ты рано. Мы договаривались на семь.       Дино не ответил.       Он медленно, очень медленно, осмотрел её с ног до головы. Его взгляд скользнул по босым ступням, по тонкой ночной сорочке, которая едва прикрывала бёдра, по спутанным волосам, по красным глазам, по мокрым дорожкам слёз на щеках. Он смотрел жадно — раздевающе, оценивающе, собственнически. — Я до вечера могу и не сдержаться, — произнёс он низко, с той особенной интонацией, от которой по коже побежали мурашки — но не те, от которых хочется летать.       Он подходил всё ближе и ближе. Вики отступала, пока не столкнулась со стеной. Глазами блуждала по комнате, ища пути отхода. Дверь была за его спиной. — О чём ты? — спросила Вики, складывая руки на груди, словно прикрываясь этим жалким жестом. — Сегодня вечером ты станешь моей невестой, — сказал он, останавливаясь в шаге от неё. — И я наконец-то смогу раздеть тебя и воплотить все твои потаённые желания.       Вики поняла, чего он хочет. Медленно покачала головой. — Кто сказал, что я стану твоей невестой?       Он приблизился вплотную. Теперь между ними не было расстояния — только воздух, который вдруг стал густым и липким. Его пальцы коснулись её плеча, скользнули по тонкой лямке сорочки — и словно играючи стянули первую вниз.       Ткань дрогнула, обнажая плечо. Вики ахнула, прижимая руку к груди, удерживая сорочку. Но он уже тянулся ко второй лямке. — Не надо, — выдохнула она. — Надо, — спокойно ответил он, стягивая и вторую.       Теперь сорочка держалась только на её руках, прижатых к груди. Ещё мгновение — и она упала бы, оставляя её полностью обнажённой перед ним. — Потому что у тебя выбора нет, дорогая, — продолжил Дино, и в его голосе звучала абсолютная уверенность. — Со мной тебя ждёт продвижение вплоть до Серафима. Ты же хочешь стоять в одном ряду с твоей мамой?       Вики замерла. Мама. Она всегда была для неё примером, недостижимой вершиной. Дино знал, куда бить. — Руки убери, — приказал он тихо. — Я хочу посмотреть на тебя.       Она вновь покачала головой и сильнее вжалась в стену, вцепившись в свой жалкий клочок ткани как в последнее спасение. Пальцы побелели от напряжения, костяшки хрустнули. — Да ладно, — усмехнулся он. — Со мной можешь не стесняться. Я понимаю: сначала надо притвориться недотрогой, чтобы раззадорить мужчину. — Я не притворяюсь, — выдохнула она. — Конечно, — он улыбнулся снисходительно. — Но поверь, я столько раз тебя представлял рядом с собой.       Он наклонился к её уху, и его горячее дыхание обожгло кожу. — В деталях, — прошептал он. — Как ты хочешь меня. Как просишь меня взять тебя. Как стонешь подо мной.       Вики зажмурилась, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Он начал прокладывать мелкие поцелуи — от уха по шее, по ключице. Медленные, влажные, собственнические. Каждое прикосновение его губ оставляло на коже липкий след, от которого хотелось содрать себя заживо. — Дино, — голос её дрожал. — Пожалуйста, остановись. — Зачем? — он даже не оторвался от её шеи. — Ты же хочешь. Я знаю, что хочешь. Просто боишься признаться. — Нет. — Да, — его рука легла ей на талию, скользнула ниже, сжимая бедро. — Всё с тобой ясно. Ломаешься. Играешь. Но это даже мило.       Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но он прижал её к стене всем телом, не оставляя пространства для манёвра. — Не дёргайся, — выдохнул он раздражённо. — Всё равно не отпущу.       Его рука скользнула выше, под сорочку, которую она всё ещё сжимала руками. Пальцы коснулись обнажённой груди — грубо, собственнически, сжимая. — Какая же ты… — выдохнул он. — Идеальная. Моя. — Я не твоя, — прошептала она сквозь слёзы. — Будешь, — пообещал он. — Сегодня вечером. Когда наденешь моё кольцо. Когда все увидят, что ты выбрала меня. — Я не выбирала. — Выбрала, — отрезал он. — Потому что выбора у тебя нет. Смирись.       Он поцеловал её в губы — жёстко, требовательно, не спрашивая разрешения. Она пыталась отвернуться, но он держал её за подбородок, не давая двинуться.       Когда он оторвался, Вики стояла, дрожа всем телом, с мокрыми от слёз щеками и разбитой в кровь губой — она прикусила её, чтобы не закричать. Дино удовлетворённо кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Одевайся. Совет ждёт. Я зайду за тобой через полчаса. И помни — я буду рядом. Каждую секунду.       Он развернулся и вышел, не прощаясь. Дверь закрылась.

