The Star Splitter

В Штабе, как всегда, суета. В коридорах достаточно народу — администраторы, агенты, кураторы, вспомогательный персонал, — так что Драко получает множество радостных приветствий и недоуменных взглядов на развешанные повсюду календари и часы. Он, конечно, опоздал, и все это знают, но мало кто готов действительно упрекнуть его в этом. — Ты опоздал, — говорит Захария, выходя из своего кабинета с дымящейся чашкой ароматного чая в руке; мята, отмечает Драко, принюхавшись, — значит, у него, вероятно, похмелье. Позади него на огромном столе расставлен большой, вычурный чайный сервиз, отливающий золотом в свете лампы, которую Захария предпочитает верхнему «Люмосу». А ещё он жжет свечу, которую подарил ему Драко — она должна пахнуть верностью, что бы это ни значило, если верить магловскому магазину, в котором он купил её на задании в Соединенных Штатах в 2013 году. Для Драко она пахнет фиалками, но по большей части это насмешливый кивок в сторону распределения Захарии. — И тебе привет, — говорит Драко, замедляя шаг и кивая. Он оглядывается по сторонам, выискивая Челси, затем наклоняется ближе и говорит: — Слушай, мне нужно пересечься с Челси, а потом встретиться с Абрамсом, но мы можем поговорить позже? Мне понадобится твоя помощь кое с чем. — Купи мне обед, и я подумаю, — отвечает Захария, притворяясь отстраненным. Драко знает, что он поговорит с ним, так же как знает, что поможет: Захария любит, когда люди у него в долгу, а у него давненько не было рычагов давления на Драко. Вся эта история сделает его год. — Замётано. Но не здесь; давай в магловском Лондоне? Захария фыркает. — Боишься, что тебя увидят со мной? — Безусловно, — говорит Драко. Он замечает Челси в конце коридора и снова начинает идти, на ходу проводя рукой по копне кудрей Захарии. — Всё дело в волосах, знаешь ли. Недостаточно блондин, чтобы показываться со мной. — Какая наглость... я не меньше блондин, чем ты, Драко! — На порядок меньше, — бросает Драко с извиняющейся улыбкой, рассмеявшись, когда Захария свирепо смотрит ему вслед. Улыбка сползает с его лица, когда он подходит к Челси — у неё своя версия блонда: рыжевато-золотистый, выцветающий до белизны на отдельных прядях. Она стоит, скрестив руки на груди, как Грейнджер — они тоже ладят, — и хотя ей приходится вытягивать шею, чтобы смотреть на Драко снизу вверх, её взгляд от этого не становится менее суровым. — Привет, Челс, — говорит Драко настолько виновато, насколько может вынести. — Я вернулся. — Ты опоздал на пять дней, — произносит Челси слегка дрожащим голосом. Челси всегда кажется, что она вот-вот разрыдается; если Захария думает, что ему удается изображать отстраненность, то Челси, похоже, выбрала быть воспринимаемой как полная противоположность отстраненности. — Это всё, что ты можешь сказать? Где ты был? Все с ума сходят из-за появления новой временной линии, а ты вваливаешься сюда спустя несколько дней после того, как должен был отметиться, никаких сообщений, никаких отчетов, и ты думаешь, что можешь стоять здесь и говорить... — Я ухожу в отставку, — добавляет Драко, и Челси становится белой, как бумага; она даже слегка покачивается. Он не кричал, но по всему коридору из дверных проемов высовывается несколько голов, а Захария, который делал вид, что не слушает, громко вопит: «Ты что?!» Зная, что Захарии придется рассказать гораздо больше, чем ей, Драко хватает Челси за нетвердую руку и заводит её в кабинет, мягко захлопывая дверь за ними. Кабинет Челси значительно меньше, чем у Захарии, и Драко приходится стряхнуть воспоминание о чулане. Он садится на один из стульев, втиснутых перед её столом, и ожидает, что она сядет напротив, но она просто стоит у двери с широко раскрытыми глазами, выглядя контуженной. — Что случилось? — спрашивает она, и Драко собирается