The Star Splitter

Драко позволяет нескольким дням пройти в таком ритме: он водит Гарри по Мэнору, устраивая экскурсии, приучая его к эльфам и позволяя почувствовать себя с ними комфортно, выясняя, какие у мальчика любимые блюда, цвета, игрушки и игры. Мир за пределами Мэнора полагает, что он всё ещё на задании, поэтому единственная неожиданная корреспонденция приходит от Тедди — обычное письмо из школы, которое, как убежден Драко, крестник дублирует для всех взрослых в своей жизни. Письмо напоминает Драко о летних планах Тедди отправиться в путешествие с двумя Уизли, чтобы обучаться разрушению проклятий. Это, в свою очередь, напоминает ему о прошлом лете, когда Тедди присоединился к Драко в нескольких поездках в Штаб Ордена Косы. Тедди тогда горел желанием вступить в их ряды, совершенно очарованный директором Ордена Сэнди Абрамс, Джеком, Челси, коллегой-агентом Нитьей и остальными сослуживцами Драко. А потом его оставили в компании Захарии Смита, угрюмого Старшего секретаря Ордена. Что бы там ни наговорил Захария, это начисто отбило у Тедди всякий энтузиазм идти по стопам старшего кузена. И хотя Драко тогда отчитал Захарию за это, втайне он испытал легкое облегчение. Он бы никогда не сказал Тедди, что тому не стоит путешествовать во времени — никогда не сказал бы ему не делать того, чего тот действительно хочет, — но он не знал, как объяснить это одиночество. То, как эта работа направляет твою жизнь по определенному курсу, с которого ты уже не знаешь, как свернуть, как она лишает тебя некоторых возможностей. Он не мог объяснить это чувство беспокойства, непрекращающееся тиканье в голове, даже когда рядом нет часов, чувство неприкаянности, которое преследует повсюду. Как можно предостеречь от этого пятнадцатилетнего подростка? Особенно когда сам любишь свою работу и принимаешь все эти проблемы как цену за то, для чего всегда был предназначен. Захарии это как-то удалось, и Драко всегда будет немного благодарен ему за это. Помимо Тедди, приходит ожидаемая почта от Блейза. Сначала колкости: «Маленький Поттер уже уехал?», а затем, конечно же, легкие насмешки. А потом он прислал стопку красивых, совершенно новых детских книг с запиской: «Уверен, ему уже наскучили твои нудные древние сказки; ему ведь не обязательно слушать про каждое созвездие, знаешь ли?» Гарри эти книги обожает, и Драко читает их ему каждый вечер, сглатывая ком в горле и отчаиваясь — уже не в первый раз — от мысли, почему он не мог влюбиться в Блейза Забини. В того, кто, каким бы сомнительным типом ни казался, всегда прикрыл бы ему спину. Это мирные дни, медленные, но не обязательно тихие, учитывая эльфов и их неугомонную, чудесную энергию. Некогда тихие, запуганные, сливающиеся с фоном, теперь они населяют Малфой-мэнор всецело, громко и гордо. Гарри обожает их, а они в ответ бесконечно добры к нему, и Драко отписал бы Мэнор им уже только за одно это Дарнер заполняет гардероб Гарри постоянным потоком мантий, брюк, шорт, рубашек, ботинок и носков — своей собственной одежды, чтобы играть, спать, рисовать, летать или кататься верхом. Однажды Драко находит Гарри стоящим перед полным гардеробом точно так же, как он стоял перед холодильником у Дурслей. Только теперь он протягивает руку, пробегая пальцами по разным оттенкам синего, зеленого, красного, фиолетового и розового, из которых состоит его одежда. Одежда, сделанная для него и только для него, которая сидит идеально. Вытянув синий комплект мантии с бледно-желтым Орионом, мерцающим на воротнике, он поворачивается к игрушечному дракону Ориону и спрашивает: — Что думаешь? Драко приходится отступить на мгновение, прижав кулак ко рту, немного ошеломленному приливом любви и желания защитить. Он думает о словах Джека про то, что Тисовая улица того стоила ради всего, кем стал Поттер, и качает головой, отгоняя вспыхнувшую ярость. То того не стоило, Драко знает это глубоко, до мозга костей. Но это — стоит. Ещё многое предстоит решить, но Драко