***

      Геральд вернулся в свою комнату только после рассвета.       Ночь тянулась бесконечно. Он сидел в кабинете, глядя в одну точку, перебирая в памяти каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. А потом просто бродил по коридорам школы, сам не зная, куда идёт. Ноги привели его к её двери — он стоял там долго, прислушиваясь к тишине, но так и не постучал.       Теперь он вошёл в свою комнату, усталый, разбитый, с тяжёлой головой и привычной пустотой в груди. Ничего нового. Он привык к пустоте за двести лет. Не заметив сначала, рука сама наткнулась на колючую ткань свитера, который он снял с ручки несколько минут назад и машинально сунул под мышку, возвращаясь.       Она вернула его. Как и обещала.       Геральд замер, глядя на эту серую массу в своей руке. Пальцы сжались сами собой, комкая шерсть. Ткань была мягкой, колючей, и от неё пахло ей. Тем самым запахом, который преследовал его последние два месяца. Тёплым, чуть сладковатым, с нотками чего-то неуловимо родного.       Он резко отдёрнул руку и швырнул свитер на кровать. Тот упал, распластавшись на тёмном покрывале серым пятном. Геральд отвернулся, но через секунду поймал себя на том, что снова смотрит на него. Пуговица за пуговицей, он расстегнул рубашку. Пальцы слушались плохо, но он заставлял себя не думать. Думать — опасно. Думать — значит признавать, что это имеет значение. А это не имеет значения. Не должно иметь.       Он стянул рубашку, бросил на пол и прошёл к окну. Рассвет разгорался за витражами, окрашивая комнату в бледно-золотистые тона. Красиво. Он всегда любил это время суток. Тишина. Покой. Никто не лезет с разговорами.       Сегодня тишина давила.       Геральд провёл рукой по лицу, пытаясь скинуть с себя усталость. Он не спал вторые сутки. Не ел. Только пил — чёрный кофе, которым пытался заглушить всё, что творилось внутри.       Внутри было… пусто. Нет, не пусто. Там что-то было, но он отказывался это называть. Потому что если назвать — придётся признать, что он проиграл. Что матёрый демон, прошедший огонь и воду, умудрился вляпаться в самое глупое, что только можно придумать.       Он сжал кулаки, глядя на свои руки. Эти руки держали её. Эти руки гладили её кожу. Эти руки сжимали её так, словно она могла исчезнуть в любой момент.       Она и исчезла когда он её выгнал. Идиот.       Геральд резко развернулся и подошёл к кровати. Свитер всё ещё лежал там, на покрывале — серый, бессловесный, как напоминание. Он смотрел на него, и внутри поднималась глухая, тяжёлая злость. На неё? На себя? На весь этот дурацкий мир, который устроен так, что всё складывается против них.       Он схватил свитер, скомкал и зашвырнул в дальний угол комнаты. Тот ударился о стену и упал за кресло, исчезнув из виду.       Легче не стало.       Геральд сел на кровать, упёршись локтями в колени, и уставился в пол. Мысли путались, натыкались друг на друга, разбивались в хаосе. Он пытался не думать о ней — и думал только о ней.       Он вспомнил, как увидел её в первый раз после выпуска. В библиотеке. Она стояла, склонившись над книгой, и закатное солнце золотило её волосы. Тогда он подумал — красивая. Обычная ангельская красота, ничего особенного. И слишком смелая чтобы спустится добровольно в библиотеку Ада.       Потом она подняла голову, и их взгляды встретились. И в её глазах не было ни страха, ни подобострастия, которые он привык видеть у ангелов. Только вызов. Только огонь. Только что-то такое, от чего старая стена внутри дала трещину.       