с духом, зная, что эта часть будет действительно болезненной. — Мне пришлось бросить задание, — говорит Драко. Это последняя правда, которую он сможет сказать ей за долгое время. — Но... оно сработало. Пудрово-голубая временная линия... — Это хорошо, но... мне на самом деле всё равно, — перебивает Драко, а затем, видя её апоплексическое выражение лица — инстинктивную ярость на вопиющее нарушение протокола, — добавляет: — В этом-то и суть. Я больше не могу этим заниматься. — Что случилось? — повторяет Челси, теперь звуча немного испуганно. Драко пожимает плечами, снова зля её. — Я правда не могу вдаваться в подробности. Мне нужно встретиться с Абрамсом. Но мне пришлось... мне пришлось уйти, и я не могу вернуться. Я хочу выйти из игры, официально. Я не могу... я расскажу Абрамсу больше, и уже от него будет зависеть, чем он захочет поделиться с тобой, я не могу его остановить. — Он ничего не скажет, Драко знает это, именно поэтому его план выстроен так. — Но ты мой куратор и мой друг, поэтому я хотел поговорить с тобой первой. — Верно, я твой куратор, так что ты рассказываешь мне, что случилось, а не Абрамсу! — рявкает Челси. Она выглядит разъяренной, и Драко знает, что ведет себя с ней как скотина, но нет абсолютно никакой возможности рассказать ей, что произошло на самом деле. Она фанатично предана правилам и порядку; он подозревает, что именно поэтому она теперь куратор, а не Агент Времени. Кураторы — это те, кто изучает нити времени, которые они должны сохранять стабильными и в равновесии. Они держат временные линии синхронизированными друг с другом и назначают задания, основываясь на событиях, выводящих всё из-под контроля. Существование новой алой временной линии — это, безусловно, проблема для Челси, которую она, скорее всего, принимает на свой счет: новые линии не создавались годами. — Я не могу, — говорит Драко с искренним сожалением. Он встает, и на мгновение кажется, что Челси преградит ему путь. Затем она шумно выдыхает и отступает в сторону, сжимая дрожащие кулаки. — Это еще не конец, — говорит она. А потом тянется вверх и заключает его в тесное, крепкое объятие. — Мне жаль, что бы там ни случилось. Мне жаль, что ты... я бы хотела, чтобы ты поговорил со мной. Надеюсь, тебе есть с кем поговорить. Драко смягчается, обнимая её в ответ. — Есть. И мне жаль, правда. — Я знаю. Я знаю, что ты бы не сделал этого без веской причины. Просто... новая временная линия, и ты исчез, а теперь уходишь... ты же понимаешь, как всё это выглядит? Челси не смущает его отказ делиться подробностями. Она выглядит непоколебимо решительной, что не сулит Драко ничего хорошего, но также вызывает определенную привязанность — он будет скучать по ней, очень сильно. — Я знаю. Но я ничего не знаю о новой временной линии. — Ложь срывается с языка, маслянистая и неприятная, но он думает, что звучит убедительно; Челси кивает, словно в нетерпении. — Разумеется, нет; ты слишком умен. Ты не был бы настолько глуп, чтобы являться к Абрамсу, имея на руках информацию, которая нам нужна. Но что бы там ни случилось — время выбрано просто ужасное. Агенты вроде тебя нужны нам сейчас больше, чем когда-либо. Когда Челси не звучит так, будто вот-вот расплачется, она звучит как агитационный плакат. На самом деле, именно она была автором идеи одного из плакатов, развешанных по Министерству и нацеленных на неприкаянных Невыразимцев, скучающих по работе со временем: «ГОВОРИ СЕЙЧАС», — гласил плакат с изображением белокурой магловской поп-звезды с микрофоном на фоне различных исторических эпох. «Это будет как валерьянка для маглорожденных», — сказала тогда Челси, и она не ошиблась. — Мне жаль, — снова говорит Драко. Он обнимает её ещё раз, для верности, прежде чем бочком обогнуть её и направиться к двери. — Мы будем на связи, конечно. — О, ещё