использует созданное им время, чтобы начать разбираться с проблемами. У него есть идеи насчет обучения, по крайней мере, на ближайшее время; идеи насчет сохранения тайны, насчет безопасности. Одежда, еда, квиддич, целительство — планирование всего этого помогает Драко смириться с фактом, что это не Тедди, приехавший на выходные, и не Айрис с Циннией, заглянувшие на полдня. Гарри будет расти здесь, Драко будет его воспитывать. И хотя настойчивый внутренний голос, который теперь звучит очень похоже на голос Джека, продолжает твердить, что он совершенно не пригоден для воспитания кого-то сложнее комнатного растения, он знает, что другого выбора нет. Он не может верить, что кто-то другой не отправит Гарри обратно. Он единственный знакомый ему человек, который сделает всё, абсолютно всё, чтобы предотвратить это. А значит, он должен быть пригодным. И первый шаг к этому — наконец уладить свой статус в Ордене и замести следы так хорошо, как только сможет. Воодушевленный книгами, Драко снова приглашает Блейза. Тот поначалу кажется настороженным — вероятно, верно предсказывая, что его скоро попросят посидеть с ребенком, а то и чего похуже, — но приветствует Гарри со всем тем обаянием и дружелюбием, что были у Джека, и даже больше. — Это Орион, — говорит Гарри, показывая Блейзу своего дракона. Драко распирает от гордости — ещё пару дней назад Гарри не проявил бы инициативу, — и он яростно любит Блейза в тот момент, когда тот очень серьезно пожимает короткую, толстую лапу дракона. — Приветствую, Орион. Рад встрече. Интересное у тебя имя. — Он наклоняется немного заговорщически, его колени почти упираются в подбородок на низком детском стульчике. — Драко читает тебе лекции по астрономии? Если ты их ненавидишь, можешь мне сказать; он жуткий заучка, когда дело касается звезд, но тебе вовсе не обязательно им быть. — А кто такой заучка? — спрашивает Гарри, пока Драко закатывает глаза, вытягивая ноги, сидя на своем собственном маленьком стульчике. Блейз ухмыляется — с таким же успехом у него на висках могли бы прорезаться дьявольские рога, — но Гарри спешит вмешаться: — Если Драко заучка, то и я хочу быть заучкой. Драко чувствует, как у него горит лицо, а Блейз сияет от абсолютного восторга. — О боги, — говорит он со смешинкой в голосе, хотя явно адресует её Драко, немного сглаживая тон, чтобы снова обратиться к Гарри. — Какая преданность. Ты уверен? Кивок Гарри очень твердый, лицо решительное, он не сводит глаз с Драко. — Да, — говорит он со всем упрямством и уверенностью, в которых сквозят отголоски его будущего «я». Драко секунду смотрит на него в неверии, затем встает и обходит стол. — Гарри, — говорит он, странно нервничая. — Можно тебя обнять? Игнорируя ликование на лице Блейза и его бормотание про фотоаппарат, Драко сосредотачивается на Гарри, который тоже на мгновение выглядит нервным. Драко уже открывает рот, чтобы взять слова назад — и какой же он болван, что спрашивает, будто дети так устроены, только делает всё неловким и глупым, — когда Гарри спрыгивает со своего места, подбегает к нему и обхватывает руками талию Драко, уткнувшись лицом ему в живот. — О, — тихо выдыхает Драко под негромкое хихиканье Блейза. Он кладет ладони на спину Гарри, прижимает его к себе покрепче и на мгновение замирает в объятиях, чувствуя, как внутри всё трепещет от нежности. — Тебе понравился Блейз? — спрашивает он Гарри позже, заботливо подтыкая одеяло. Они поднимались через люк к телескопу — отчасти назло Блейзу (Драко сделает из Гарри заучку, если захочет, в этом нет никаких сомнений), а отчасти потому, что ночь наконец выдалась ясной. Прохладный воздух льнет к пижаме Гарри, и Драко проводит рукой по стеганому одеялу, накладывая легкие Согревающие чары на всякий случай. Гарри сонно кивает. — Ага. Он очень смешной. — Он определенно так о себе думает; он будет рад услышать, что ты с ним согласен. — Драко не убирает ладонь с одеяла, позволяя теплу немного успокоить его самого при