Только моя

Спустя десять минут к нам приехали. Агату забрали и усадили в машину. А меня допросили. Весь допрос директриса стояла рядом и сжимала мои плечи контролируя тем самым мою речь. После мы поехали домой. Из школы она вывела меня держа за руку. Всю дорогу до машины я шла, опустив голову и думая об Агате. С одной стороны мне было её жаль, но с другой стороны нет. Место того, чтоб лечиться она позволяла спаивать себя Ольге. Она проигрывала своё имущество и даже меня. А та подло ею пользовалась. Не понимаю, в чём проблема была Агате просто пожаловаться на неё, а не терпеть всё это? — Помни о Яне Витальевне, — сказала мне Успенских, когда мы сели в машину. — Пятница если что, завтра. — Я могу вообще из комнаты не выходить. — Нет, будешь сидеть с нами и показывать, как тебе хорошо со мной живётся. Дома она стала просматривать холодильник и достав мобильный сделала себе пометку. — Я в магазин, а ты делай уроки, приеду и всё проверю. А есть видимо мне, по её мнению, не надо. Я весь день ничего не ела. Она ушла, а я действительно села за уроки на кухне. К еде так и не притронулась. Просто, вдруг она для завуча? А я съем и на меня же ещё потом наедут. По истории прочитав два параграфа стала отвечать на тест. И всё же без телефона сложно, так хоть загуглила вопрос и сразу получила бы ответ, а не листала бы учебник до бесконечности. Когда мне оставалось ответить ещё на три вопроса пришла Успенских. — Сколько сделала? — Она поставила пакет на стул и достала оливки и сыр с плесенью. — Историю доделываю. — И всё? Меня не было полчаса, а ты всё ещё делаешь историю. — Но делаю, я не списываю, а правда делаю сама. — Закончишь — покажешь, — разложив покупки она ушла. Доделав историю, я стала её искать. В спальне Успенских не оказалось. Растерянная хожу по квартире и нахожу её в гостиной. Она сидела с ноутбуком на коленях и что-то печатала. — Ирина Валерьевна, — протягиваю ей тест, тетрадь и учебник. — Я всё. — Сколько сейчас времени? — Вдруг спросила она и я растерялась. — Не знаю. — Пять дня, ты я так понимаю решила до ночи сидеть с ними. Стою и жду, когда она проверит тест, а в следующую секунду она берёт и вырывает лист из тетради. — Это я так понимаю был чистовик, — киваю в шоке глядя на это. — Неправильно. Перепиши. — Но вырывать страницу было не обязательно. Посмотрев на меня Успенских, берёт и рвёт мою тетрадь. — Перепиши всё и покажи, — мне швыряют клочки. — Ирина Валерьевна! — Сама не ожидала что закричу. — Зачем вы так? У меня нет никакой тетради даже чтоб всё это переписать. — Я сейчас тебя заставлю все тетради переписывать, — прошипела она и встав ударила меня учебником истории по голове. — Идиотка. — Мне в руки грубо сунули учебник. — Ты даже по учебнику правильно ответить не смогла. — Её рука легла мне на затылок и больно сжала волосы. — Ты живёшь со мной и все это знают, а значит должна быть идеальной. Если я ещё раз узнаю, что ты опоздала на урок, никакой тебе школы. На цепь посажу и запру в комнате. Пошла. — У меня нет тетради чтоб переписать, — меня всю трясёт, а из-за слёз я просто уже ничего не вижу. Скрипя зубами, директриса подходит к книжному шкафу и открыв верхний ящик достаёт оттуда чистую тетрадь и суёт её мне. Вся в слезах возвращаюсь обратно на кухню и начинаю перепроверять тест. Смотрю на вырванный лист и истерика так и начинает переть из меня, она вырвала лист, потому что я не проставила там, где надо запятую. Капая слезами на тетрадь, я стала всё переписывать. Рука уже болела, а чувствовала я себя просто ужасно, впереди меня ждало ещё три задания. Она вошла на кухню неожиданно, а я уже подскочила на месте, и вся сжалась готовая к удару. Не глядя на меня Успенских, прошла и включила кофемашину. — Ты ещё и ревёшь, — с презрением сказала она, подошла ко мне. — Ну и что это? Ещё и тетрадь намочила. Вот потом пойдёшь показывать тетрадь учителю, а у тебя вся тетрадь мокрая. — Простите, — отодвигаюсь подальше словно это поможет как-то избежать удара. — Вот ты хотела отучится и свалить от своих родителей, как ты хотела поступить на бюджет если с обычным домашним заданием нормально справиться не можешь? Взяв чашку, она села напротив. — Вытри слёзы и пиши, — недовольно сказала она. — А я проверю. Вытираю слёзы, но они появляются снова. Шмыгая носом, стараюсь чтоб они не капали на тетрадь, но одна всё же попадает и в этот самый момент мне прилетает кулаком по уху. Вскрикнув от боли едва, не падаю со стула ударившись плечом об стену. Вся сжавшись, и держась за ударенное ухо затравленно смотрю на директрису что берёт и скомкав мою тетрадь швыряет мне в лицо. — Переписывай, — холодно говорит она. — И чтоб почерк был аккуратный без помарок. — Она угрожающе встала. — Ты теперь живёшь со мной, а я благодушно разрешила тебе ходить в школу. Так покажи разницу между житьём со мной и с твоими алкашами. Она вышла из кухни, но быстро вернулась со стопкой чистых тетрадей. — Переписывай. Меня всю трясло, я даже ручку нормально в руке не могла держать. Директриса же пристально следила за каждым моим действием. От этого было ещё хуже. — Звездинская, ты не поняла меня? — Вздрагиваю, поднимая на неё голову. — Что ещё за слёзы? — Простите, но я не могу остановится. — Тебе помочь? — Она привстала уперевшись руками в стол. — Не надо, — отодвигаюсь вместе со стулом подальше от неё. — Пиши, — она села обратно. — И прекрати реветь, увижу слёзы — накажу. И, разумеется, меня наказали спустя несколько секунд. Она просто встала и выдернула из-под меня стул. — Стоя вот в таком положении и пиши, — заявила она, убрав стул. — Раз по-другому не понимаешь. — А сама что-то села. — Твои родители случаем не начали бухать, когда ты домашнюю работу делала? Тут даже ярый трезвенник запьёт, глядя на то, как ты делаешь. Переписывать в полусогнутом положении оказалось ужасно неудобно. Заныла поясница и стоять долго было тяжело. Я чувствовала, как к концу загорелись икры. Директриса стала проверять, сидеть мне всё ещё было нельзя. — Следующий делай, что у тебя дальше? — Алгебра. — Делай. — Можно сесть? — Нет. — Но у меня уже спина