Геральд усмехнулся воспоминанию. Неправильная. Слишком неправильная для ангела. Она не шарахалась от него, как другие. Не делала вид, что его не существует. Смотрела прямо, говорила дерзко, высказывая свое мнение. И от этого хотелось смотреть на неё снова и снова.       Он тогда убедил себя, что это просто профессиональный интерес. Бывшая ученица, подающая надежды. Надо присмотреться. Надо оценить.       Он оценил. По полной. На своём же столе.       Каждое утро он просыпался с мыслями о ней. Сначала это просто раздражало. Потом стало привычкой. Потом — потребностью, которую он отказывался признавать.       Он ловил себя на том, что ищет её взглядом в коридорах. Что задерживается в где-то, если знает, что она там. Что придумывает поводы зайти на факультет, где она работает. Что слушает её голос и не может наслушаться. Что хочет её как-то задеть, хочется потрогать, хочется вновь увидеть её голой и разгорячённой, но в это же время он хотел забыть её навсегда.             Геральд провёл рукой по лицу, прогоняя воспоминания. Хватит. Это ничего не значит. Просто похоть. Просто физиология. Она красивая, молодая, доступная. Вот и всё.       Он почти поверил в это.       Он вспомнил вчерашнюю ночь. Её глаза, смотрящие на него снизу вверх. Её руки, вцепившиеся в его плечи. Её шёпот, когда она говорила… Её стоны. Только она произносила его имя так горячо.             Геральд зажмурился, пытаясь затолкать эти воспоминания поглубже. Туда, где они не будут причинять боль. Но они не заталкивались. Они жгли изнутри, как расплавленный металл.       Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. За стеклом разгорался день. Солнце поднималось всё выше, заливая Академию золотом. Где-то там, в другой комнате, она, наверное, уже собирала вещи. Скоро улетит в Столицу навсегда.       И это правильно.       Он демон. Она ангел. У них нет будущего. Не смотря на отмену закона о равновесии. Он знал это с самого начала. Знал — и всё равно позволил себе увязнуть. Позволил себе почувствовать то, что чувствовать не должен.       Геральд ударил кулаком по подоконнику так, что камень треснул. Боль в костяшках отрезвила на мгновение, но ненадолго. Он отошёл от окна, поднял с пола рубашку, натянул обратно. Пуговицы застёгивались с трудом — пальцы дрожали от перенапряжения. Он заставил их успокоиться. Он всё может заставить. Кроме одного.       Кроме неё.       Взгляд упал на кресло, за которым валялся свитер. Торчал край серой шерсти, как насмешка. Геральд смотрел на него долго, очень долго. Потом медленно подошёл, наклонился и поднял.       Ткань была мягкой, колючей, и от неё всё ещё пахло ею. Этот запах въелся в неё навсегда. И в него — тоже.       Геральд сжал свитер в руках, поднёс к лицу и замер. Закрыл глаза. Вдохнул.       Боль резанула по живому, но он не мог остановиться. Слишком долго он был один. Слишком долго не позволял себе чувствовать. А теперь, когда позволил — получил по полной. Он резко опустил руки, разжал пальцы. Свитер упал на пол, серой лужей распластавшись у ног.       Геральд смотрел на него и знал — он не выбросит его. Не сможет. Как не сможет забыть её глаза, её голос, её запах. Но он переживёт. Он всегда переживал. Он демон. А демоны не умирают от разбитого сердца. Они просто становятся ещё более одинокими.