мыслях о том, что принесет завтрашний день. — Завтра он побудет здесь с тобой, пока я схожу на работу. Я уйду ненадолго, но я лучше попрошу Блейза, чем буду отвлекать эльфов от их обязанностей. Ты не против? В ответ он получает несколько совиных, сонных морганий, но затем — медленный кивок. — А он поиграет со мной? — Уверен, что да. Попроси его сыграть во «Взрыв-кусачку»; он ужасно в неё играет и терпеть не может проигрывать. — Ладно. — Гарри, кажется, немного колеблется, его челюсть на мгновение напрягается, словно он сдерживает какую-то мысль. Драко, сама терпеливость, ждет, пока Гарри не спрашивает совсем тихим голосом: — Ты вернешься в прошлое? — Нет, — быстро отвечает Драко. — В будущее? — И туда тоже нет. Никаких больше путешествий во времени для меня, как я тебе и говорил; но именно поэтому мне нужно пойти на работу и сказать им об этом. — А тебе нравится путешествовать во времени? — спрашивает Гарри, и конец фразы тонет в зевке. Драко смотрит, как подрагивают его ресницы. Сегодня вечером они наблюдали за Персеем, и Драко рассказал Гарри историю об Андромеде на скале, о морском чудовище и спасении Персеем. «А он знал её?» — спросил тогда Гарри, и Драко покачал головой. «Не думаю. Мне кажется, он просто увидел, что она в беде, и захотел помочь». «Почему?» Драко тогда слегка усмехнулся, живо вспомнив недавнюю фазу Циннии, когда она вставляла это слово в каждый разговор. «Потому что он был героем, а герои спасают людей». Гарри тогда больше ничего не спросил, но, видимо, вопросы у него не закончились, а у Драко никогда не хватит духу прервать ни один из них. — Мне действительно нравится путешествовать во времени, — честно отвечает Драко. — Я буду скучать по тому, как часто это делал, если ты об этом спрашиваешь. Но то, что я больше не буду делать это по работе, не значит, что я не сделаю этого никогда. — Ты возьмешь меня с собой когда-нибудь, правда? — говорит Гарри, и за этим следует ещё один зевок, на этот раз гораздо более смущенный. — Я имею в виду... если ты захочешь. Драко улыбается ему, в последний раз похлопывая по теплому одеялу. — Когда-нибудь — да. Я хочу. И Гарри улыбается в ответ, наконец позволяя глазам проиграть битву со сном и закрыться. — Спасибо, Драко. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Гарри. Утро наступает слишком быстро. Облака на его обоях рассеиваются, маленькие кружащиеся солнца рассыпают розовые и золотые лучи по спальне. Драко смотрит, как свет окрашивает его кожу в бледно-персиковый цвет, пока он одевается; лучи путаются в его волосах, делают глаза ярче. Он собирается тщательно: чисто бреется, укладывает волосы с палочкой в руке, пока пряди не ложатся в аккуратную прическу — искусную и опрятную, подстриженную ровно настолько многослойно, чтобы казалось, будто он не потратил на это ни минуты. Он надевает изумрудные запонки, золотой перстень-печатка с изумрудом скользит на мизинец правой руки, остальные фамильные кольца украшают левую. Он проводит большим пальцем по кольцу матери: его собственный камень рождения и камень отца плотно прижаты друг к другу на переплетенных ободках желтого золота. Драко делает глубокий, успокаивающий вдох. Он задается вопросом, что бы она подумала о нем, о том, что он делает, чем рискует, — ведь она так гордилась его работой, всем, чего он достиг. Драко отчаянно хочет спросить её об этом, и ему приходится закрыть глаза, чтобы справиться с вызванной этой мыслью болью. Напоследок Драко надевает все свои часы — успокаивающий ритуал, который обычно приводит его нервы в порядок. Но сегодня от этого он лишь сильнее на взводе — он не может не думать: а вдруг это последний раз, когда ему нужны хоть какие-то из них? Он гадает, сколько из них придется сдать, и понимает, что готов сдать все, если на кону будет стоять полный разрыв с прошлым. К тому времени, как он спускается вниз, Блейз уже там — мирно болтает с Гарри, который всё ещё в пижаме с огромным энтузиазмом атакует тарелку с беконом