Запретная любовь: искушение

***

      Геральд думал. Непрерывно, гулко, до пульсирующей боли в висках, глядя куда-то вдаль, в непроглядную темень, что плотно прильнула к огромному, от пола до потолка, окну. В стекле, как в мутном зеркале, расплывчатым призраком отражался он сам — непривычно чужой, парадный. И эти мысли жалили, не давали покоя. За. Против. Они уже рискнули, переступили черту — и не единожды, врываясь в личные пространства друг друга. Он наговорил много лишнего, слова тогда падали, как камни в тихую воду, расходясь кругами, которые не смыть. Она сделала много лишнего. Он не уступит. И он прекрасно знал, что она так же не уступит. Молчание между ними теперь стало плотным, как это стекло, и таким же холодным.       Скрипнула дверь, впуская в кабинет полоску яркого коридорного света и чужую, слишком бодрую энергию. — Ну, приоделся! — присвистнул Белиал, присвистнул протяжно, смачно, с каким-то хулиганским восторгом, от которого Геральд внутренне напрягся. Легкие шаги приблизились. — Ну жених! Прямо картинка. Признавайся, рад повышению?       Геральд медленно, словно через силу, оторвал взгляд от спасительной черноты за окном и взглянул на старого приятеля. В глазах Белиала плясали веселые бесенята, он уже предвкушал разговор. Геральд перевел взгляд обратно на стекло, но теперь видел не тьму, а свое отражение, и рядом — смутный силуэт друга.       Да, одет он был соответствующе балу, но больше — заседанию Совета, что только что утвердило его в новой должности. На нем был парадный сюртук из плотной темно-синей ткани, расшитый по воротнику и манжетам замысловатой серебряной вязью, которая при каждом движении вспыхивала холодными искрами. Строгая черная рубашка глухо, под самое горло, застегнута на все пуговицы, и такие же безупречно черные штаны. Он редко так выглядел, почти никогда, и сейчас чувствовал себя неуютно в этой жесткой, церемониальной оболочке, словно краб, которому досталась чужая раковина. — Ты-то откуда знаешь? — спросил Геральд глухо, не оборачиваясь. Голос прозвучал сипло, пришлось откашляться. — Меня пригласили на совет как твоего ближайшего коллегу, так сказать. — Белиал хлопнул его по плечу и, не дожидаясь приглашения, опустился в одно из кресел, стоявших у окна, вытянув длинные ноги. — Почётный свидетель. Я тоже участвовал в голосовании. Поднял руку первым, кстати. Можешь потом налить мне за это чего-нибудь очень старого. — Какая честь, — без тени иронии, скорее устало, произнес Геральд. Он наконец отлип от окна, прошел к своему столу, но садиться не стал, лишь оперся ладонями о столешницу, принимая тяжесть тела на руки. — Кто был против? — Фенцио, Дино и ещё какой-то хрен, — Белиал небрежно махнул рукой, — не знаю кто это, мелкая сошка, явно под кем-то ходит. Трое. Сущая ерунда. — Он помолчал, внимательно разглядывая напряженную спину друга. — Ты бы слышал отчет твоей девчонки.       Геральд резко, всем корпусом, повернулся к нему. Руки, все еще упиравшиеся в стол, заметно напряглись, побелели костяшки. Он молчал, но взгляд его — тяжелый, требовательный — кричал громче любых слов: «Рассказывай. Немедленно».       Белиал выдержал эффектную паузу, покрутил в пальцах несуществующий бокал, и наконец сжалился: — Рассказывала, какой ты хреновый руководитель, — начал он с ухмылкой, но ухмылка быстро сползла, сменившись серьезным, почти удивленным выражением. — Что требовательный до занудства, что гоняешь всех как сидоровых коз. А потом… — Белиал покачал головой, вспоминая. — Потом заявила, что при этом ты справедливый. Честный до скрежета зубовного. Что каждого ученика в школе знаешь по именам — не по списку, а в лицо и по имени. Представляешь? Каждого. Вспомнила, как ты бросился защищать её от субантры тогда, когда она ещё была непризнанной. Как закрыл собой, даже не думая. — Белиал понизил голос. — Сказала, что ты единственный, кто достоин поста директора. Что школа без тебя — это просто здание.       Тишина в кабинете стала ватной, давящей. Геральд сглотнул, но ком в горле не исчез. Он отвел взгляд, уставился в угол комнаты, где в полумраке из-под подушки на диване торчал — А щенок этот… Дино, — продолжил Белиал, и голос его вновь стал жестче. — Как постоянно дёргал её, типа незаметно. То за рукав, то за локоть. Сядет ближе, чем надо, шепчет что-то, пока она говорит. Она — каменная, терпит, но я видел, как желваки на скулах ходят. А после голосования, когда всё кончилось, он прямо-таки вытолкал её из зала. Схватил под локоть и вывел, даже не дав ни с кем попрощаться. Будто конвоир.       Геральд выпрямился. Лицо его стало непроницаемым, маска спокойствия вернулась на место, лишь в глубине глаз мелькнуло и погасло что-то темное, опасное. — Все эти два месяца она следила за мной, чтобы доложить Совету, — сказал он ровно, бесстрастно. Каждое слово падало тяжело, словно он выдавливал его из себя. — Так что не моя она. Не «моя девчонка». А просто делала свою работу. Хорошо делала. Профессионально. Подобралась вплотную, оценила по полной.       Он отвернулся к окну, пряча лицо, и снова уставился в темноту. Только теперь в черном стекле он отчетливо видел не свое отражение, а её — стоящую там, в свете софитов Совета, с гордо поднятой головой, защищающую его. Демона, который, по её же словам, был «хреновым», но единственно достойным.       Белиал внимательно смотрел на застывшую у окна фигуру друга. Тот даже не шелохнулся, только побелевшие костяшки, сжатые в кулаки, выдавали напряжение. — Слушай, — Белиал поднялся с кресла и подошел ближе, вставая рядом, но чуть сбоку, чтобы видеть профиль Геральда. — Я, конечно, всё понимаю: работа, отчеты, Совет… Но я что-то не припомню, чтобы в ее речи хоть раз прозвучало, как именно вы с ней… ну, скажем так, выполняете свои рабочие обязанности в постели.       Геральд дернул плечом, будто отгоняя назойливую муху. — Так что нет, — продолжил Белиал напирать, — никакого «просто делала свою работу» тут и близко нет. Работу делают с бумагами, с отчетами, с учениками. А то, что между вами — это совсем другая история.       Тишина затянулась. Геральд молчал так долго, что Белиал уже решил — ответа не последует. Но тот вдруг заговорил, глухо, с трудом проталкивая слова сквозь стиснутые зубы: — Вчерашним вечером она… была здесь.       Белиал крякнул, отступил на шаг и демонстративно оглядел кабинет. Взгляд его зацепился за стол — огромный, дубовый, полированная столешница которого тускло поблескивала в полумраке. Потом скользнул по дивану у стены, по креслам, по ковру перед камином. — Охренеть, — выдохнул он. — Слушай, а где именно? Чтобы я случайно не сесть… ну, ты понимаешь. — Он покрутил рукой, изображая нечто неопределенное, и по лицу его скользнула кривоватая усмешка, в которой смешались и восхищение, и неловкость. — А то мало ли, мебель теперь с историей.       Геральд наконец повернулся к нему. Лицо его было бледным, под глазами залегли глубокие тени, а взгляд — пустой, вымороженный, смотрел словно сквозь Белиала. — Да какая разница, нахрен все выкину, чтобы не вспоминать. Я попросил её уйти после того как она рассказала.       Пауза. — Почти без одежды.       