болит. — И что? — Мне тяжело. — Но трахаться с этой шизанутой было видно не тяжело. — Вы за это меня наказываете? Я же не подставляла зад для секса. — Вместо того, чтоб сообщить мне или кому-то другом из взрослых о нахождение в школе постороннего человека, ты пошла за ней. Тебе даже в голову не пришло что у неё может быть оружие. Вместо того чтоб позвать на помощь, ты позволила себя лапать и целовать. Хочу уйти. Я даже пытаюсь, но она останавливает меня встав на пути и даёт пощечину. — На место вернулась, мы не закончили. — Мне надо в туалет. — Можешь умыться и на кухне. — Мне просто надо побыть одной. — Да? — Она шагнула ко мне. — Побудешь, когда закончишь всё. — Зачем вы так издеваетесь? Я же не ревную вас. Хотя мне тоже было неприятно что вы кого-то трахаете. Сейчас вы издеваетесь надо мной из-за слёз, причиной которой стали вы. А теперь ещё и завуч. Я не стану делать вид что с вами так хорошо. Я всё ей расскажу. — Расскажи, думаешь тебе это как-то поможет? Она работает на меня. И она же моя подруга, которая непременно сообщит мне о твоих высказываниях. Я даже не знаю правда это или нет. Я настолько эмоционально вымотана что могу всё что угодно принять за правду. Вот только Османова всегда казалась куда адекватней. Она всегда улыбалась и была приветливой. Когда я училась в седьмом классе она преподавала у нас алгебру и химию. Потом пошла на повышение и стала завучем. Как учитель она была шикарна, всё объясняла и никогда не унижала, став завучем всё равно старалась держаться на стороне учеников. И всё же надо попытаться ей намекнуть что тут происходит, может поможет. Даже если выбирать между ней и директрисой, завуч намного лучше. — Встала и продолжила. — Но мне надо в туалет. — Сделаешь и пойдёшь, сейчас ты отнимаешь время и у меня, и у себя. На часах было полпервого. Я уже и стоять не могла, да и глаза закрывались. Рука ужасно болела, а перерыва никто не делал, директриса решила, что он мне не нужен. Ноги гудят, а поясница ужасно болит. Слёзы кончились, но писать я просто не могу, как и думать. — Звездинская, — неприятно протянула мою фамилию директриса. — Долго ещё? Да она задолбала! Давит и давит. Третирует и унижает. Откровенно уже заебала! Вот только это я навряд ли ей осмелюсь сказать. Она уже вырвала две страницы из тетради по алгебры. — Я не понимаю, как ты вообще училась, — она осматривала уже ставшую тонкую тетрадь и швырнула мне, а после и чистую тетрадь. — Переписывай. — Я не могу. — Можешь. — У меня рука болит. — И что? — Ноги и спина. — Ну не у меня же. Как же я хочу взять и швырнуть это всё в неё да боюсь, что меня изобьют и заставят переписывать. Спать я легла в третьем часу. Вся замученная и в слезах. А я думала они давно кончились. В кровать я буквально рухнула. Меня всю трясло, а поясница и ноги нещадно болели. Как же мне было хреново. Пальцы онемели и кажется, что навечно. — Ненавижу её, — обнимаю подушку и вытираю об неё слёзы. — Ненавижу! Утром я с трудом встала. Глаза отекли от слёз, да и вид у меня был не самый лучший. — Иди умойся и покажись, — безвольно иду в ванную умывшись возвращаюсь. — М-да, а глаза красные. Ну и стоило оно того? Стоило рыдать и делать помарки и ошибки? Намного раньше бы легла спать, да и поела бы. Или ты привыкла вообще не есть? Молчу, с ней лучше молчать. — Ладно, оставайся дома, но унитаз помой и пол тоже, — она презрительно смерила меня взглядом. — Приду проверю. Если что-то не будет сделано или сделано слишком плохо, будет больно. Ты знаешь. Начни прямо сейчас. Она ушла, заперев дверь. А я, испытывая непонятные чувство и правда стала прибирать. Пожалуй, это было куда лучше, чем торчать в таком состоянии в школе. Терпеть презрительный взгляд бывшей подруги. На большой перемене идти к Успенских. После пола помыв унитаз я без сил падаю на кровать и засыпаю проснувшись, когда хлопнула входная дверь. Директриса прям влетела ко мне в комнату и недовольно уставилась на меня. — Где именно ты мыла пол? — Везде, — испуганно отвечаю. — Это где? — На кухни, комнатах, коридоре, прихожей, гардеробе и в туалете. — Унитаз мыла до или после пола? — После. Она вышла, а я прям почувствовала, как от страха сильно заколотилось сердце. — Ты вообще не ела? — Она вернулась, и я вздрогнула. — Нет, — голос дрожит, а меня трясёт. — Иди и почисти картошку, — она ушла, а я сижу на кровати и жду, наверное, минуту в ожидании что она влетит в комнату, но этого не происходит, и я иду на кухню. Там уже стояла небольшая кастрюля, а в раковине валялась картошка, а рядом нож для чистки. Стараясь особо не запачкать бинты, я всё равно их запачкала. — Дай сюда, — после того как директриса поставила кастрюлю на плиту, разбинтовала мне руку и внимательно осмотрела рану. Меня лично замутило от её вида. Длинная, глубокая и весьма некрасивая. — Болит? — И она взяла и не придумав ничего лучшего, тыкнула в рану пальцем. Закричав от боли, пытаюсь вырвать руку, но Успенских держит крепко. — Ну всё, всё, не думала, что настолько больно. Сейчас перебинтую. — Она вдруг недобро усмехнулась и достала зелёнку. — Ирина Валерьевна, так… А-А-А!!! Как же это было больно. Она просто взяла и открыв её, мазнула мне прям по ране. Рану зажгло, боль была такой, что я вскочила на ноги и попыталась убежать из кухни, но Успенских остановила меня. Слёзы бежали по щекам, я уже не вырывалась, когда женщина усадила меня обратно на стул. — Ну всё, всё, — улыбалась она, перебинтовывая мне руку. — Сейчас станет легче. — Смотрю сквозь слёзы как она завязывает бантик. — Иди к себе, я позову. Вскочив на ноги, вылетаю из кухни. В комнате сижу тихо, не хватало чтоб она пришла ко мне из-за звуков. Не хочу её видеть. — Иди ешь, — директриса вошла в комнату. — И хватит дуться. Не маленькая. Всё же есть мне хотелось и встав, я пошла. Тарелка уже ждала меня, на ней было пюре и варёные сосиски. — Яна придёт через часа полтора-два. Веди себя нормально. Да для неё всё будет ненормальным что я делаю. Даже как я дышу. — Иди переоденься. — Так я же нормально одета. — Ты меня не поняла? — Да зачем? Мы же не в ресторане. — Может мне по её прихоти