и яичницей. Блейз поворачивается к Драко с набитыми щеками и улыбкой, и Драко беспомощно улыбается в ответ, лишь слегка мрачнея, когда Блейз присвистывает ему вслед. — Отлично выглядишь, Драко — ну-ка, покрутись, дорогой. — От... Отвяжись, — бросает Драко, хотя хихиканье Гарри подсказывает ему, что скрыть заминку не совсем удалось. — Доброе утро, Гарри. Вкусный завтрак? Гарри кивает, рот у него слишком набит, чтобы ответить, и Драко кивает, удовлетворенный. — Превосходно. Что ж, я должен... — Погоди, — говорит Блейз, поднимая руку. Драко бесконечно раздражен тем, что действительно ждет. — Сначала завтрак. Он взмахивает палочкой над столом, где пустая тарелка начинает наполняться точной копией завтрака Гарри. У самого Блейза, мерзавца этакого, на тарелке только почти доеденный грейпфрут рядом с, вероятно, уже третьей чашкой кофе. — Прошу прощения? — говорит Драко, не садясь, даже когда от запаха бекона у него текут слюнки. — Кто ты такой, чтобы диктовать мне пищевые привычки? — Твоя нянька, — заявляет Блейз и направляет палочку на ближайший к Драко стул, заставляя тот подталкивать его под колени, пока он не садится с очень выразительным закатыванием глаз. — Это называется «подавать хороший пример». Ворча, Драко со злостью натыкает кусок бекона на вилку и, к несчастью, оказывается с набитым ртом, когда Гарри подает голос: — Блейз сказал, что если я очищу тарелку, то смогу попробовать кофе! — Блейз... — Не говори с набитым ртом, — ухмыляется Блейз поверх своей дымящейся, только что вновь наполненной кружки. Драко жует достаточно долго, чтобы успеть вытянуть из Блейза обещание, что никакого кофе Гарри не получит, хотя Гарри удается договориться на компромисс в виде кофейного мороженого. Драко мог бы возмутиться — и у него найдется что сказать о влиянии Блейза, ведущем к изрядной доле дерзости, — но видеть, как Гарри вот так раскрывается, невероятно отрадно, и он наслаждается этим на протяжении всей трапезы. Именно это придает ему сил доесть всё до крошки, а затем встать, набрав в грудь побольше воздуха. К его раздражению, Блейз тоже встает и притворяется, что приглаживает несуществующий вихор, отряхивая плечи мантии Драко, пока тот не отбивает его руки. — Всё в порядке? — тихо спрашивает он, и когда Драко коротко кивает, добавляет пониженным голосом: — План есть? — Разумеется, — бормочет Драко. — Хороший? — Хорош, насколько это возможно. — А если не сработает? — Мельбурн, — шепчет Драко, кивая головой в сторону Гарри. — Или Канада — в Виктории есть скрытое поместье, Астория там Хранитель Тайны. Избегай континента, особенно Швейцарии; они сразу же проверят отца. Глаза Блейза сужаются, на лице ясно читается: ты серьезно? Это, конечно, огромная просьба, с которой он не мог бы обратиться к другим их друзьям, у которых есть дети и которые уже пустили корни. Но затем он кивает, как Драко и ожидал; его лицо на мгновение становится мрачным, прежде чем расслабиться в очередной улыбке. — Выглядишь очень импозантно, — громче говорит Блейз. — Готов к крупному плану. — Он поворачивается к Гарри и громким сценическим шепотом добавляет: — Знаешь, Драко вообще-то довольно знаменит. Гарри улыбается ему снизу вверх. — Это потому что он заучка? Блейз разражается хохотом, выкрикивая: — Да, именно поэтому, Гарри! — А ты палочкомахатель, — говорит Драко, слегка пихая Блейза, и затем переключает всё свое внимание на Гарри. — Пожалуйста, не обращай на него внимания. Если тебе что-нибудь понадобится, позови Лиди; она сможет отправить мне сову. Но я уйду ненадолго, обещаю. Гарри кивает, и когда Драко раскрывает объятия — всё ещё немного неуверенно, — заминки почти нет: Гарри спрыгивает со стула, чтобы снова обнять Драко. — Ты отлично обнимаешься, — говорит Драко, сжимая его в ответ. — Правда? — переспрашивает Гарри, выглядя до смешного довольным. — Но я ведь почти не тренировался! Игнорируя то, насколько душераздирающая эта мысль, Драко прижимает его к себе особенно крепко и