Белиал присвистнул, на этот раз тихо, без обычного своего хулиганства. Он представил: ночь, этот кабинет, она — разгоряченная, уязвимая, и Геральд, который просто… указал на дверь. В буквальном смысле. — Ну вы даете, — только и нашёл что сказать он. — Гер, это же жесть даже для тебя. Совсем без одежды? Или как это понимать?       Геральд отвернулся обратно к окну, но в стекле Белиал видел его отражение — неподвижное, чужое. — Свитер мой схватила старый, потом с утра нашёл его у себя на дверной ручке. Честная, вернула.       Белиал задумчиво почесал подбородок, переваривая информацию. Картина вырисовывалась та еще: гордая, обнаженная практически, в одном жалком свитере, идет по пустынным ночным коридорам школы. А он стоит здесь, у окна, и смотрит в темноту, вместо того чтобы догнать.       Белиал долго молчал. Переваривал. Смотрел то на неподвижную спину Геральда, то на свои руки, то снова в окно, где небо начинало светлеть какой-то нездоровой, выцветшей синью. — Геральд, — наконец выдохнул он. Голос его звучал непривычно — без обычной насмешки, без подначки, почти устало. — Ты идиот.       Геральд даже не дернулся. Стоял как вкопанный, в этом своем дурацком парадном сюртуке, расшитом серебром, похожий на памятник самому себе. — Ты слышишь меня? — Белиал встал с кресла и шагнул ближе, развернул его за плечо, заставляя смотреть на себя. — Я говорю: ты. Идиот. Полный, законченный, непроходимый кретин.       Геральд поднял на него глаза — пустые, красные от бессонницы, с темными провалами под ними. Белиал когда-то видел такой взгляд у людей, которые слишком долго смотрели в лицо смерти. Или слишком долго смотрели, как уходит то, что дороже жизни. — Она пришла к тебе, — продолжил Белиал, загибая пальцы. — Добровольно. Сама. Не для отчета, не для Совета — для себя. Потому что, видимо, тоже рехнулась на твою голову. Нормальная, адекватная девушка сбежала бы от тебя после всех твоих слов и действий. А она либо ненормальная, либо влюбилась в тебя. Хотя это одно и тоже. Рассказала тебе всё про задание. Про то, что делала. Хотя могла бы просто промолчать, и ты бы никогда не узнал.       Геральд дернул плечом, пытаясь высвободиться, но Белиал держал крепко. — Нет, ты слушай. Она рискнула. Пришла к тебе после всего что ты ей наговорил, не смотря на этого Дино, не смотря на то какой ты старый, ворчливый и противный.       Белиал разжал пальцы и отступил, с отвращением глядя на друга. — Знаешь, в чем разница между ней и тобой? Она хотя бы пыталась. Шла навстречу, ломала себя, рисковала — а ты? Ты стоишь тут, как баран, и смотришь в окно. Думаешь, в стекле написано решение?       Геральд молчал. Только желваки на скулах ходили ходуном. — Или, может, — Белиал вдруг усмехнулся, но усмешка вышла злой, — может, ты ждешь, что она вернется? Постучится? Скажет: «Прости, что я делала свою работу, позволь мне и дальше подчиняться приказам, трахаться с тобой и докладывать наверх»? Так не будет. — Знаешь, что самое смешное? — Белиал уже не спрашивал, он констатировал. — Ты ведь не из-за слежки ее выгнал. Ты испугался. Она сказала тебе правду — и ты обосрался. Потому что если она призналась, значит, ей действительно не все равно. А ты к такому не готов. Тебе проще, когда враги, когда работа, когда холодная война. А тут — живая баба, которая пришла к тебе сама. Ложится с тобой, трахается с тобой.       Геральд открыл рот, чтобы что-то сказать, но Белиал его перебил: — Молчи. Я еще не закончил. Ты идиот не потому, что выгнал ее. Идиот — потому что до сих пор здесь. Стоишь. И смотришь. Вместо того чтобы бежать и искать. Пока этот щенок не наделал лишнего, а он может.       Белиал развернулся и направился к двери. У самого порога остановился, бросил через плечо: — Я пойду плясать, пить и радоваться твоему повышению. А ты думай дальше. Непрерывно. Глядя вдаль. Прям как в земных мелодраммах. Только учти: когда ты надумаешь — может быть поздно.       Дверь щелкнула замком. Геральд остался один. С окном. С темнотой за ним. С тишиной, в которой теперь отчетливо слышно было, как бьется сердце — глухо, неровно, с каждым ударом выбрасывая в кровь новую порцию осознания собственной глупости.

***

      Вики улыбалась всем словно пластиковая кукла. Губы растянуты в идеальной, вежливой улыбке, глаза пустые, как у манекена в витрине. Дино крепко держал её под локоть — пальцы впивались в руку чуть выше локтя, оставляя синяки, которые никто не видел под длинным рукавом вечернего платья. Не давая права на лишний шаг, лишнее движение, лишний вздох. — Улыбайся, — процедил он сквозь зубы, склоняясь к её уху с видом нежной заботы. — На нас все смотрят.       И Вики улыбалась. Шире. Ярче. Так, что скулы начало сводить. Хотя внутри хотелось кричать.       Она приняла решение. Где-то там, в самой глубокой, мёртвой части души. В пользу спокойной и правильной жизни. Вместе с Дино. Терпится — слюбится, как говорят. Бабушка так всегда говорила, когда рассказывала про свой неудачный брак. Зато никто её не выгонит после того, как воспользуется её телом. Не придётся ночью босиком идти по холодному полу в одном свитере, ловя спиной захлопнувшуюся дверь.       Она приняла его предложение. Сеголян, после совета. Кольца не надела. Не захотелось. Оно лежало в сумочке, тяжёлым холодным камнем, напоминая о том, что она теперь — чужая собственность. Дино объявил о помолвке при всех, едва они вошли в зал. И ей оставалось только принимать поздравления и отвечать на глупые, вежливые, одинаковые вопросы. — Когда свадьба? — щебетала какая-то дама в изумрудах. — Надеемся на приглашения, — вторила ей подруга. — Когда детки?       Всё одинаково. Везде. В каждом городе, на каждом приёме, в каждой стране. Иногда отвечала Вики — коротко, вежливо, ничего не значаще. Иногда оставляла это Дино — он любил поговорить, любил внимание, любил рассказывать, какой он замечательный и какую прекрасную жену нашёл.       Но абсолютно каждое слово она не подпускала близко к сердцу. Слова скользили по поверхности, не проникая внутрь, потому что внутри уже ничего не было. Только выжженная пустота.       И тут по залу прокатилась волна. Сначала тихая, потом всё громче — аплодисменты. Гости оборачивались, шептались, тянули шеи, глядя в одну сторону. На лестницу.       Вики подняла глаза и забыла, как дышать.       Геральд спускался по ступеням. В чёрном сюртуке серебряной вышивкой, — строгий, величественный, чужой. Он не смотрел по сторонам, не искал никого взглядом, просто шёл — новый директор, глава Совета школы, демон, которого все ждали.       Дино дёрнул её за локоть — больно, сильно. — Улыбайся, — прошипел он. — Аплодируй. Ты должна выглядеть счастливой.       И Вики улыбнулась. Поднесла ладони одна к другой, начала хлопать — механически, ритмично, как заведённая кукла. Даже зная, что он не посмотрит. Даже зная, что для неё в этом зале больше нет места в его жизни.       А он видел.       Геральд видел только её. Сквозь толпу, сквозь сияние люстр, сквозь чужие лица и аплодисменты. Она стояла у колонны — в золотистом платье, с пустыми глазами, с улыбкой, приклеенной к лицу, и хлопала, хлопала, хлопала, будто могла заглушить этим звуком всё, что было между ними.       