бы, — говорит Челси с довольно-таки бешеным блеском в глазах. Это зловещее напутствие становится её прощанием, так как она позволяет ему выйти из кабинета и наткнуться на Захарию, бесстыдно подслушивающего под дверью. — Ну? — требует ответа Захария, и Драко закатывает глаза. — Обед. Имей терпение. Я иду к Абрамсу. — Он сказал, что сегодня никого не принимает, — фыркает Захария, что, вероятно, предвещает очередное похмелье и добавляет ещё одну улику к загадке, над которой Драко работает уже некоторое время. Он гадает, удастся ли ему заставить Захарию или Абрамса признаться, что прошлой ночью они пили вместе. — Да, ну что ж, — бросает Драко, продолжая идти. Он не говорит: «Со мной он встретится», но Захария всё равно слышит это и снова фыркает. — Мерлин, ты невыносим. Ты правда уходишь? Я начну планировать вечеринку. — Валяй. — Тебя не приглашали! — кричит ему вслед Захария. — А мне плевать! — кричит в ответ Драко, улыбаясь про себя и игнорируя раздирающее чувство потери, начинающее пропитывать каждое его чувство. Он останавливается перед кабинетом Абрамса, чтобы перевести дух и взять эмоции под контроль. Он заглядывает в открытый конференц-зал, где во всю стену развернута огромная карта времени — там, где новая, алая временная линия практически пульсирует, как бьющееся сердце. Драко отводит от неё взгляд, с трудом сглатывая, и облачается в Окклюменцию, как в старый удобный джемпер, хотя она мало чем защитит его, стоит переступить этот порог. Абрамс сможет пробиться сквозь неё без труда, если захочет, и ложь — это не то, что поможет Драко выйти отсюда свободным человеком. Нет, ему придется использовать другой инструмент, с которым Окклюменция мало чем поможет: шантаж. Драко стучит, в основном из вежливости. — Никаких встреч! — рявкает Абрамс своим знакомым грубым голосом, что Драко воспринимает как приглашение (которым это не является) открыть дверь. — Я сказ... А. Это ты. — Это я, — говорит Драко, закрывая за собой дверь и опускаясь в одно из мягких, глубоких кресел, стоящих перед столом Абрамса. Он делает взмах палочкой за спиной, накладывая дежурное Муффлиато, хотя единственным смельчаком, способным подслушивать, был бы Захария, а он и так получит версии этого разговора и от Драко, и от Абрамса. Кабинет Абрамса, конечно же, огромен: в два раза больше, чем у Захарии, и в три раза больше, чем у Челси. Драко давно уверовал, что размер кабинета на этой работе обратно пропорционален тому, сколько работы человек на самом деле делает, и кабинет Абрамса — верное тому доказательство. Кабинет Драко, разумеется, находится в прошлом, в будущем, разбросан по всей вселенной. Или, вернее, находился. По крайней мере, Абрамс соответствует этому большому кабинету; он — медвежеподобный мужчина, массивный и внушительный, приближающийся к семидесяти, с короткой седой бородой и невероятно кустистыми бровями, которые сейчас исказились в ворчливой гримасе при виде Драко. — Ты опоздал, — бурчит он, но Драко уверен: он понятия не имеет, насколько именно, просто наверняка слышал, как Захария жаловался на это. Единственная причина, по которой Абрамс вообще знает хоть что-то о происходящем в Штабе Ордена, — это Захария. Драко кивает; он действительно опоздал. — Извините, — говорит он неискренне. От нервов горло перехватывает, и он прочищает его так неловко, что Абрамс щурит глаза. — Ну? — спрашивает он. — Полагаю, ты беспокоишь меня не для извинений. — Вроде того, — говорит Драко. Он чувствует себя так, словно стоит на крыше очень высокого здания, занеся одну ногу над бездной, и пытается заставить себя сделать следующий шаг. — Выкладывай уже. Разве ты не слышал, что тут появилась новая временная линия, и все из-за этого на ушах стоят? Абрамс звучит лишь слегка раздраженным, и Драко готов поспорить, что его разбудили от