отпускает. — Что ж, значит, у тебя талант. Драко оставляет их на кухне — Блейз заставляет тарелки танцевать и сталкиваться друг с другом по пути к раковине, Гарри смеется над его выходками, — и старается сохранить звук смеха Гарри в ушах, выходя в главный холл Малфой-мэнора и аппарируя к главному входу Штаб-квартиры «Общества Косы». Формально местоположение Штаба должно быть секретом, и так оно и было на протяжении многих, многих лет. Существование самого Ордена когда-то тоже было тайной — Драко слышал о нем лишь в перешептываниях на вечеринках родителей. Профессор Снейп презрительно фыркнул, когда Драко сказал, что хочет вступить туда, во время консультации по выбору карьеры на пятом курсе, а Амбридж отчитала их обоих за то, что они не воспринимают разговор всерьез. Когда Маховики времени были уничтожены, Орден, технически являвшееся тогда частью Отдела Тайн, так как зависело от этих Маховиков, полностью разорвало связи с Министерством и решило действовать независимо, уйдя в подполье на несколько лет. Драко тогда было всего шестнадцать, и он был занят другими проблемами, но где-то в середине его университетских лет он узнал кое-что интересное: анонимный член Ордена выкрал сломанные остатки Маховиков, в частности песок времени, и сумел его воспроизвести. Теперь Орден монополизировало единственный известный метод путешествий во времени и не было склонно делиться им с Министерством после того, как раньше так сильно от него зависело. Орден снова стал активным и, что самое важное, объявил новый набор. «Они всегда любили чистокровных», — сказал тогда университетский куратор Драко, и от этого воспоминания его до сих пор передергивает. «Вам стоит подать заявку». Драко подал. И как раз в это время Орден начал открываться — да, они действительно любили чистокровных, но начали поощрять заявки от полукровок и маглорожденных, что заставило Драко чувствовать себя чуть менее виноватым за преследование своей глупой детской мечты. Но более того, само существование Ордена стало общеизвестным фактом, перестав быть чем-то тайным и элитарным. Развернутые статьи об истории Ордена начали находить издателей; фотография татуировки в виде косы, которая есть у всех членов (предположительно скрытая на бедре), широко разошлась в прессе. Внимание, слава и ажиотаж росли, и совсем скоро был обнаружен и сам Штаб. При всей своей обособленности, Штаб находится не так уж далеко от скрытого входа в Министерство. Он расположен в центре общественного сада — такого, куда маглы подумывают зайти, а потом понимают, что им гораздо больше хочется пройтись по магазинам или выпить где-нибудь кофе. Сад отгорожен лишь кованой калиткой с простой задвижкой; конечно, там есть защитные чары от воров, назойливых министерских чиновников и репортеров, переходящих границы, но любой, кто знает, что это место здесь, и не имеет дурных намерений по отношению к Ордену, может войти в сад, побродить среди извилистых живых изгородей и цветущих кустарников и добраться до центра. Там можно откинуть решетку и шагнуть в то, что кажется бездонной тьмой, но на самом деле является очень коротким падением в выложенный подушками вестибюль. При взгляде на сад с воздуха становится довольно очевидно, что живые изгороди и кустарники образуют форму косы в закрученном круге — точно такую же, как на татуировке. А в вестибюле, среди подушек, стоит большая статуя Сатурна, римского бога времени, с занесенной косой и пустыми белыми глазами, устремленными прямо на посетителя. Если у вас есть татуировка косы или вас сопровождает кто-то, у кого она есть, вам нужно лишь обхватить рукой тупое мраморное лезвие, и статуя отойдет в сторону, пропуская вас. Если же татуировки нет и сопровождающего тоже — вы просто всплывете обратно в сад. Драко не понимал, почему не было прямого доступа в Штаб, когда он только начал там работать. Это было всё ещё довольно близко к концу войны, и большая часть внимания, которое Драко привлекал тогда, была не