Он видел, как она смотрит на него. С восхищением? Нет. С тоской. С болью. С чем-то таким, отчего у Геральда сжалось сердце.       И он видел, как Дино дёрнул её за локоть, притягивая к себе, закрывая собой, загораживая от его взгляда. Как зашептал что-то на ухо, пытаясь забрать её внимание, перекрыть собой всё.       Но она всё равно смотрела. Поверх его плеча, сквозь его слова — на Геральда. Их взгляды встретились. На одно мгновение — короткое, как вспышка, как удар сердца.       А потом Дино развернул её и повёл в другую сторону, в толпу, подальше, спрятать, запереть, сделать своей.       Геральд ступил с последней ступени и потерял её из виду. — Господин директор, поздравляю с повышением! — Геральд, дорогой, мы так рады! — Когда успеете принять дела?       Голоса облепили его со всех сторон, как мухи. Он отвечал механически, кивал, улыбался, пожимал руки — а сам искал взглядом золотистом платье. Нашёл. Она стояла около дальней колонны с опущенным в пол взглядом, выслушивая что-то от Дино. У Геральда сами собой сжались кулаки. Пора исправлять ситуацию и в следующую же секунду представился прекрасный случай. — Дамы и господа, на следующий танец мужчины приглашают дам, которых они не сопровождают! — сказал кто-то громко с лестницы.       По залу прокатились радостные возгласы, пары начали перестраиваться. — Ты же понимаешь, что ты ни с кем танцевать не будешь. — Произнёс Дино, сжав руку на её талии так сильно, что Вики зажмурила глаза — Ещё пару танцев и пойдём в комнату.       Вики подняла лицо слегка верх, чтобы предательски слёзы не спустились по щекам. Но тут взгляд её зацепился на серебряной вышивке. Геральд шёл к ним. Уверенно, глядя глаза в глаза. Перед ним раступилась толпа, почти каждая девушка смотрела ему в след с угасающей надеждой что пригласит он именно её. Но сам Геральд видел только Вики. Она слегка качала головой, но новоиспеченному директору было всё равно. — Позвольте пригласить вас на танец. — Геральд остановился перед ними в двух шагах. — Мы в этом балагане не участвуем. — ответил Дино. — Я не тебя спрашиваю, принцесса. Если Вики ответит нет, я уйду.       Геральд протянул руку, Вики словно метавшись слегка помедлила, но протянула руку вложив тонкую ладонь в большую мужскую и мужчина уверенно повёл её в центр зала.       Оркестр подарил залу новую мелодию — тягучую, глубокую, с нотами виолончели, которые проникали под кожу и оставались там, вибрируя в такт сердцу. Геральд положил руку на талию Вики. Так нежно, будто касался лепестка, но при этом Вики почувствовала: из этих рук будет невозможно вырваться. Его ладонь легла идеально — словно всегда знала это место.       Он плавно повёл её в танце. Шаг. Второй. Третий.       Они смотрели друг другу в глаза — и казалось, что весь зал исчез. Не стало ни люстр, ни гостей, ни музыки — только двое, замершие в движении, только этот миг, вырванный из времени.       Её золотистое платье струилось при каждом шаге, переливалось в свете свечей, обтекало фигуру, подчёркивая каждое движение. Ткань была такой тонкой, что Геральд чувствовал тепло её тела даже сквозь неё.       Она смотрела на него снизу вверх — и в глазах её больше не было той пустоты, что минуту назад. Там просыпалось что-то прхороненное сегодня утром. — Поздравляю тебя с назначением, — произнесла она первой. Голос дрожал, но она справилась. Сказала так тихо, чтобы слышал только он. — Ты будешь самым лучшим директором. — Спасибо, что замолвила словечко, — ответил он, и в уголках его губ мелькнула тень улыбки.       Он крутанул её — резко, но бережно, и золотистая ткань взметнулась вокруг неё, раскрываясь, как лепестки цветка. На мгновение она потеряла опору, но его рука на талии держала крепко, не давая упасть, не давая исчезнуть. Она сделала полный оборот вокруг своей оси и вернулась в его объятия — ещё ближе, чем была. — Этот танец так не танцуется, — выдохнула она, оказавшись впритык к нему. Между ними не осталось расстояния — только тонкий шёлк её платья и ткань его сюртука. — Плевать, — ответил он хрипло. — Танцую с любимой как хочу. Я теперь директор.       И прежде чем она успела ответить, он развернул её спиной к себе.       Его рука скользнула по её талии, притягивая ближе, и они замерли на мгновение в этой позе — она спиной чувствовала его грудь, его дыхание у своего виска, его пальцы, сжимающие её ладонь у своего плеча. Так могли танцевать только очень близкие люди — те, кто доверял спину, те, кто не боялся потерять равновесие.       Геральд повёл её в этом положении — медленно, плавно, словно они были единым целым. Её золотистое платье касалось его ног при каждом шаге, и это прикосновение ткани отдавалось электричеством где-то глубоко внутри. Она чувствовала его дыхание на своей шее, и мурашки бежали по коже, прогоняя трёхлетний холод.       Потом он снова крутанул её — и она опять оказалась лицом к нему. Ближе, чем прежде. Так близко, что могла разглядеть каждую морщинку у его глаз, каждую серебряную нить в его вышивке, каждую тень в его взгляде.       Золотистое платье обвилось вокруг её ног и медленно опустилось, когда она замерла в его объятиях. Рука Геральда всё ещё лежала на её талии — горячая, надёжная, такая родная, что хотелось закрыть глаза и просто стоять так вечность.       Но Вики заставила себя открыть рот. — Поздно, Геральд. — вытянула из себя Вики. Слова давались с трудом, будто она вытаскивала их из самой глубины, где они лежали тяжёлыми камнями. — Ты забыл меня поздравить с помолвкой. Я приняла предложение Дино.       Геральд на мгновение замер. Рука на её талии дрогнула — самую малость, но она почувствовала. — Кольца нет, — сказал он тихо, но твёрдо. — Значит, не приняла. Значит, и поздравлять не с чем.       Вики горько усмехнулась: — Ты всегда находишь лазейки, да? Всегда видишь только то, что хочешь видеть. — Я вижу тебя, — ответил он просто. — И вижу, что ты несчастна. — А с тобой я была счастлива? — вдруг вырвалось у неё. Голос дрогнул, но она не остановилась. — Ты помнишь, что ты мне сказал тогда?       Геральд побледнел. Он помнил. Каждое слово. Каждое, мать его, слово. — Я устала от твоих качелей, — продолжила Вики, и голос её крепчал с каждым словом. — Я не хочу больше, чтобы мной пользовались. Ты сам говорил, что ты захотел — пришёл. А я просто хорошо приняла.       Она смотрела ему в глаза, и в них больше не было пустоты. Там была боль — старая, застарелая, въевшаяся в каждую клеточку. Там был упрёк. Там была правда. — Ты выгнал меня. Утром. После того, как я пришла к тебе сама. После того, как открылась. После того, как вв слушала тебя.       В глазах Геральда промелькнуло что-то странное. То, чего Вики никогда не видела в нём раньше. Осознание. Настоящее, глубокое, разрывающее изнутри осознание того, что он наговорил тогда. Он вспомнил. Свои слова. Свой пьяный взгляд. Те самые слова, которые, как говорил Белиал, показывали его настоящего.       Осознал, что сделал. Что вышвырнул её в ночь, почти голую, потому что испугался собственных чувств. Потому что проще было сделать вид, что ничего не было.       