напялить на себя вечернее платье и причёску сделать? — Зачем так напрягаться? Она уже открыла рот чтоб мне что-то сказать, как раздался звук домофона. Недобро глядя на меня, она пошла в прихожую, а я быстро всё доела и убрала тарелку в посудомойку. — Ну ты прям рано, Яна, — раздался голос Успенских, и я вздрогнула. — Ты же знала, что не стоит. — Ой да ладно тебе, — раздался довольный голос Османовой. — Я же знаю, что ты любишь. Может мне удастся проскользнуть в комнату и там проторчать? — И снова привет, Саша, — улыбается мне Яна Витальевна, когда мы встретились в коридоре. — Как живётся с Ириной Валерьевной? Смотрю на строгое лицо Успенских. Даже не понимаю, что она им показывает мне. В левой руке директриса крепко сжимала бутылку красного. — Наверное лучше, — говорит за меня завуч и проходит на кухню. — Куда собралась? — Прорычала мне в ухо директриса и развернула в сторону кухни. — Вперёд. — Ирин, ты фильм выбрала ну или сериал? — Какая-же Яна Витальевна жизнерадостная. От неё прям чувствовала какая-то особа я энергетика. — Да понадеялась на тебя, — рука директрисы опустилась мне на плечо и крепко сжала. — И не зря, — подмигнула Османова шикарно улыбнувшись. — Я уже выбрала для нас фильм. — Даже не сомневалась. Что я ну никак не могла ожидать, так это то, что завуч выбрала японский фильм ужасов «Проклятие». Я ещё сидела между ними и как же это было напряжно. — Что такая? — Наклонилась ко мне Османова и похлопала по колену. — Давай, расслабляйся, это всего-то ужастик. — Насколько я помню весьма страшный, — ответила Успенских. В начале вроде бы было и не страшно, а вот потом весьма жутко. Я бы даже сказала, что фильм жестко давил психологически. И вот когда настал момент с мужиком в таксофоне и с вырезанным младенцем жены одного из главных героев, меня прям затрясло. Настолько это выглядело неприятно и страшно. То, как ненормальный смеялся, как назвал пол ребёнка и как главный герой свалился на пол от новости. — Я пойду, — пытаюсь встать, но директриса тут же ловит меня за футболку и заставляет сесть обратно. — Я правда больше не могу смотреть. — Ирин, да ладно тебе, — говорит Османова. — Отпусти ребёнка, видишь же, что боится. — Пусть сидит, — настаивает на своём директриса. — Я не могу! — Пытаюсь встать снова. — Ирина Валерьевна, отпустите, ну мне страшно. — Ирин, — завуч прям отцепила пальцы директрисы от моей футболки. — Пусть идёт. Ну боится и что такого? — Она решительно улыбнулась. — Не надо заставлять. — Ты не понимаешь, — сквозь зубы шипит директриса. — Всё я прекрасно понимаю, Ирин, — она смотрит на меня. — Саша, иди в комнату. — Только сдвинься с места, и я… — Не слушай Ирину, — Яна Витальевна встала, закрыв собой директрису. — Иди. Нерешительно всё же выхожу из комнаты и иду в свой «карцер». И всё же директриса не тянет на жертву. Если это правда, то она капец как себя сломала чтобы стать такой. Не прошло и десяти минут, когда в комнату влетела разгневанная директриса и сразу дала мне пощечину. В глазах тут же появились слёзы, а щека прям запульсировала. — А не ахренела ли ты случаем? — Прошипела она мне в лицо. — Ты живёшь со мной в моём доме, так что будь добра, слушаться меня. — Ну всё, всё, — в комнату вошла завуч и обняв директрису оттеснила от меня. — Ты что ребёнка расстроила? Ну не любит она ужастики, что такого? Зачем насильно заставлять смотреть? — Завуч повернулась на меня и нахмурилась. — Саша, ну не плачь, ты что? — Её взгляд упал на мою покрасневшую от удара щеку. — Ирин, дай я поговорю с Сашей. — Нет! — Ирин, — с трудом она всё же выпроводила директрису и села рядом со мной обняв. — Тише, Саша, я понимаю, что с Ириной весьма сложно жить, характер у неё не из легких. Тише. И вот от её этих объятий мне ещё сильнее плакать захотелось. — Не плачь, Саша, тебе не к лицу слёзы, ты слишком красивая для них. Давай, успокаивайся, всё будет хорошо. — Нет, не будет, — отстраняюсь от неё и Османова вопросительно смотрит на меня. — Я не хочу тут жить. Ирина Валерьевна обижает меня. — Говорить тяжело. — Бьёт и унижает. Мы до ночи делали дз. Она рвала тетради одну за другой и оскорбляла меня. Так же заставила меня стоя всё писать. — Показываю ей свою забинтованную руку. — Это я из-за неё. — Что ты сделала? — Османова осторожно берёт мою забинтованную руку. — Саша, не пугай. — Я порезала себе руку. Надеялась, что умру. — Я поговорю с Ириной. — Нет! — Только не это. — Не надо, Яна Витальевна, она просто убьёт меня. — Всё будет хорошо. — Нет, не будет. А своим разговором вы сделаете только хуже. Не надо. Умоляю. Мне и так плохо тут живётся. Вы ей скажите и уйдёте, а я-то останусь. С меня спросят. — Хорошо, — она с жалостью посмотрела на меня от чего стало только хуже. — Но ты знай, если что, ты в любое время можешь зайти ко мне в кабинет и рассказать всё. Я постараюсь помочь. — Она ободряюще улыбнусь. — Я верю, что всё будет хорошо, Саша. — Вы никак не сможете мне помочь. — Думаешь? — Она наклонилась и потрепала меня по голове. — Я думаю, что помочь смогу. Если это как-то связана с Ириной, то я её подруга, она всегда выслушает. Ладно, ты с нами досматривать будешь или нет? Я пиццу заказала. Качаю головой. — Пиццу оставить? — Не надо. Жду когда она уйдёт и ложусь на кровать лицом к стене. Кажется, я заснула. Проснулась, когда Успенских села на край кровати. — Пиццу тебе оставили, — всё равно не оборачиваюсь. Продолжаю лежать в той же позе. — Яна настояла. Она встала, а я прям чувствую её взгляд на себе. — Завтра в школу ты идёшь, дома не сидишь, — она выходит, а я продолжаю лежать пока не засну. Утром меня будет яркий свет. Радует только, что я позавтракала. Разогрела оставшуюся пиццу в микроволновке. — Поела? — Киваю прожевывая. — Пошли тогда. Уже в машине, когда я села на заднее сидение директриса решила мне напомнить. — На большой перемене зайдёшь. — Ирина Валерьевна, а можно я поем на большой? — Нет, поешь дома. Зачем меня надо было брать? Самоутверждаться за мой счёт? Для этого что ли? Я сомневаюсь, что во всей школе я единственная кто был из неблагополучной семьи. Она же могла и на