слишком желанной; потребовалось время, чтобы волна общественного мнения повернулась, к сожалению, закрепленная ужасной смертью его матери. Теперь, отпирая калитку в сад и вступая в шквал вспышек и репортеров, буквально выскакивающих из живых изгородей, он всё понимает; будь это в любое другое время, он мог бы купаться в этом внимании. Агенты Времени — авантюристы, герои, чудотворцы. Они редкие, захватывающие, притягательные — многие из них красивы, прекрасны, желанны. Орден существует, выживает, потому что они набирали людей проницательно и выстроили стену из влиятельных ведьм и волшебников, чтобы сохранить своё видение, и Драко стал довольно центральной частью этого. — Драко! — кричит репортер, и Драко оборачивается как раз вовремя для фото; он старается выглядеть невозмутимым, одаривая камеру ровным, скучающим взглядом. Он огибает несколько изогнутых изгородей, позволяя выкрикам омывать его, игнорируя большинство из них, отчаянно стараясь не думать о том, что ему следовало бы наслаждаться этим, потому что это почти наверняка в последний раз. — Драко, ваше задание прошло хорошо? — В какое время вы отправлялись? — Когда вы вернулись? Драко улыбается, слегка кивая, но не отвечая на вопросы. Он останавливается один раз, чтобы попозировать фотографу «Придиры», Леде, которая делает дюжину снимков подряд, а затем отрывает камеру от лица, чтобы спросить: — Встретили ли вы Болтливого Шмележуя в ваших последних путешествиях, Драко? — Не в этот раз, — отвечает Драко, с трудом сглатывая. Вид Леды, жены Луны Лавгуд, напомнил ему, что теперь ему, скорее всего, придется избегать Луны; её связь со взрослым Поттером и его компанией слишком рискованна. Он продолжает идти, ускоряя шаг, словно эта мысль кусает его за пятки. Он уже почти в центре сада, когда треск аппарации разрывает воздух, а затем крайне нежеланный голос прорезается сквозь все выкрики его имени. — Малфой! Отлично, ты вернулся. Грейнджер всегда произносит «Малфой» так, как кто-то мог бы воскликнуть «Бешенство!» или «Взрывопотам!». Она буквально выскакивает из-за дерева, наступая на него, облаченная в свои безупречно серые министерские мантии — и Драко всегда жалеет, что у неё нет хотя бы одной подруги, которая сказала бы ей, что ни одна из её вещей не сидит как надо, что существуют портновские чары и что Дарнер — свободный эльф, который с радостью принял бы её заказы, если бы она того пожелала. — Грейнджер, — говорит Драко, останавливаясь с тяжелым, загнанным вздохом. — Рад тебя видеть. — Помолчи, — резко обрывает Грейнджер, останавливаясь перед ним. Они всего в нескольких шагах от центра, и она выжидающе указывает на него. Драко стоит как вкопанный, и её губа кривится. — Ну же. Проведи меня внутрь. Абрамс отменил нашу третью встречу за четыре дня, и с меня хватит. Я увижу его сейчас, или вернусь с аврорами. Драко подавляет смешок, но не двигается с места, и этого достаточно, чтобы ноздри Грейнджер раздулись от раздражения. Раздражение сменяется откровенным гневом, когда Драко говорит: — Что ж, собирай своих авроров. — Малфой. — У меня сегодня нет на это времени. Как ни удивительно, я существую не для того, чтобы угождать тебе. — Ты не существуешь, чтобы угождать кому бы то ни было; я не думаю, что ты вообще знаешь значение этого слова. — Это несправедливо, и ты это знаешь. Я проводил тебя раньше. — Он жалел об этом каждый раз, и Абрамс грозился засунуть его через зеркало на дно траншеи Первой мировой всякий раз, когда он сдавался и делал это, но он проводил. — Просто не сегодня, Грейнджер. Я не могу с этим разбираться. — Если не сегодня, то когда? — спрашивает Грейнджер, скрестив руки на груди. Где-то на периферии Драко замечает, как ещё один фотограф делает снимок их двоих, и скрывает усмешку — Уизли это понравится, когда напечатают, — и этот образ подкидывает ему идею. Идею, от которой в животе неприятно порхают бабочки, но она не совсем противоречит его плану и может помочь делу. — Со