И впервые в жизни захотелось упасть на колени перед девушкой. Не перед женщиной — перед девушкой. Перед той, которую любил больше жизни. Перед той, которую сам же и потерял.       Никогда такого не было. Ни перед кем. Он много херни говорил за свою жизнь — Белиал любил перечислять. Но чтобы вот так, чтобы внутри всё переворачивалось, чтобы сердце останавливалось от мысли, что она права… И тут он остановился.       Посреди танца, посреди зала, под взглядами сотен людей — Геральд замер. Музыка ещё играла, пары ещё кружились вокруг, но для него больше ничего не существовало. Только она. Только её лицо. Только слова, которые эхом бились в голове: «Ты сам говорил, что ты захотел — пришёл. А я просто хорошо приняла».       Обе мужские руки легли на её талию. Жёстче, чем следовало, но он не мог иначе — его трясло. От осознания. От боли. От любви, которая распирала грудь так, что, казалось, рёбра трещат.       Не в силах больше сдерживаться, он притянул её к себе и поцеловал.       Это не был нежный, просящий поцелуй. Это было отчаяние, выплеснувшееся наружу. Голод трёх лет разлуки. Страх потерять навсегда. И мольба — самая искренняя мольба, на которую только был способен человек, никогда никого не просивший.       Всего пара секунд.       Она дрогнула в его руках. На мгновение ему показалось, что она отвечает — губы дрогнули, тело потянулось навстречу. Но почти сразу она упёрлась ладонями ему в грудь и отстранилась. На шаг. На два.       Между ними снова возникло расстояние — маленькое, но такое непреодолимое. Геральд смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё обрывается. Её лицо… Шепфа, её лицо.       Оно выражало целую гамму эмоций, которые невозможно было описать одним словом. Боль — старая, застарелая, въевшаяся в каждую морщинку. Надежда — крошечная, слабая, которую она отчаянно пыталась задавить, потому что надеяться было слишком страшно. Любовь — дурацкая, неубиваемая, которая, вопреки всему, продолжала теплиться где-то в самой глубине. И слёзы.       Она едва ли не плакала. Глаза блестели, губы дрожали, но она держалась. Из последних сил, из последнего дыхания держалась, чтобы не разрыдаться прямо здесь, посреди этого чужого, равнодушного зала.       Это было лицо человека, которого вновь и вновь окунали в боль.       Каждый раз, когда она решалась поверить — её предавали. Каждый раз, когда открывала сердце — в него плевали. Сначала Дино со своей жестокостью. Но до него — Геральд. Он был первым. Он научил её этой боли. Он показал, что даже самая сильная любовь может разбиться о стену мужского страха.       И теперь она стояла перед ним — красивая, как золотое пламя, и смотрела на него так, будто он держал в руках её сердце и мог либо бережно положить на место, либо раздавить в кулаке. — Геральд… — выдохнула она. Одно имя. В нём было всё: и просьба, и предупреждение, и стон. — Прости, — ответил он хрипло. Голос сел окончательно, пришлось откашляться. — Прости, я не должен был… не здесь… не так… Она покачала головой — медленно, устало. — Ты никогда не знаешь, как надо. Ты всегда… всегда делаешь больно. Не потому что хочешь — потому что не умеешь иначе. Это был приговор. Тихий, спокойный, без истерики — и от этого ещё более страшный. Геральд стоял посреди зала, под сиянием люстр, под взглядами, которые уже начинали оборачиваться на них — двое замерли в центре, явно выпадая из ритма танца, — и чувствовал, как земля уходит из-под ног.       Она обернулась и побежала прочь. Ещё несколько мгновений золотистое платье мелькало в толпе, пока не исчезло вовсе. Помедлив мгновение, он пошёл за ней, стараясь не привлекать внимание.       Вики забежала в комнату. Влетела, захлопнула дверь, прижалась к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, ломая рёбра изнутри.       Она сбежала от самой себя.       От той части души, которая всё ещё тянулась к нему. От надежды, которая, вопреки всему, продолжала теплиться где-то в груди, хотя должна была сдохнуть уже три года назад.       Больше не хотелось повиноваться сердцу. Оно её обманывало. Снова и снова подкидывало иллюзии, что на этот раз всё будет иначе. Что он поймёт. Что он изменится. Что он наконец перестанет швырять её то в огонь, то в ледяную воду. Дура. Столько жевет, а ума так и не понабралась.       Вики оттолкнулась от двери, заметалась по комнате. Сумка. Где эта чёртова сумка? Она же собрала её ещё днём. Положила на кресло. Куда она могла деться?       Она судорожно перебирала вещи на стуле, заглядывала под кровать, открывала шкаф — пусто. Сумка словно специально исчезла с того места, где лежала. Провалилась сквозь землю. Испарилась. Как и её надежда на спокойную жизнь. — Вики.       Она замерла. Медленно повернулась.       Геральд стоял в дверях. Дверь была закрыта. Заперта. Она сама провернула ключ, слышала щелчок замка. Но он стоял здесь — без каких-либо препятствий, будто замка и не существовало. Просто вошёл. — Хватит врываться в мою комнату, как к себе домой! — вскрикнула Вики.       Голос сорвался, прозвучал резко, звонко. От неожиданности даже демонское холодное сердце Геральда, казалось, вздрогнуло — брови дёрнулись, глаза расширились на секунду. Но он быстро взял себя в руки. — Не ори, — ответил он жёстко. Шагнул в комнату, закрывая за собой дверь. — Ты тоже хороша. Ходила тут вся из себя, фифа из Совета приехала понаблюдать в школу за демоном — как он тут, не развалит ли школу?!       Вики вспыхнула. Щёки залились краской — то ли от гнева, то ли от стыда. Он не имел права! Не имел права так говорить! — Я просто наблюдала! — выкрикнула она. — А ты в это время прижимал меня к шкафу, словно насильник! Рвал на мне одежду! Вышиб пьяный дверь! Наговорил херни всякой!       Голос её срывался, слёзы подступали к горлу, но она не позволяла им пролиться. Не перед ним. — А я после этого всего всё равно пришла! — продолжала она, делая шаг вперёд, будто наступая на него. — Рассказала всё! Всё, слышишь?! Про слежку, про Совет, про каждый свой шаг! Открылась тебе, как последняя дура! А ты…       Голос дрогнул. Она сглотнула, прогоняя ком. — А ты выставил меня за дверь. Спасибо хоть свитер дал взять. Босиком. В ночь.       Тишина повисла в комнате тяжёлая, как камень. — Как вообще я обратила внимание на такого… как ты?!       Геральд дёрнулся, будто от пощёчины. Брови его зло сдвинулись к переносице, глаза потемнели. Он шагнул ближе — быстро, хищно, сокращая расстояние между ними до опасного. — Какого такого? — процедил он сквозь зубы. — Уж договаривай, раз начала!       Они стояли друг напротив друга — два раненых зверя, готовых рвать и метать. Между ними не осталось ни вежливости, ни масок, ни притворства. Только голая правда, которой они боялись смотреть в лицо три года.       Вики смотрела на него снизу вверх. В глазах её горело столько всего — боль, гнев, отчаяние, любовь, которую она ненавидела в себе в эту минуту. — Бесчувственного, — выдохнула она. — Чёрствого и невыносимого. Ты воспользовался мной ещё полгода назад, а я, дура, вновь сюда вернулась. — Хватит из себя жертву строить! — рявкнул Геральд. — Никто тобой не пользовался, поверь на слово — пользуюсь я по-другому!       