них глаз положить, почему именно я? — Лицо проще, — уставилась на меня через зеркало заднего вида Успенских. — Ты всё же живёшь со мной, а не в своём бомжатнике. — Мой дом не бомжатник, — возмущаюсь, какое она право вообще имеет так говорить? — Да ты что? — Она обернулась. — Бомжатник. Мне лучше знать. — Вас там даже не было. Вы не можете так говорить. — Да? — Она резко дёргает рукой в мою сторону и попадает мне по губам разбив их. — Имею. Мне лучше знать где ты жила. Кровь из разбитых губ стала стекать мне на колени. Подставляю ладонь и кровь стала собираться туда. Когда подъехали к школе кровь остановилась. Директриса же сунула мне в руки влажные салфетки и велела вытереться. — Будь послушной, а на сраную Качалову не обращай внимания, эта дура думает, что выше всех, как и её придурошные родители. Свободна. В школе я была как в тумане. Вроде и присутствовала на уроках, а вроде бы и нет. Просто представляю, что меня будет ждать дома. Как я буду опять до ночи переписывать тетради. Как она будет на меня кричать. Я даже начинаю подумывать, а не сбежать ли мне? — Привет, Саша, — поднимаю голову и вижу завуча. Женщина приветливо улыбается мне. — Что такая грустная? — Всё нормально. — Да? Ирина пиццу тебе дала? — Киваю. — Хорошо. Хочешь, можешь зайти ко мне. Расскажешь, что на душе. — Скоро звонок будет. — Ничего страшного. — Мне нельзя прогуливать. — Ты со мной, это не считается прогулом, — она завела меня с вой кабинет на втором этаже. — Садись. — Сажусь напротив неё. — Ну улыбнись, Саша, ты же красивая девочка, зачем эта печаль? — Я живу с директрисой, — вышло слишком трагично. — Я понимаю, Саша, с Ириной правда сложно жить, она очень тяжелый человек. — Слишком тяжелый, — вздыхаю, представляя как Османова передаст этот диалог директрисе и как та будет меня прессинговать. — Хочешь шоколадку? — Она протянула мне Сникерс. Смотрю на батончик и вот хочется взять, а доверия нет даже к Османовой, которая в целом приятная женщина. Вот только как такой приятный человек как Яна Витальевна может быть подругой Успенских? Они слишком разные. — Да бери, Саша, угощаю. Медленно поднимаю руку и беру батончик. Не слишком быстро и не слишком медленно. Он большой. Я даже не помню, когда последний раз ела их. — Я хочу сбежать, — говорю, сжимая в руках батончик. — Я не могу с ней. С ней слишком тяжело. А ещё я её до ужаса боюсь, она бьёт меня и насилует. — Я понимаю тебя, мне тоже бывает тяжело с Ириной, — Яна Витальевна откинулась на спинку своего кресла и посмотрела в окно. Из окна её кабинета был виден школьный двор. — Но и ты пойми, что с Ириной тебе правда будет лучше. Она даст тебе достойное образование. Да и на твою защиту, я уверена, она всегда встанет. Наверное, только после того как раз сто изнасилует и унизит. — Саша, давай я дам тебе свой номер, в случае чего позвонишь или напишешь. Я всегда отвечу. — У меня нет мобильного. — Даже так, — она, казалось, была удивлена. — Я думала он у тебя был. — Раньше да, — вздыхаю и одновременно с моим вздохом звенит звонок на урок. — Яна Витальевна, я могу идти? — Встаю и смотрю на двери. — Ирине Валерьевне не понравится если я опоздаю. — И всё же дисциплина — это главное, — улыбается Османова и тоже встаёт. — Пошли, провожу тебя. — Совсем не обязательно. — Чтоб никаких потом претензий не было, — она подошла ко мне и положила руку мне на плечо. — Я скажу, что задержалась ты не по своей воли и об этом не доложат Ирине. Пошли. Так мы и шли на историю. Рука завуча всю дорогу лежала на моём плече. Это было и странно, и вроде даже в какой-то степени и приятно. Мы вошли в класс и все при виде завуча встали. Яна Витальевна подтолкнула меня в сторону парт и сообщила историчке что я опоздала по её вине и что всё хорошо. Она ушла, а я села за парту всё ещё сжимая в руках шоколадный батончик. Следующая перемена должна быть большая и я не рискую его съесть. Боюсь, что директриса поймёт. Даже не знаю, накажет ли за это или нет, но рисковать не хочется. На большой перемене я с замиранием сердца пошла к директрисе. Глядя себе под ноги, я как могла медлила, не хотела идти, всё пыталась оттянуть этот момент, но директриса словно почувствовала моё состояние и решила сама прийти за мной, мы встретились на лестнице, я спускалась, а она поднималась и увидев меня поманила к себе пальцем. — Что такая «убитая»? — Даже стоя на две ступеньки ниже меня она всё равно была выше. — Звездинская, ты же так сильно хотела в школу. — Губы у меня уже дрожат, мне сложно выносить этот её издевательский тон. — Ты ещё заплачь. — Она крепко сжала моё правое запястье и потянула за собой. С ней идти медленно не получалось, она шла быстро и решительно и мне приходилось едва ли не бежать за ней. Оказавшись уже в её кабинете меня забила такая жесткая паника. Я заметалась по кабинету, меня трясло, а слёзы уже бежали по щекам. Я не хотела этого. Я ничего не хотела. От страха я едва не теряла сознание. — Ну и что же ты, милая? Иди ко мне, приласкаю. Забившись в пустом углу, съезжаю по стенке вниз и сжимаюсь в комок. Слёзы бегут и остановить их я не могу. Мне слишком страшно. В голове даже проскальзывает мысль что лучше было бы жить мне с Османовой. Вот она приятная женщина и точно не обидит. В отличии от этой. Успенских подошла ко мне и опустилась на корточки глядя на меня. Она не выглядела злой, видимо сдерживается. — Ну и что это, милая? К чему весь этот спектакль? Не отвечаю, мне настолько страшно что я просто даже ответить не в состоянии. Прячу от неё лицо. Мне даже смотреть на неё страшно. Надо как-то дотянуть до конца большой перемены. Не представляю как я полчаса выдержу. — Иди сюда, милая, — меня хватают за запястья и рывком ставят на ноги, и я оказываюсь в объятиях директрисы. Женщина берёт меня на руки и несёт в сторону своего стола. Вся сжимаюсь в её руках, она сейчас меня изнасилует. Нет, не хочу! Успенских садится в свой кресло и усаживает меня себе на колени крепко обняв. — Из-за чего такая истерика? А она словно не знает! Пытаюсь слезть с её колен, но директриса не позволяет и перехватывает меня как маленького