мной? Боюсь, никогда, — говорит Драко, и сожаление в его голосе не поддельное. Так же, как и глухая печаль, с которой он произносит достаточно громко, чтобы услышали репортеры: — Я ухожу в отставку. Тебе придется запугивать кого-то другого, чтобы тебя впустили. — У тебя хватает наглости использовать слово «запугивать» против... что? — Руки Грейнджер взлетают ко рту, глаза расширяются. Вокруг них группа репортеров затихает, словно тоже в шоке, — а затем голоса взмывают в безумном крещендо, выкрикивая вопросы и протесты один за другим, пока Грейнджер продолжает таращиться на него в ужасе. — Что значит — ты уходишь в отставку? — спрашивает Грейнджер приглушенным, расстроенным шепотом, который каким-то образом прорезается сквозь возобновившиеся крики репортеров. — Драко! Сюда, Драко! — Драко, вы только что сказали, что уходите в отставку? — Это чтобы остепениться с целителем Камфором? — О, отвали, Сэм, и если ты будешь доставать Джека по этому поводу, я снова засужу тебя к чертовой матери! — кричит Драко в ту сторону. Сэм из «Пророка» поднимает руки, даже когда его фотограф делает быстрый снимок разгневанного лица Драко, которое искажается, когда он продолжает. — Ладно, слушайте внимательно, потому что это будет последнее заявление, которое вы услышите от меня на долгое время, и, вполне возможно, последнее, что вы увидите от меня на такой же срок. Грейнджер выглядит так, словно ей сообщили о смертельной болезни, и это выражение лица тревожит и сбивает с толку, поэтому Драко вместо этого смотрит на Леду, собираясь с духом ещё раз. — Я принял решение уйти с действительной службы в «Ордена Косы». Я больше не буду совершать никаких путешествий в прошлое, будущее или другие временные линии. Членство в Ордене пожизненное, как вы все знаете, так что я всегда буду частью этой группы, но я больше не буду брать задания. Пожалуйста, уважайте мою частную жизнь в этот период возвращения к обычной жизни в настоящем. Спасибо. Коротко кивнув и игнорируя продолжающиеся вопросы, Драко продолжает идти к центральной решетке. Ему остается два поворота, когда Грейнджер догоняет его, хватая за руку и издавая громкий звук досады, когда он продолжает идти достаточно долго, чтобы потянуть её за собой. — Стой! Не будь таким гадом. Что случилось? Драко одаривает её скептическим взглядом. — Ты слышала моё заявление. Я сейчас не отвечаю на вопросы. — Да брось ты, не... — Грейнджер подается вперед, поднимая палочку; мощная стена безмолвия опускается вокруг них, заставляя репортеров беззвучно возмущаться. — Просто скажи мне, что происходит. С тобой что-то случилось? Она осматривает его, глубоко хмурясь. — Ты ранен? О... я задерживаю тебя, ты к Джеку? — Она идет рядом с ним, и заглушающее заклинание движется вместе с ними, как пузырь. Внутри Драко закипает раздражение от того, как фамильярно звучит имя Джека в её устах — несмотря на то, что Поттер открыто и беззастенчиво ненавидел Джека из-за их глупого соперничества в Мунго, они с Грейнджер всегда ладили неплохо. Драко закатывает глаза — и на неё, и на собственную мелочность; всё это больше не имеет значения. — Я не ранен, и, боюсь, я не собираюсь раскрывать никаких подробностей своего решения. Извини, Грейнджер, но ни один из твоих пафосных министерских титулов не обязывает меня разговаривать с тобой. — Почему ты должен быть таким... дело не в Министерстве, Драко! — кричит Грейнджер, и использование его имени шокирует достаточно, чтобы он замер на месте. — Это обычная порядочность, между... вежливыми знакомыми. — Она кривится, выдавливая последнюю часть, словно почуяла что-то мерзкое. Драко усмехается. — «Вежливые знакомые», конечно... ты презираешь меня, на что имеешь полное право. Наше вежливое знакомство умерло вместе с отношениями Блейза и Джинни. — Но умрут ли эти отношения когда-нибудь по-настоящему? — спрашивает Грейнджер, и в её тоне сквозит неприкрытая горечь. Драко кивает. — Резонно. Но, думаю, мы оба согласны, что должны. А это значит, что