Она перевела дыхание, глотая слёзы. Горло сдавило так, что каждое слово давалось с боем. — А потом ты сказал эти слова. — Голос её дрогнул, но она заставила себя продолжать. — Ты прекрасно помнишь какие и в каком контексте.       Геральд побелел. Так, как не белел никогда в жизни. Даже в самых страшных битвах, когда смерть дышала в лицо, он не терял столько красок, сколько сейчас. Словно вся кровь отхлынула от лица, оставляя лишь белую маску и глаза — тёмные, расширенные, полные того, что у демонов обычно не водится. — Я не… — начал он хрипло. — Ты, — отрезала она. — Именно ты. Я три года пыталась убедить себя, что ты не это имел в виду. Что я неправильно поняла. Что ты просто был пьян и зол. Но слова, Геральд. Я не могу их забыть.       Она шагнула к нему сама — теперь уже не отступая, не боясь, наступая. Палец упёрся ему в грудь — сильно, зло, с каждым словом подталкивая, будто пытаясь пробить броню. — Я выслушала тебя. Я пришла к тебе. О Шепфа, как я хотела тебя, Геральд! Все мысли о тебе были, о твоих руках, о твоём голосе. Я решила рассказать тебе про свою работу, про слежку, про всё. Открылась тебе, как последняя дура, поверила, что на этот раз всё будет иначе!       Голос её сорвался, но она не остановилась. — А ты взял и выгнал меня! И вновь всё испортил! Всё, что между нами было! Всё, что могло бы быть!       Она ткнула пальцем ему в грудь — последний раз, самый сильный. — Вот такого! Трусливого, который боится своих чувств! Который проще выгонит любимую женщину в ночь, чем признается, что она ему нужна!       Тишина.       Геральд стоял, не двигаясь, не дыша почти. Смотрел на неё — и в глазах его было что-то, чего она никогда не видела. Не боль. Не страх. Что-то другое. Тяжёлое. Древнее. То, что демоны обычно не показывают никому. — Думаешь, я не знаю? — спросил он вдруг. Голос низкий, глухой, без обычной резкости. — Думаешь, я сам себе эти слова не повторял?       Он шагнул ближе. Не хищно, как раньше. Медленно. Тяжело. — Я демон, Вики. Я не умею говорить красиво. Не умею просить прощения так, как надо. Не умею открываться, потому что открытая грудь — это мишень для ножа.       Она молчала, глядя на него снизу вверх. — Все полгода я думал о тебе, — голос Геральда звучал глухо, с хрипотцой, будто каждое слово приходилось выдирать из груди когтями. — Вспоминал.       Он не смотрел на неё. Стоял, уставившись в стену, желваки ходили на скулах. — Когда ты пришла на урок — мне словно крышу сорвало. Я едва сдержался, чтобы не прижать тебя к стене прямо там, при всех учениках.       Вики молчала, глядя на него снизу вверх. Сердце колотилось где-то в горле. — А ты меня ещё так вывела своим поведением, — продолжил он, и в голосе мелькнула знакомая злость. — Своими словами. Своим взглядом. Своей… — он запнулся, мотнул головой. — Короче, вывела.       Он замолчал. Отвёл взгляд в сторону. Первый раз за весь разговор не смотрел на неё — в стену, в пол, куда-то мимо. — А потом напился, — сказал он тише. — Давно такого не было. Лет двадцать, наверное. Потому что осознал…       Снова пауза. Длинная, тяжёлая. — Осознал, что ты, возможно, что-то больше, чем секс на один раз.       Вики перестала дышать. — И поэтому наговорил херни всякой, — выдохнул он. — Чтобы оттолкнуть тебя от себя. Чтобы потом плохо не было.       Он перевёл наконец взгляд обратно. В глазах — ни намёка на нежность. Только твёрдая, злая решимость человека, который режет по живому. — Не помогло, — добавил он жёстко. — Всё равно было плохо. Все три года.       Тишина повисла в комнате тяжёлая, как камень. Геральд смотрел на неё в упор. Взгляд — как удар хлыста. — Да и ты могла сказать, что ты за мной следить приехала, — бросил он. — Могла сразу сказать. В тот же день, когда пришла. Вместо того чтобы… — он не договорил, дёрнул плечом.       Вики открыла рот, но он не дал ей сказать: — Я не оправдываюсь. Просто говорю как есть. Я демон. Мы тупые в этом. В чувствах, в отношениях, во всём этом… — он неопределённо махнул рукой. — Нас учили брать, а не просить. Учить, а не слушать. Командовать, а не договариваться.       Он шагнул ближе. Один шаг. Второй. Остановился почти вплотную, глядя сверху вниз. — Я не умею быть правильным, Вики. Не умею говорить красиво. Не умею просить прощения так, как надо. Но я умею делать так, чтобы мои враги пожалели, что родились на свет. И умею защищать то, что считаю своим.       Он протянул руку — медленно, давая ей возможность отшатнуться. Коснулся её подбородка, приподнял, заставляя смотреть в глаза. — Ты моя, — сказал он просто. Без пафоса, без нежности, просто констатируя факт. — Была моей с того самого дня, как впервые вошла в этот кабинет. И Дино твой — труп, если ты сейчас скажешь, что хочешь остаться со мной. — Геральд… — выдохнула она. — Я не уговариваю, — перебил он. — Я спрашиваю один раз. Ты со мной или с ним? Решай. — Заткнись уже! — выдохнула Вики.       Она сама не поняла, как это случилось. Просто рванула вперёд, вцепилась в его воротник обеими руками и притянула к себе. Поцелуй вышел жадным, отчаянным, злым. Она целовала его так, будто хотела наказать — за эту ночь, за его дурацкие слова, за то, что заставил её снова поверить. Кусала губы, тянула на себя, не в силах остановиться.       Думала — поцелует и всё. Выпустит пар и отстранится. Покажет, что она не сдалась, что просто сорвалась, что… Но у Геральда были другие планы.       Он перехватил инициативу в одно мгновение. Руки стальными обручами сомкнулись на её талии, прижимая к себе так, что между ними не осталось ни миллиметра. Губы смяли её рот без жалости — требовательно, собственнически, голодно. Голод этой ночи, голод всех этих часов, что он сходил с ума у окна.       Вики задохнулась.       Мужские руки заскользили по спине, шаря в поисках молнии. Пальцы нащупали тонкий металл, дёрнули вниз — ткань золотистого платья ослабла, сползла с плеч. — Геральд… — выдохнула она в перерыве между поцелуями. — Молчи, — хрипло ответил он, впиваясь губами в её шею.       Она запрокинула голову, открывая доступ, вцепилась пальцами в его волосы. Платье сползало всё ниже, пока не упало к ногам, оставляя её в одном тонком кружевном белье.       Геральд отстранился на секунду. Оглядел её всю — жадно, голодно, будто видел впервые. Или будто боялся, что она исчезнет, стоит ему моргнуть. — Иди сюда, — сказал он хрипло и, взяв за руку, повёл к кровати.       Она шла послушно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он развернул её спиной к себе и мягко толкнул в спину, заставляя наклониться. Низко. Так, что она упёрлась локтями в край кровати, прогнувшись в пояснице.       Геральду открылся прекрасный вид.       Тонкое кружево, туго обтягивающее округлые формы. Изгиб спины. Дрожь, которая пробегала по её телу в ожидании. То, что он хотел бы видеть каждый день. Каждую ночь. Всегда. — Больше никуда от меня не денешься, — прошептал он хрипло, наклоняясь ближе.       Два пальца надавили на горячую область между ягодиц — прямо через кружево. Сквозь тонкую ткань чувствовалось её желание. Тёплое. Мокрое. Готовое.       Вики вздохнула, сильнее прогибаясь в спине.       