ребёнка, только сильнее прижав к себе. — Тише, — шепчет она мне в макушку словно там есть уши и целует меня в висок. — Тише. Пытаюсь схватиться за стол чтоб с его помощью слезть с её колен, видя это Успенских отъезжает на кресле подальше от стола. — И куда же ты собралась? — Она хватает меня за руки и несколько секунд смотрит на мою забинтованную руку. Всё внутри сжимается в ужасе, почему она так долго смотрит? Что она задумала? — Не надо, — пропищала я. — Не надо пожалуйста. — Ш-ш-ш, — утыкаюсь заплаканным лицом ей в шею. Я уже просто не знаю, что делать. Почему она меня держит? Почему она просто не оставит меня в покое? — Отпустите меня, — с трудом выдаю. — Пожалуйста. — И куда же я тебя такую маленькую отпущу? — Она принялась гладить меня по голове. — Ты же никому не нужна. У тебя никого и нет кроме меня. Я единственная твоя защита и опора. Вздрагиваю, когда её рука с моей головы опускается на спину. Она запускает руку мне под футболку и начинает гладить по голой спине. Пальцы касаются застёжки лифчика. — Нет! — Пытаюсь отстраниться от неё, но Успенских не позволяет. — Ш-ш-ш. Не придумав ничего иного, кусаю её в шею. Как мне казалось, я жестко впилась в неё зубами, вот только директриса только вздрогнула и на этом всё. — И что же ты делаешь, милая? — Голос прозвучал угрожающе. Схватив меня за шкирку, она отстранила меня от себя. — Зубки решила мне показать, да? Она жестоко улыбнулась и от этой улыбки меня парализовало от страха. Когда-то я слышала о таком, но не особо верила в это и вот парализующий страх настал у меня. И тут раздался стук в дверь и дверь открылась. Поворачиваю голову, туда не веря, что всё это время дверь была не заперта. Директриса видимо с моей истерикой забыла запереть дверь. — А у вас что не день, то драма, — завуч вошла в кабинет и закрыла дверь. — Ирин, ну я же просила быть помягче с Сашей. Что она вся в слезах и красная сидит? — Да вот, истерика началась, — чувствую, как она ослабила хватку и слезаю с её колен на ватных ногах, направляясь к завучу в сторону двери. — Не хочет быть послушной девочкой. — И тут тон резко стал грубым. — Звездинская, ты куда?! Вздрагиваю от этого крика и выбегаю из кабинета, как же хорошо, что Османова даже не остановила меня. Вся в слезах, вижу что раздевалка закрыта и бегу в сторону туалета. Там и прячусь в средней кабинке. Опустившись на унитаз, обнимаю сама себя за плечи и просто тихо рыдаю. Меня всю трясёт. Слышу, как в туалет входят несколько людей. Они о чём-то говорят, кто-то заходит в соседние кабинки. Я же зажимаю себе рот ладонью чтоб меня не услышали. Кто-то ещё вошёл, что-то обсуждают. А после вошла Настя. Я сразу узнала её голос, она с кем-то говорила, должно быть с той девчонкой. — Я не понимаю как директриса не побрезговала взять себе это жалкое ничтожество, — даже гадать не надо про кого именно она. — Что ты к ней так пристала, — слышу второй голос. — Не всем везёт с родителями как тебе. — Да меня просто перекашивает от того, что она ходит со мной в одну школу, — она стоит слишком близко. Мне даже кажется, что она откроет дверь кабинки и увидит меня. — Матери не нравится. Она даже к директрисе приходила и требовала, чтоб это дерьмо отсюда выгнали. — И что директриса? — Представляешь, заткнула мою мать. Мать даже сказала, что Успенских её культурно послала. Как бы без мата, но посыл был таков. — Ну так отстаньте от неё. Неужели твоя мать думает, что в нашей школе нет никого больше из неблагополучной семьи? Есть разумеется. У меня в классе таких трое и ничего. Ответ Насти я не услышала, они вышли из туалета, а спустя минуту прозвенел звонок. Постепенно из туалета все ушли, и я осталась одна. Вот только одной я была недолго. Распахнулась дверь и слышу стук каблуков. Вся сжимаюсь понимаю, что это кто-то из сотрудников, но по шагам это не директриса. — Саша, ты тут? — Слышу голос завуча. — Саша, я одна. Ты тут? Слышу стук каблуков, она приблизилась к кабинкам и видимо стала заглядывать под них. — Саша, — дверь кабинки дёрнулась. — Открой дверь. Прячу лицо в ладони тяжело вздохнув. — Саша, открой, всё хорошо, я одна, Ирина у себя в кабинете, — она ждёт что я отвечу, но я молчу. — Саша, открой дверь. — Я не хочу жить с ней, — тихо говорю. — Я её боюсь. — Я понимаю, что тебе страшно и что с Ириной тяжело, — говорила завуч спокойно. — Давай ты откроешь дверь, и мы пойдём в мой кабинет. Я налью тебе чая. Посидишь со мной и расскажешь. — Пожалуйста, оставьте меня одну. Я хочу побыть одной. — Хорошо, я оставлю тебя одну. Но, Саша, ты же понимаешь, что не сможешь долго тут сидеть. Просидишь больше и за тобой уже сама Ирина придёт. Она и так хотела пойти за тобой, когда ты сбежала, но я не дала. Сказала, что лучше уж я тебя найду. Вытерев слёзы, встаю и отодвинув шпингалет выхожу из кабинки. Яна Витальевна тут же меня обнимает, крепко прижав к своей груди и гладит по голове. Через секунду она отстраняется и нахмурившись прикасается к моему лбу ладонью, а после и вовсе губами. — Ты вся горишь, Саша, — взяв меня за руку она вывела меня из туалета и повела на второй этаж в свой кабинет. — Медика сегодня нет так что температуру не померить, но Ирине сказать надо. — Можно ей вообще ничего не говорить? — Саша, котёнок, ты как себе это представляешь? Она же бушевать будет. Ей обязательно надо сообщить. Хоть тебе этого и не хочется. Но я сообщу ей позже. Сейчас просто успокойся и давай поговорим. Я думаю, что тебе надо с кем-то поговорить. Чтоб стало легче. — Мне кажется, что она убьёт меня. В один момент. — Почему ты так думаешь, котёнок? За своим состоянием я даже как-то и не обращаю внимание, что завуч стала меня как-то называть. Но от неё это всё равно звучит тепло и приятно. Она ещё и села рядом и взяла меня за руку. Смотрю на её мягкую руку. Османова поглаживает большим пальцем мои костяшки. Это даже приятно. — Котёночек? — Ирина Валерьевна меня избивает, — указываю на губы. — Она сегодня разбила мне губы. В машине. Дома она меня бьёт. Да она постоянно меня бьёт. Постоянно применяет ко мне силу. Османова хмурится, а я хочу, чтоб она не прекращала