в знакомстве вообще нет никакой необходимости. На мгновение лицо Грейнджер действительно светлеет — настолько, что Драко готов рассмеяться. Она действительно, по-настоящему ненавидит его и никогда не делала из этого секрета, несмотря на налет вежливости, который она напустила на себя ради Джинни — которая, к её чести, завязала с Драко куда более крепкую дружбу, чем кто-либо из её бывших однокурсников. Он действительно будет по ней скучать, как и по Луне. Драко снова начинает идти, пытаясь стряхнуть эти мысли, довольный тем, что оставляет Грейнджер с приятными мечтами о существовании, полностью свободном от Драко Малфоя. Скоро это станет реальностью, так или иначе. Но, конечно же: — О, подожди, — говорит Грейнджер, чертыхаясь под нос и спеша снова сравняться с ним. — Ты не можешь... ты не хуже меня знаешь, что Гарри совершенно с катушек слетит, если ты исчезнешь без объяснений, ты должен... Она продолжает, но Драко приходится подавить дрожь при мысли о взрослом Поттере. К несчастью, он думает, что она права — Поттер отнесется к этому с подозрением. Он наверняка решит, что Драко замышляет что-то недоброе, и, возможно, с определенной точки зрения, он прав. Это будет больше, чем просто уход из путешествий во времени, понимает Драко; это наконец начинает доходить до него. Больше не будет вечеров в пабе, где им приходится игнорировать друг друга, никаких неловких вечеринок со слишком большим количеством Уизли. Больше никаких пересекающихся взглядов и игры в гляделки в Косом переулке... пойдет ли Драко вообще теперь в Косой переулок? Он не может взять туда Гарри, и это немного опустошает, так что... Он думает мгновение о том, насколько велик его мир сейчас, как широко он разросся после войны — что даже такие люди, как Грейнджер, которая его ненавидит, могут считаться частью расширенного круга общения, полного людей, о которых он и помыслить не мог в детстве. Он думает о том, насколько маленьким станет его мир, скольких людей ему придется вырезать из жизни; он оплакивает, лишь на краткий миг, полную и окончательную потерю Джека. Ему потребовались труд, извинения, обучение и смирение, чтобы построить для себя этот послевоенный мир. Грейнджер может ненавидеть Драко, но она больше не верит, что он сторонник превосходства чистокровных, и не ставит ему в вину Метку на руке; немногие теперь ставят. На это ушло столько времени, годы, и он отказывается от этого, чтобы отступить и спрятаться. Исправился ли он, если некому больше быть свидетелем этого исправления? Действительно ли он изменился, если единственные люди, оставшиеся в его жизни, — это те, кто любил его, даже когда он был ужасен? — Гермиона, — произносит Драко. Они уже у калитки, всё ещё скрытые магией, и Грейнджер всё ещё жалуется, но она замолкает, услышав своё имя, шокированная не меньше, чем был он. — Мне жаль, — говорит Драко. — Я не могу говорить о том, что случилось, и я больше не смогу проводить тебя к Абрамсу. Но, если это что-то значит... я рад нашему вежливому знакомству. Пожалуй, я даже буду скучать по тебе. Последнее — преувеличение, но это действительно заставляет Грейнджер затихнуть, и она смотрит на него задумчиво, серьезно. — Ты в порядке? — тихо спрашивает она. Драко пожимает плечами. — Можешь передать Поттеру, что я в порядке и ничего не замышляю. Знаю, он не поверит, но мне сейчас действительно нужно уединение, и у меня есть куда более важные вещи, о которых стоит беспокоиться, чем... ну, чем мой тридцатичетырехлетний бывший школьный соперник. Грейнджер выглядит так, будто хочет поспорить; она закусывает губу. Этого момента достаточно, чтобы Драко кивнул в последний раз, топнул ногой и откинул решетку. — О, но... — начинает Грейнджер, но её голос затихает, когда Драко шагает в пространство, открывшееся под решеткой, падая в мягкую тьму, в Штаб-квартиру. Решетка закрывается наверху с металлическим стуком, и Драко поворачивается лицом к статуе Сатурна, расправив плечи и подняв подбородок.