Второй ладонью он сжал одну ягодицу — сильно, собственнически, так, что на коже остались белые следы от пальцев. Она вскрикнула — не от боли, от удовольствия, которое прострелило всё тело. И ещё больше прогнулась.       Бёдра её качнулись сами собой — призывно, завлекающе, приглашая. Она вильнула ими, чувствуя, как кружево натягивается, трётся там, где уже нестерпимо хотелось его рук.       Геральд довольно улыбнулся. Эта улыбка — хищная, удовлетворённая, собственническая — отразилась в его голосе, когда он заговорил снова. — Моя девочка, — выдохнул он, наклоняясь к самому её уху. — Больше никуда от меня не денешься.       Пальцы снова надавили — на этот раз сильнее, настойчивее. Не стесняясь. Так сильно, что вошли слегка внутрь — прямо вместе с тканью, вдавливая кружево туда, где она была такой горячей и влажной. Вики застонала. Громко, не сдерживаясь. Сладко.       Геральд улыбнулся снова, довольно, довольно, довольно. — Да, — прошептал он, касаясь губами её уха. — Вот так. Хочу слышать тебя. Каждый звук. Каждый вздох. Каждый стон. Ты моя.       Она всхлипнула — от напряжения, от желания, от того, как долго ждала этих рук. — Геральд… пожалуйста… — Что — пожалуйста? — он чуть отстранился, но пальцы продолжали давить, дразнить, мучить. — Скажи. Чего ты хочешь. — Тебя, — выдохнула она. — Я хочу тебя. Сейчас. — Так получи, — ответил он и одним движением отвёл кружево в сторону.       Палец вошёл внутрь, мягко. Медленно, осторожно, будто пробуя на ощупь то, что уже горело в ожидании. Вики выдохнула, вцепляясь пальцами в одеяло, комкая тонкую ткань.       Второй палец вошёл куда стремительнее. Глубже. Резче. Увереннее. Она вскрикнула — не от боли, от неожиданной полноты, от того, как тело жадно приняло его, сжалось вокруг, не желая отпускать.       Третий палец нашёл тугое колечко чуть выше. Коснулся. Надавил — мягко, но настойчиво, обозначая границы, дразня, обещая.       Послышался громкий стон, сорвавшийся с губ, когда мужчина начал двигаться стремительнее. Пальцы внутри неё — ритмично, глубоко, идеально — задавали темп, которому тело подчинялось безоговорочно. Она подавалась назад, навстречу, ловя каждое движение, каждое касание. — Да, сладкая моя, — выдохнул Геральд ей в затылок. Голос низкий, хриплый, с рычащими нотками. — Давай. Я тебя слышу.       Она уже забывала, как дышать. Сжимала одеяло побелевшими пальцами, ловила ртом воздух, чувствуя, как внутри нарастает жаркая, тягучая волна. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Совсем рядом… И в этот момент раздался стук в дверь. Громкий. Нетерпеливый. Разрушающий мгновение в хлам. — Вики! — голос Дино прозвучал с той стороны резко, требовательно. — Открывай, я знаю, ты здесь. Впусти меня.       Геральд замер. На секунду в комнате повисла тишина — только их прерывистое дыхание и стук сердца, который, казалось, было слышно во всех углах. Потом он медленно, очень медленно, вынул пальцы.       Вики едва сдержала стон — от резко нахлынувшей пустоты, от того, как тело протестовало против грубого вторжения реальности. Она всхлипнула, вцепилась в одеяло ещё сильнее, чувствуя, как дрожат колени.       Геральд помог ей выпрямиться. Развернул к себе лицом. И глядя ей прямо в глаза, медленно поднёс пальцы к губам. Язык скользнул по первому пальцу — медленно, смакуя. Глаза его потемнели ещё сильнее, зрачки расширились, почти полностью закрывая радужку. Второй палец — он облизал его тщательнее, с явным наслаждением, прикрывая веки на секунду, будто пробовал лучшее вино в своей жизни. Третий — задержал во рту чуть дольше, обводя языком, собирая каждый миллиметр её вкуса. — Вики! — снова заорали за дверью, и в голосе добавились истеричные нотки. Удар в дверь — сильный, тяжёлый. — Открывай, или я выломаю!       Но Вики смотрела только на него. На своего мужчину. На то, как он смаковал её вкус. Как потемневшие глаза не отрывались от её лица, следя за реакцией. Как облизывал губы, когда закончил, будто пытаясь продлить мгновение, сохранить его на языке как можно дольше.       А после притянул её к себе и поцеловал. Чувственно. Тяжело. Глубоко.       Она растворилась в этом поцелуе сразу, без остатка. Губы раскрылись навстречу, язык встретился с его языком — и она почувствовала свой собственный вкус. Сладко-солёный, терпкий, чуть металлический. Непривычный. Пьянящий. От него кружилась голова сильнее, чем от любых слов.       Вики застонала ему в рот, вцепилась в его плечи, притягивая ближе, забыв про всё — про дверь, про Дино, про весь мир за пределами этой комнаты. — Вики, чёрт тебя дери! — голос Дино за дверью сорвался на визг. — На счёт три я выламываю дверь! Раз!       Геральд с трудом оторвался от её губ. Тяжело дыша, упёрся лбом в её лоб на секунду — словно собираясь с силами.       Потом отстранился. Усадил её на кровать осторожно, будто она была сделана из хрусталя. Провёл пальцем по её губам — нежно, почти невесомо, задерживаясь на нижней, припухшей от поцелуев. — Я сейчас, — сказал он хрипло. Голос сел окончательно, пришлось откашляться. — Я ненадолго. — Геральд… — начала она. — Тихо, — перебил он. — Сиди здесь. И не выходи, пока я не вернусь.       Он развернулся и пошёл к двери. Чёрный сюртук сидел на нём идеально, серебряная вышивка на воротнике тускло блеснула в свете прикроватной лампы. Строгая рубашка под сюртуком — ни одной пуговицы не расстёгнуто. Он даже не успел снять одежду, только помял её в страстных объятиях.       Распахнул дверь и вышел в коридор, прикрыв за собой створку.       Дино стоял в двух шагах, уже занёсший ногу для удара. При виде Геральда замер. Глаза его расширились, заметались, наливаясь кровью. В них закипала ярость — слепая, бессильная, отчаянная. — Ты… — выдохнул он. — Ты…       Геральд не дал ему договорить. Рванул вперёд, схватил за ворот пиджака и с силой прижал к стене. Голова Дино глухо стукнулась о камень, из глаз посыпались искры. — Послушай ты! — прорычал Геральд, нависая над ним. Глаза горели алым — демонская сущность рвалась наружу, требуя крови. — Ещё раз увижу тебя рядом с Вики — я лично оторву твои крылья и заставлю их сожрать! — Ты бесчестный ублюдок! — выплюнул Дино, брызгая слюной. Он дёргался, пытаясь вырваться, но хватка Геральда была мёртвой. — Как тебе совесть позволила встать между мной и моей невестой?! Хотя чего ещё ожидать от такого, как ты! — Какого такого? — Геральд усмехнулся — страшно, одними уголками губ. — Демона! — выкрикнул Дино. — Бессовестной твари, которая не знает ни чести, ни слова, ни приличий! Явился на бал, увёл чужую невесту и… — Раздел её, а сейчас вернусь и разденусь сам, — перебил Геральд спокойно. — А дальше твоё дело.       Дино задохнулся от возмущения.       Геральд силой оторвал его от стены — Дино на мгновение повис в воздухе, беспомощно дрыгая ногами — и снова ударил затылком об камень. Глухой стук, сдавленный стон. — Скотина, — процедил Геральд сквозь зубы. — Думаешь, я не знаю, что ты хотел сделать сегодня днём? Думаешь, я не видел в её глазах?       