поглаживать мои костяшки. — Она оскорбляет моих родителей. Постоянно говорит гадости. — И всё же, давай я поговорю с ней? Ирина может меня послушать. — А вы хуже не сделаете? — Почему меня не взяла она? Османова куда приятней. Куда лучше. Лучше бы я и правда осталась с ней. Она и от директрисы защитит. Да и с ней я себя чувствую куда спокойней. — Потому что я так понимаю мне у неё жить и жить. — Я думаю всё будет хорошо, котёнок, — она протянула вторую руку к моему лицу и погладила пальцами меня по щеке. Как же приятно. Я даже глаза закрыла от удовольствия и прижалась щекой к её пальцам. — Ты очень горячая. Тебе надо всё же померить температуру и домой. В таком состоянии учиться не надо. — Яна Витальевна, не отдавайте меня Ирине Валерьевне, — смотрю на неё с такой болью во взгляде что завуч пододвигается ближе и обнимает меня. — Пожалуйста. Я у неё не выживу. Она меня просто забьёт до смерти. Я её ужасно боюсь. — Котёнок, я бы с радостью тебя приютила, забрала бы к себе, но ты живёшь с Ириной, и она несёт за тебя ответственность. И ей надо сказать, что у тебя температура. — Нет, — хватаюсь на неё и прижимаюсь к ней. — Пожалуйста, она же не поверит. Не надо. — Тише, тише, котёнок, — она стала гладить меня по голове. — Всё хорошо. Давай сделаем так. Ты сейчас останешься у меня в кабинете, а я пойду к Ирине и поговорю с ней. Обещаю, она не накажет тебя. Всё будет хорошо. Мягко освободившись, она встала и вышла из кабинета. Слышу, как проворачивается в замке ключ. От этого стало ещё страшно. Зачем она меня заперла? Она думает, что я сбегу? Конечно, у меня были мысли сбежать, но сейчас мне страшно. Вскочив на ноги, дёргаю за дверную ручку хоть и понимаю, что это бесполезно. В панике начинаю метаться по кабинету и остановившись у окна решаюсь рискнуть. Открыв окно встаю на подоконник и выглядываю на улицу. Конечно, высоко, но всё же это второй этаж, не разобьюсь. Несколько секунд просто стою и думаю, как прыгать. Либо сесть на подоконник и спрыгнуть, либо повиснуть на нём. Голова даже закружилась от такого вида, держась за оконную раму сажусь на подоконник и спрыгнула. Секунда полёта и резкая боль в ногах да такая сильная что, вскрикнув я упала на асфальт. Ноги горели, но страх перед директрисой был сильнее и через силу я смогла встать, держась за стену. Хромая на обе ноги выхожу за территорию школы. На улице слишком холодно, но холод даже хорошо, благодаря ему боль в ногах стала проходить. Осталось только решить куда идти. Дома у меня нет, да и скорей всего именно там меня и будут искать. Обходя территорию школы вдоль забора, я решила спрятаться пока во дворах. Может где-то окажется открытый подъезд, и я там пересижу некоторое время. При каждом шаге боль отдавала в позвоночник. У меня даже зародились страшные мысли что своим падением я травмировала спину и внутренние органы. Двор за школой был пустым, но один из подъездов привлёк моё внимание, домофон был открыт, и я решила, что это знак. Даже вселенная мне помогает, не хочет, чтоб я жила у Успенских. Вот он, мой шанс согреться и на время спрятаться. Пока, естественно, меня не выгонят жильцы. Зайдя в подъезд дверь я не закрыла, может кто-то «скорую» ждёт. Долго находиться в подъезде я не смогла. Я буквально чувствовала, как сгораю изнутри. Это было весьма странно при учете того, что я вообще раздетая. Ещё в куртке я могла бы расстегнуться или снять её, но в футболке нет. Стоять было тоже тяжело и пробыв там ещё немного я решила выйти на улицу. Стало кажется только хуже. С трудом передвигая ноги я брела в самую глубь. Даже не знаю ищет ли меня директриса или нет, надеюсь, что нет. Силы подходили к концу, и я присела на забор. Обхватив голову руками, смотрю себе под ноги. Я уже жалею, что сбежала. Вот только вспомнив всё отношения директрисы к себе, всё сожаление тут же проходит. Лучше относиться ко мне она не станет. Ничего не будет хорошо. Единственный кто ко мне хорошо относится это только Османова. Ну почему не она? Почему директриса? Почему такое чудовище имеет такую власть? Это несправедливо. Лучше не становится, но и сидеть на месте нельзя. На улице минусовая погода, но холода я не чувствую совсем. Либо это симптом болезни, либо у меня обморожение и заснув я просто не проснусь. А спать хочется и весьма сильно. Либо у меня начались проблемы со зрением, либо на улице стало темней. А может мне настолько плохо что я даже не понимаю, как пролетает время? Это вполне возможно. Так я и шла куда-то то и дела останавливаясь чтоб посидеть. Ходьба тратила слишком много сил. Но всё равно надо куда-то зайти и там посидеть. Остановка не подойдёт, вдруг директриса мимо на машине проезжать будет и увидит? Надо в какой-то магазин зайти. Выйдя из очередного двора, я увидела более-менее знакомую улицу и пошла в сторону «Звездного». Конечно, магазин из недешевых, но там можно побыть некоторое время в тепле. Вот только посидеть там негде. Главное сознание не потерять. Я прям чувствую, что на грани. Надо срочно сесть. А ещё, как назло, по этой улице вообще не было никаких скамеек и мне пришлось пробираться через мокрую листву к забору у дороги. Он был слишком высокий, а сил запрыгнуть на него у меня уже не было, и я просто облокотилась. Ещё и голова заболела. Просто зашибись. Закрываю глаза. Мне даже как-то уже плевать, даже если она проедет мимо, она же не остановится, тут стоянка вроде как запрещена. Хотя машин не так уж и много. Тело слабеет, и я уже сомневаюсь, что смогу идти дальше. Даже начинаю подумывать, а не опустится ли мне на эту листву. Во рту появляется кислый вкус, и я отплёвываюсь и оттолкнувшись от забора пошатываюсь едва не упав. В глазах на секунду темнеет, но потом проясняется. Надеюсь, я не умру или хотя бы не попадусь какой-нибудь извращенке. Ну или всё же дойти до остановки и там побыть? До «Звёздного» скорей всего не дойду. Как же хреново. Хочется лечь и лежать не вставая. А может ничего бы и не было бы? Узнав, что у меня температура директриса бы привезла бы меня к себе и стала лечить? Ну или не поверила бы. В это больше верится. Так ещё бы избила за