***

      Вики пыталась скрыть всё за маской — всё как всегда.       Идеальные локоны, уложенные в тяжёлую волну, спадающую на обнажённые плечи. Макияж — минимум, только чтобы подчеркнуть глаза, только чтобы скрыть следы бессонной ночи. Золотистое платье, струящееся по фигуре мягкими складками, открывающее ключицы, плечи, верхнюю часть груди. То самое, в котором она чувствовала себя красивой.       Она смотрела на себя в зеркало и пыталась разглядеть в этом отражении ту настоящую себя. Ту, которая вчера наконец сбросила все маски рядом с демоном. Ту, которая стонала под ним, царапала его спину, шептала его имя. Ту, которая была живой.       Не разглядела.       В зеркале стояла идеальная Вики Уокер. Член Совета. Образцовая ангел. Кукла в дорогом платье.       Совет уже прошёл. Она сидела там, слушала вопросы, отвечала на них, составляя отчёт на ходу, в голове, пока пальцы под столом сжимали подлокотники кресла. Каждый член Совета — ангелы и демоны — прослушали её слова. Каждый проголосовал за кандидатуру Геральда.       Так должно быть. Он заслужил это. Двести лет работы, сотни выпускников, безупречная репутация среди тех, кто действительно понимает. Она сказала правду — единственное, что могла сделать для него сейчас.       Объявят это в конце бала. В торжественной обстановке, при всех. Он выйдет на возвышение, примет свиток, станет первым демоном-директором в истории школы. А она будет стоять в толпе и улыбаться. С правильной, светской улыбкой. — Ты готова?       Голос Дино вырвал её из мыслей. Он больше не стучался — просто заходил. Вторгался. Без доли сожаления, без капли уважения к её личному пространству. — Нет, — ответила она, не оборачиваясь. — Жди за дверью.       Он хмыкнул, но вышел. Дверь закрылась — громко, недовольно, с тяжелым вздохом.       Вики бессильно упала на кровать, прямо в платье, прямо в причёску, прямо в эту идеальную картинку. Спрятала лицо в ладонях. Зачем она вообще ввязалась в это задание?       Было один раз и было. Обычная интрижка, обычная связь, обычная история ангела и демона, которых свела работа и которые подались глифту и страсти. Можно было отделаться лёгким флиртом, одним разом, уехать обратно в столицу и забыть.       Зачем она пошла дальше?       Зачем вновь нырнула в омут с головой? Зачем зашла на территорию мужчины, который умеет ею пользоваться? По-другому она не могла это назвать. Пользовался. Её телом, её чувствами, её слабостью. Она понимала это. Понимала, как Геральд к ней относится — как к удобной, доступной, красивой игрушке. Понимала, что для него это просто страсть, просто физиология, просто способ забыться.       Но всё равно шла к нему.       Вчера вечером, когда собиралась на разговор, она надела платье — и не надела белья. Знала, что придёт к нему. Знала, что он сорвёт с неё ткань. Знала, что будет всё то, что было. И ждала этого. Хотела этого. Может, потому что любила его?       Мысль кольнула остро, болезненно. Любила? Этого не может быть. Любовь — это для ангелов, для правильных, для тех, кто верит в сказки. А она — член Совета, прагматик, реалистка. Она не имеет права на любовь.       Но когда он касался её, когда его руки скользили по её телу, когда его губы находили её губы — она забывала обо всём. О Совете, о задании, о правильности. Оставалась только она и он.       И так владеть ею умел только он. Вики плавилась под его пальцами, как сливочное масло на горячей сковороде. Теряла себя, растворялась, исчезала. И находила заново — в его объятиях, в его шёпоте, в его глазах. — Дура, — прошептала она в пустоту. — Какая же ты дура, Вики.       Она села на кровати, поправила платье, волосы. Посмотрела в зеркало снова. Та же идеальная картинка. Та же маска.