Дино побледнел. Попытался что-то сказать, но Геральд не дал. — Я всё видел, — продолжил он тихо, страшно. — Как ты пытался снять с неё сорочку, как держал её и целовал против её воли. Жених хренов! Я всё видел, тварь.       Он притянул Дино ближе — так близко, что тот мог разглядеть каждую алую искру в его глазах. — Убирайся, — выдохнул Геральд ему в лицо. — Пока я не убил тебя прямо здесь, тварина.       И отшвырнул в сторону. Дино врезался в противоположную стену, сполз на пол. Поднялся, держась за ушибленный затылок, глядя на Геральда с ненавистью и ужасом. — Ты ещё пожалеешь, — прохрипел он. — Я до Совета дойду. Я всем расскажу, какой ты… — Иди, — перебил Геральд равнодушно. Поправил манжеты на сюртуке, одёрнул рубашку под ним. — Рассказывай. Только учти: я тоже много чего рассказать могу.       Геральд вернулся в комнату, закрывая за собой дверь. Щёлкнул замок — теперь надёжно, теперь никто не войдёт. Вики сидела тихо на кровати, поджав под себя ноги, закутанная в одеяло. Лунный свет лился в окно, серебрил её плечи, освещал профиль. Но смотрела она не на него — куда-то в сторону, в темноту, словно пытаясь разглядеть там ответы на вопросы, которых ещё не задала.       Геральд замер на мгновение, разглядывая её. Такую хрупкую. Такую красивую. — Всё хорошо? — спросил он тихо, делая шаг вперёд.       Она подняла голову. Посмотрела на него долгим взглядом. Потом медленно встала с кровати. Одеяло соскользнуло, упало к ногам. Она осталась в одном кружевном белье — тонком, почти прозрачном, ничего не скрывающем. Лунный свет обливал её фигуру серебром, играл на изгибах, прятался в тенях. Геральд перестал дышать. Её силуэт в лунном свете был самым прекрасным, что он когда-либо видел.       Вики подошла к нему. Ближе. Ещё ближе. Остановилась почти вплотную. — Что с нами будет? — спросила она тихо. — Что будет с твоей должностью? С Советом? — Ничего, — ответил он хрипло. — Запрет отменили. Они не могут ничего нам предъявить.       Она кивнула, принимая ответ. И женские руки легли на пуговицы его сюртука. Медленно. Очень медленно. Она расстёгивала каждую по очереди, не торопясь. Пальцы её чуть дрожали.       Геральд смотрел на неё сверху вниз. На то, как она старается. На то, как покусывает губу от усердия. На то, как грудь её вздымается под кружевом.       Терпение лопнуло.       Одно резкое движение — и он рванул рубашку на себе. Пуговицы с треском разлетелись в стороны, запрыгали по полу, теряясь в темноте. Ткань затрещала, разрываясь надвое.       Вики ахнула, отшатнулась на секунду.       Геральд скинул с плеч остатки рубашки, отбросил в сторону. Остался перед ней голый по пояс — широкоплечий, с игрой мышц на груди и животе, с тяжёлым дыханием и горящими глазами. — Я не могу больше ждать, — выдохнул он хрипло. — Ни секунды.       Она смотрела на него — и в глазах её горело то же самое. Желание. Голод. Любовь. — Тогда не жди, — прошептала она.       Он рванул её к себе, а после уложил на кровать, нависнув сверху. Тяжелое мужское тело накрыло её, прижимая к мягким простыням, но не давя — удерживая в ловушке, из которой не хотелось выбираться. — На чём мы остановились? — спросил он хрипло, пальцем следуя от ключицы вниз. Медленно, невесомо почти — по ложбинке между грудей, по животу, к пупку, обводя его, заставляя кожу покрываться мурашками. — Как много ненужного на тебе.       Он стянул бюстгальтер вниз. Одним движением — ловким, привычным, собственническим. Тонкое кружево сползло, открывая грудь — высокую, красивую, с уже затвердевшими от предвкушения сосками.       Два пальца взяли сосок. Слегка потёрли — дразня, разогревая. А потом сжали чуть сильнее. Вики выдохнула громко, рвано — не от боли, от резкого удовольствия, прострелившего всё тело. Выгнулась навстречу, вцепилась пальцами в его плечи.       Геральд довольно улыбнулся. Эта улыбка — хищная, довольная, пьяная от власти над ней — отразилась в его глазах, когда он сжал грудь полностью. Всей ладонью. Смял, будто пробуя на вес, на вкус, на ощупь.       А потом прикоснулся губами.       Сначала мягко. Почти невесомо — губы скользнули по соску, обвели контур, подразнили. Вики застонала, запрокидывая голову, вцепляясь в его волосы. И не давая опомниться — он прикусил.       Зубы сомкнулись на чувствительной коже — не больно, но ощутимо, достаточно, чтобы внизу живота всё сжалось от острого, почти болезненного удовольствия. — Геральд! — вскрикнула она.       Ладонь его опустилась ниже. Никаких колебаний, никакой нежности — сразу к делу. Пальцы натянули эластичную ткань трусиков — уже мокрую, горячую, пропитанную желанием насквозь.       Он приподнялся, глядя ей в глаза. Взгляд тяжёлый, тёмный, голодный. — Моя, — выдохнул он. — Вся моя.       Пальцы натянули мокрую ткань сильнее, трусики сместились, открывая то, что было скрыто. Геральд смотрел на неё — на то, как она дышит, как грудь вздымается, как губы приоткрыты в ожидании. — Смотри на меня, — приказал он хрипло.       Она посмотрела. В глазах — желание, доверие, любовь.       Одним резким движением он стянул трусики вниз. Тонкое кружево затрещало по швам, но ему было плевать. Всё, что мешало, должно было исчезнуть. Отбросил их в сторону, даже не глядя.       Вики ахнула, когда он развёл её бёдра шире, устраиваясь между ними. Тяжесть его тела, жар кожи, близость того, чего они оба ждали — всё смешалось в один пьяный коктейль. Но что-то мешало. Ткань его брюк. Грубая, плотная, отделяющая его кожу от её.       Геральд потянулся к пуговице, но Вики вдруг села. Уперлась ладонями ему в грудь — не отталкивая, останавливая. — Нет, — выдохнула она.       Он замер. В глазах мелькнуло беспокойство. — Что? — спросил он хрипло. — Что не так?       Вместо ответа она с силой толкнула его в грудь — он поддался, опрокинулся на спину, глядя на неё снизу вверх удивлённо.       Она нависла над ним. В лунном свете её тело казалось высеченным из серебра — грудь, бёдра, разметавшиеся волосы. Глаза горели. — Ты слишком много командуешь, — сказала она тихо. — Теперь моя очередь.       Геральд усмехнулся, но усмешка вышла какой-то… растерянной. Он не привык, чтобы им командовали. Но спорить не стал. — И что ты будешь делать? — спросил он, чуть приподнимаясь на локтях.       Вики сползла ниже. Села на корточки между его ног. Провела ладонями по его бёдрам — медленно, чувственно, сжимая твёрдые мышцы через ткань брюк.       Пальцы её нащупали пряжку ремня. Щёлк — и ремень ослаблен. Пуговица на брюках поддалась легко. Ширинка.       Она потянула ткань вниз. Медленно. Очень медленно. Глядя ему в глаза. Геральд смотрел на неё — и в глазах его горело такое, от чего у неё самой перехватывало дыхание. Голод. Желание. И что-то ещё. То, что демоны обычно не показывают. Уязвимость.       Она стянула брюки до колен. Остановилась. Провела пальцами по выступающим косточкам на его бёдрах, по твёрдому прессу, задержалась на краю боксёров. — Вики, — выдохнул он хрипло. — Ты меня пытаешь? — Да, — ответила она честно. — Ты заслужил.       Он зарычал — довольно, нетерпеливо. Дёрнулся, пытаясь сесть, но она надавила ладонью ему на грудь, возвращая на место. — Лежи, — приказала она. — Теперь я командую.       