укус. Да и за побег меня явно изобьют. Иду, а ноги заплетаются и в следующую секунду я тяжело падаю на асфальте. Сил встать нет, но надо. Не хочу, чтоб меня кто-то из школы увидел и по школе пустил слух что я алкашка. Слёзы обиды текут по щекам. Почему меня вечно сравнивают с родителями? Это не честно. И Настя это. столько лет дружили, но отвернуться от меня надо было именно сейчас. Оглядываюсь, но людей нет и пытаюсь встать. Меня трясёт. Футболка и джинсы испачканы. Надо подняться. Остановка недалеко, но в таком состоянии я, наверное, до неё буду пилить целую вечность. С трудом нахожу в себе силы встать на четвереньки. Ничего не вижу. В глазах появились мошки, а после наступила тьма, но я всё ещё в сознании. Меня трясёт, мне горячо, и я чувствую мокрый асфальт. Надо вставать. Не знаю, как встала, но такое чувство что мне помогли. Просто в один момент я оказалась вдруг на ногах. Словно пьяная иду к заветной остановке. Как же тяжело. Можно ли потерять сознание на секунду? В глазах снова темнеет и я уже на остановке сажусь на влажную деревянную скамейку. — Господи, — возмущается какая-то старуха и отодвигается от меня подальше. — Всякий сброд. Закрываю глаза и облокачиваюсь спиной на стенку сзади. — Пьяная что ли?! — Продолжает вонять бабка. — Такая молодая, а уже алкашка. Фу! Пусть она заткнётся. Уже просто бесит. — И не стыдно! О детях будущих подумай. Уродами да инвалидами родятся. А может ты ещё и наркоманка? — Завали! — Вдруг неожиданно для самой себя закричала я да так громко что сама испугалась. — Заебала! Отъебись от меня, сука старая! Бабка открыла рот в немом ужасе. Наверное, её никто никогда не затыкал. Что ж, я буду первая. — Хамка! — Завизжала бабка, но тут на остановке остановился автобус, и она поспешила к нему. Закрываю глаза. Надо отдохнуть и добраться до магазина. Эта ругать со старой сволочью отняла слишком много сил. Не знаю сколько так лежала, но не хватало только заболеть ещё больше. Надо вставать и идти дальше. В ТЦ больше не хочу, не хватало ещё столкнуться с Агатой, если её конечно не заперли в психушке. Встаю, чувствуя сильную слабость во всём теле. Ног не чувствую, даже не чувствую, как переставляю их. А может всё же стоило идти в сторону своего бывшего дома? — Боже, Саша, вот ты где! — Поворачиваю голову. Мне настолько плохо что я даже не вздрогнула от неожиданности. — Мы тебя обыскались. — Мне на плечи что-то накидывают, а в поле зрения появляется Османова. — Это просто чудо что я нашла тебя. Мне кажется, если бы меня нашла Успенских, я бы не испугалась. Вот настолько мне плохо. — Пошли в машину, — взяв меня за плечи Османова аккуратно повела меня в сторону своей серебристой машины. Я даже марку не разглядела, когда меня усадили на переднее сидение. — Не отдавайте меня директрисе, — говорю, когда завуч садится за руль. На руле вижу значок Мерседеса. — Пожалуйста. — Саша, ты выглядишь ужасно, о чём ты думала, выпрыгивая из окна? Ты сильно пострадала? — Куда вы меня везёте? — Глаза сами собой закрываются. — А ты как думаешь? — В школу не поеду. Мне нельзя туда. Она же меня убьёт. Пожалуйста, Яна Витальевна. Она не ответила, но, когда я в следующий раз открыла глаза мы были не у школы, а у пятиэтажки. Османова выскочила из машины и помогла мне выбраться. — Где мы? — Я привезла тебя к себе домой раз не хочешь в школу, — сказала завуч и повела меня к первому подъезду. — Я буду жить с вами? — С надеждой в голосе спрашиваю, когда мы входим в подъезд и почти сразу спотыкаюсь об ступеньку едва не падая. — Осторожно, — Османова придерживает меня за талию, а после видимо решив, что так ей будет проще тащит к себе на пятый этаж. Я думала умру. Слишком высоко. Слишком много ступенек. Я даже не всегда чувствовала, как передвигала ногами. У меня вообще очень часто темнело в глазах. Последний раз потемнело где-то на четвёртом этаже и вот я уже лежу у неё на диване и Османова снимает с моих ног кеды. — Сейчас градусник принесу. Она куда-то уходит, а я удобней устраиваю голову на подушке. Наверное, я заснула, не знаю. Просто слышу голос завуча. Она кому-то что-то говорит. Приоткрываю глаза, но голову оторвать от подушки не могу. Понимаю ещё что меня укрыли пледом. — У неё высокая температура, — говорит Османова, я не вижу её, но слышу её голос. — Может «скорую» вызвать? — Я сама решу, что и как, — раздался второй голос. — Мама? — Спрашиваю так и не оторвав голову от подушки, когда в поле моего зрения появился чёрный силуэт. — Мама, мама, — раздался насмешливый голос и с меня стянули плед. — Ну что, милая, поехали домой. Мне так плохо что я просто ничего не понимаю. Чувствую только как меня взяли на руки. Обнимаю её за шею и обхватываю ногами за талию. Меня куда-то понесли. Закрываю глаза уткнувшись лицом в шею. Как же плохо. Зачем меня разбудили? Лучше бы дальше спала. Как же было легче во сне. Я хотя бы не чувствовала того паршивого состояния, а вскоре глаза стали сами собой закрываться, и я провалилась в болезненный сон. Открываю глаза и вижу что-то синее. Всё плывёт, я пытаюсь оторвать голову от подушки, но не могу. А меня тем временем переворачивают на бок, и я дёргаюсь, почувствовав боль в ягодице. — Нет, никакой больницы, — слышу голос, но даже понять не могу чей он. — Но в таком состоянии лучше показаться врачу, — слышу мужской голос. — Где мне подписать отказ? — Здесь. Тогда подпишите о согласии вызова педиатра на дом. Педиатр придёт в течении дня. — Дня? — Произношу сама себя, не слыша и смотрю в окно, а там темнота. — Дня? — Обтирайте водой и разденьте до нижнего белья, — продолжает мужчина. — Ей перегреваться нельзя. — Дня? — Повторяю и пытаюсь сесть, но чья-то рука укладывает меня обратно. — Дня? Потом я вроде как моргнула, а меня начинают обтирать чем-то ледяным. Застонав, пытаюсь вырваться, но сил нет. — И ты ещё в таком состоянии надеешься вырваться? — Слышу спокойный голос над головой. — Очень глупо было так ко мне рваться чтоб взять и спрыгнуть со второго этажа. Ты могла сломать себе ноги. Закрываю глаза и крепко сжимаю зубы, пока меня протирают. Как же это ужасно. Мне сразу