И стянула боксёры вниз. Одним движением. Освобождая его. Он был прекрасен. Весь — от широких плеч до узких бёдер, от напряжённого пресса до того места, которое уже ждало её. Готовое. Твёрдое. Живое.       Она обхватила его пальцами — медленно, чувствуя, как пульсирует кровь под кожей. Геральд выдохнул сквозь зубы, сжимая кулаки. — Играешь? — Играю, — подтвердила она, наклоняясь ниже. — И выигрываю.       Она провелась языком — один раз, дразняще, по всей длине. Он дёрнулся, застонал сквозь зубы. — Вики… — Молчи, — прошептала она, касаясь губами самого кончика. — Я хочу попробовать тебя на вкус.       И взяла в рот. Медленно. Осторожно. Пробуя на вкус вновь — солоноватый, терпкий, живой. Геральд выдохнул сквозь зубы так, будто его ударили под дых. Кулаки сжались на простынях до побелевших костяшек.       Она двигалась неторопливо, изучая. Язык скользил по горячей, налитой кровью плоти, обводил головку, дразнил, мучил. Рука сжимала основание, чувствуя, как пульсирует каждая жилка. — Вики… — выдохнул он хрипло, запрокидывая голову. Кадык дёрнулся на напряжённой шее. — Шепфа… что ты делаешь…       Она не ответила — только взяла глубже, принимая его почти полностью. Геральд застонал — громко, не сдерживаясь, вцепился одной рукой в её волосы. Не направляя — просто чувствуя, просто сжимая, просто сходя с ума.       Лунный свет лился в окно, омывая их серебром. Она стояла на коленях между его ног, и это зрелище — её растрёпанные волосы, её губы на нём, её глаза, поднятые на него — было самым эротичным, что он видел в жизни.       Она чувствовала, как он наливается, твердеет ещё сильнее. Как дыхание сбивается, становится рваным. Как мышцы живота ходят ходуном под кожей.       Он хочет кончить.       Она поняла это по тому, как напряглись его бёдра. Как пальцы сжались в её волосах сильнее. Как он выдохнул её имя — сорванно, отчаянно, почти просяще. — Вики… я сейчас… если ты не хочешь…       Она выпрямилась. Медленно, смакуя его разочарованный стон от потери контакта. Посмотрела ему в глаза — потемневшие, почти чёрные, с алыми искрами на дне. — Хочу, — ответила она. — Но по-другому.       И прежде чем он успел спросить — перекинула ногу через его бёдра и уселась сверху. Геральд выдохнул так, будто она ударила его. Руки сами легли на её талию, сжимая, придерживая. Глаза метались по её лицу — растерянно, жадно, неверяще. — Вики… ты… — Я, — подтвердила она, приподнимаясь на коленях и наводя его головку на свой вход.       Медленно. Очень медленно. Дразня его так же, как он дразнил её. Геральд зарычал — нетерпеливо, довольно, отчаянно. Пальцы впились в её бёдра, оставляя белые следы. — Ты меня убьёшь, — выдохнул он. — Не сегодня, — ответила она и опустилась на него.       Полностью. Глубоко. До самого основания. Они застонали одновременно — она от полноты, он от того, как туго, как горячо, как идеально его сжало. Вики замерла на мгновение, привыкая. Чувствуя, как он наполняет её всю, без остатка. Как пульсирует внутри. Как смотрит на неё снизу вверх — потерянно, любяще, безумно. — Геральд, — выдохнула она. — Вики, — ответил он. — Моя Вики.       Она начала двигаться. Медленно сначала. Плавно поднимаясь и опускаясь, чувствуя, как он скользит внутри, заполняя каждый миллиметр. Тугой жар сжимал его, заставляя глаза закатываться от удовольствия. Геральд смотрел на неё снизу вверх — и в глазах его было такое, от чего у неё самой перехватывало дыхание. Восхищение. Голод. Любовь. И что-то ещё — то, что демоны обычно не показывают никому. Уязвимость.       Руки его лежали на её бёдрах — не направляя, просто сжимая, чувствуя, как движется под пальцами её кожа. Большие пальцы гладили выступающие косточки, поглаживали, успокаивали, подбадривали. Она была такая горячая внутри, такая влажная, такая тесная — он чувствовал каждое её движение каждой клеточкой своего тела. — Так хорошо? — спросила она, чуть сбившись с ритма. Голос её дрожал — от напряжения, от удовольствия, от того, как глубоко он в ней сидел.       Вместо ответа он приподнялся, рвано выдыхая, и жадно поцеловал её. В губы, в щёки, в подбородок — куда доставал. Руки скользнули выше по спине, притягивая ближе, заставляя наклоняться. Язык его ворвался в её рот, сплетаясь с её языком, и она застонала ему прямо в губы. — Лучше, чем хорошо, — выдохнул он, отрываясь на секунду. — Ты — лучше, чем всё.       Она улыбнулась — счастливо, свободно — и ускорилась. Теперь движения стали ритмичнее, глубже. Она брала его полностью, до самого основания, чувствуя, как головка упирается глубоко-глубоко, и медленно поднималась, чтобы снова опуститься. Каждый раз — новый взрыв ощущений. Каждый раз — её тихий стон и его хриплый выдох.       Комната наполнилась звуками — влажными, интимными, их сбитым дыханием, её тихими стонами, его хриплыми выдохами, скрипом кровати в такт движениям.       Геральд не выдерживал. Он хотел смотреть на неё вечно. На её грудь, подпрыгивающую в такт движениям — соски затвердели, розовые, манящие. На её разметавшиеся волосы, падающие на лицо, закрывающие глаза. На её губы, прикушенные в попытке сдержать крик. На то место, где они соединялись — как она принимала его, как блестела влагой его плоть при каждом движении. — Не сдерживайся, — приказал он хрипло, сжимая её бёдра сильнее. Пальцы впивались в кожу, оставляя белые следы. — Я хочу слышать тебя. Всю. — Геральд… — выдохнула она, и в этом имени было всё.       Она двигалась быстрее, отчаяннее, теряя ритм, теряя контроль, теряя себя. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него — туже, горячее, сильнее. Как дыхание сбивается. Как тело начинает дрожать в предвкушении. — Близко, — выдохнула она. — Я близко… — Со мной, — приказал он. — Кончай со мной. Вместе.       Он рванул её вниз, к себе, в последний раз — глубоко, сильно, до упора. И отпустил контроль.       Горячая струя ударила глубоко внутрь, заполняя её. И одновременно с этим она закричала, сжимаясь вокруг него в судороге оргазма — раз, второй, третий, выжимая его до последней капли.       Он чувствовал, как пульсирует внутри неё, как она сжимает его, не отпуская, как их тела становятся одним целым в этот момент. Как частичка его остаётся в ней.       Она рухнула на него, обессиленная, тяжело дыша. Он обнял её, прижимая к себе, гладя по спине, по волосам, целуя в макушку. — Моя, — выдохнул он хрипло. — Теперь точно моя. Навсегда.       Они лежали так долго — переплетённые, мокрые от пота, счастливые. Его семя вытекало из неё, пачкая простыни, но им было плевать.       За окном занимался рассвет. Золотые лучи пробивались сквозь шторы, рисуя на полу длинные полосы света. Где-то внизу просыпалась школа — первые звуки, первые шаги, первые голоса. А здесь, в маленькой комнате, ангел и демон лежали в обнимку, и им больше никто не был нужен. — Геральд? — прошептала она сонно. — М? — Я люблю тебя. — Я знаю, — ответил он, целуя её в висок. — Я тоже. Спи.       Она улыбнулась и провалилась в сон — самый спокойный за последнее время. Геральд смотрел на неё, на её расслабленное лицо, на разметавшиеся волосы, на следы их ночи на её теле — и чувствовал, что сердце разрывается от нежности.       Впервые в жизни он был по-настоящему счастлив.