становится холодно, но через некоторое время снова жарко. Но спустя некоторое время всё же становится немного легче. — Спи, подождём педиатра. Пить хочешь? Качаю головой и пытаюсь натянуть на себя одеяло, но с меня его тут же сдёргивают. — Нет, милая, никакого тебе пока одеяла, — одеяло безжалостно сдёргивают, и я вжимаюсь в матрас. — У тебя весьма высокая температура. «Скорая» сбила её, но это не значит, что можно дальше себя нагревать. И вот вроде бы прошло совсем ничего, а за окном уже день и меня осматривает какая-то женщина. Я с трудом сижу. Меня держат за плечи не позволяя упасть. Мне открывают рот и светят туда фонариком телефона. Я же ужасно хочу лечь в кровать. Хочу полежать. Укрыться одеялом. — Я выпишу антибиотики, — слышу незнакомый голос. — Конечно зря вы отказались от госпитализации. Больше поите её и сходите в аптеку за этими препаратами. И вот меня наконец-то укладывают в кровать, но почти сразу переворачивают на живот и стягивают трусы. Недовольно мычу, когда чувствую, как что-то маленькое и холодное проникает мне в зад и весьма глубоко. — Смотри не кончи, милая, — слышу насмешливый голос. — Сейчас ещё укол поставлю. — Обнимите меня. — Нет, милая, не заслужила. Вскрикиваю в подушку, когда игла глубоко входит мне в ягодицу. — Ну а теперь можешь и баиньки, — игла выходит из меня, но трусы обратно не натягивают. — Хотя ты и так весь день спишь. Я и правда спала. Даже не знаю сколько так прошло дней или часов. Помню только, что просыпалась каждый раз, когда мне в зад пихали что-то маленькое и холодное, а после укол. — Не надо, — шепчу и пытаюсь перевернуться лишь бы не ставили укол. — Не хочу. — Да ладно?! — Раздался хохот. — А я думала ты прям кайфуешь. Сейчас тебе ещё морс принесу. Пить будешь. А потом меня прям поили морсом. Он был вкусным, но пить мне всё равно не хотелось. — Может мне тебя к себе в постель забрать? — Женщина сидела на кровати и усадив меня заставила облокотиться на себя. Качаю головой. Не хочу с ней. Не хочу! — Не хочу с вами. — Да? Тебе смотрю легче стало, милая. А ты помнишь, как меня «мамой» назвала? Нет, и какое же это счастье. Я бы себя не простила. Называть так эту женщины выше моих сил. — Ладно, милая, — она, придерживая меня за плечи встаёт и укладывает меня. — Твоя болезнь вынуждает меня торчать дома. — Она касается пальцами моей щеки. — Наверное тебе станет легче, но я даже никого не вожу чтоб трахать. — Усмехнувшись она идёт к двери. — Если понадобится что-то, кричи. Дверь не закрываю. Я засыпаю, а после просыпаюсь от звука грома. За окном прям гремит, а молния освещает всю комнату яркой вспышкой. Нижнее бельё полностью промокло от пота. Мне было плохо. Голова болела и меня даже мутило. Капли пота стекали по моему телу, а я прям чувствовала, как горю изнутри. Полыхаю. Словно от третьего лица я сажусь и встав, не чувствуя своего тела куда-то иду. Снова гром и я подскакиваю на ходу. Иду и бьюсь об все стены. Верчу головой ничего не понимая. Я не понимаю куда иду и зачем. Не понимаю, что буду делать. Я просто иду куда глаза глядят. За окном гремит, а я ударяюсь об дверной косяк. Тяжело дышу. Как же плохо. Оказавшись в какой-то комнате, оглядываюсь не понимая, что это за комната. Рукой задеваю что-то и это что-то падает на пол и разбивается. За окном сверкает молния и освещает комнату. Вот только даже спустя секунду комната всё ещё светлая. Оборачиваюсь и вижу её. — Милая? — Она шагнула ко мне и мягко взяла меня за руку. — Что с тобой? — Моя мама делает тыквенный пирог хоть у меня никогда не было никакого брата и тем более не было кабачка. — Хорошо, — кивает она и наклонившись ко мне прикасается губами к моему лбу. — А какой рукой торт без майонеза? Мне нужна горчица. — Хорошо, милая, — кивает она и ведёт меня за собой. — Моя морковь — это дыня. Я ненавижу картошку, я ненавижу всё что растёт на небе. — Я поняла тебя, — она завела меня в очередную бесконечную комнату и уложила на кровать. — А сейчас я померю тебе температуру. — Там корова за окном, — даже не смотрю на окно. Смотрю только на неё. — Не дёргайся, милая, — она суёт мне градусник и придерживает мне руку. — Моя сестра оседлала карпа. Она там. В вашей ванне. Плавает в унитазе. Её надо смыть. — Хорошо, но для начала померим температуру. И тут я начинаю плакать. — Я хочу домой, — отворачиваюсь от неё. — Домой. Она забирает градусник и выходит из комнаты. Я же, схватив одеяло укутываюсь в него с головой. — Нет, милая, — с меня срывают одеяло. — Пока нет. — Что вы делаете? Я не хочу эвтаназию. Игла вошла мне в зад. Вздрагиваю и захныкав, жду пока она прекратит вводить препарат. — Сейчас полегчает, — она ложится рядом и притянув меня к себе начинает гладить по голове. — Что с тобой, милая? Утыкаюсь лицом ей в шею и тяжело вздыхаю. — Я хочу домой, — вытираю слёзы об её шею, чувствуя как женщина гладит меня по голове. — Я не хочу с вами. Вы меня убьёте. Мои родители меня ждут. Они обещали исправиться. Она слушает меня и продолжает гладить по голове. Я даже прижимаюсь к ней сильнее. Слышу, как женщина усмехается и перевернувшись на спину укладывает меня себе на грудь. — Возьмите меня, — поднимаю голову и смотрю на неё. — Прямо сейчас. — Куда? — По коже бегут мурашки, когда она проводит ногтями по моей спине. — Сюда, — сажусь и схватив её за руку прикладываю её к своей заднице. — Хорошо, — схватив меня за талию женщина уложила меня на кровать. — Сейчас. Подожди тока. Она вышла из комнаты, а я, уже схватив подушку ложусь на неё животом в ожидании. Свет включается, и я жмурюсь. — Даже так, — усмехается она. — Ну что ж. — Ой! — Вздрагиваю, когда игла вошла в зад. — За что? — Это успокоительное, — игла выходит и тут же вторую ягодицу пронзает боль. — А это снотворное. Отдыхай, милая. — Это подло, — мычу и из-под меня вытаскивают подушку. — Ага, — она ложится и притягивает меня к себе крепко обняв. — Спи, милая. Глаза закрываются, и я утыкаюсь лицом ей в грудь. — Я вам не «милая», — чувствую, как падаю. — Да? А кто же ты тогда? — Она проводит рукой по моим волосам и целует меня в лоб. — Маме лучше знать, как называть.