дневного сна новостями об этой линии. — Я слышал о новой временной линии, — медленно произносит Драко, и хотя Абрамс выглядит нетерпеливым, он делает ещё один медленный вдох, прежде чем добавить: — Довольно близко знаком с ней, вообще-то. Наконец Абрамс выглядит так, будто он, возможно, начал уделять разговору чуть больше внимания. — О. И с чего бы это? Пока Драко мучительно подбирает ответ, Абрамс начинает посмеиваться. — Только не говори мне, что ты наконец сломался и сделал это. Шесть лет ты держался, не возвращаясь, чтобы спасти её... но нет, не может быть. Спасение одной Нарциссы Малфой не создало бы новую временную линию. Да и алый — не её цвет. Драко скрипит зубами. — Следите за тем, что говорите о моей матери. — Заткнись, сынок, — говорит Абрамс с явной теплотой, и Драко успокаивается. Он знает, что Абрамс не имел в виду ничего плохого; он и мать Драко полурегулярно пили чай, когда она была жива, без сомнения, обмениваясь неловкими историями о Драко. Пытаясь призвать это спокойствие, Драко делает ещё один вдох и говорит: — Я действительно создал новую временную линию. Поэтому я и... ухожу в отставку. Ухожу насовсем, о чем я только что очень громко объявил прессе снаружи; решил, что моя обожающая публика должна знать. Я знаю, что нельзя создать новую временную линию и продолжать быть Агентом Времени. Абрамс теперь просто смотрит на него — внимательно, взвешивающе. Тихим голосом, который не выдает ни капли его истинных мыслей — опасное и пугающее состояние для человека, который привык ворчать по любому поводу, — он произносит: — И что заставляет тебя думать, что я позволю тебе уйти? Драко игнорирует страх, поднимающийся внутри. Он преодолевает заминку сердца, которое, кажется, пропустило удар. Он лезет во внутренний карман мантии, минуя мешочек с песком времени, который ему придется вернуть, и достает кое-что другое. Он вытягивает вперед кулак, несколько раз обмотанный золотой цепочкой, — а на конце цепочки, покачиваясь под его рукой, висит Маховик времени. На мгновение тишина повисает в комнате, словно переполненная грозовая туча. Воздух становится почти влажным, удушливым. А затем она взрывается драматическим раскатом громоподобного хохота: Абрамс откидывается в кресле и, запрокинув лицо к потолку, хохочет во весь голос. — Вот сукин сын, — выдавливает он сквозь смех, и, вопреки себе, Драко слегка улыбается. — Следите за тем, что говорите о моей бабушке, — говорит Драко, и это заставляет Абрамса практически выть, стуча кулаком по столу. — О, боже мой, — говорит он наконец, голос слабеет и прерывается смешками. — Все эти годы он был у тебя, черт побери. Как, скажи на милость, старина Люциус вообще до него добрался? Драко пожимает плечами. — Думаю, он украл его той ночью, в Отделе Тайн. Подкупил аврора, чтобы тот вынес его для мамы, вы же знаете, каков он. Умен, к тому же — теперь у Малфоев последний известный существующий Маховик времени. — И они могут использовать его для шантажа людей, как ты сейчас поступаешь со мной, — говорит Абрамс. Он звучит абсолютно довольно, почти в восторге, и Драко прикладывает все усилия, чтобы не покраснеть, необъяснимо польщенный, когда Абрамс добавляет: — Ты всегда был моим любимчиком, Драко. Таких, как ты, больше нет. — Вы знаете, что я могу с ним сделать, — говорит Драко, и Абрамс кивает, хотя теперь и он поднимает бровь. — Знаю. Но сможешь ли ты его использовать? Я имею в виду... почему Люциус не использовал его, когда умерла твоя мать? Драко с трудом сглатывает при мысли об этом — вспоминает отца, пытающегося заставить артефакт работать, отчаявшегося, разищего джином. Они оба были невообразимо пьяны в тот момент, через несколько часов после похорон, но Драко не думает, что причина неудачи была в этом. — Думаю, дело в его истощенной магии. Это единственное объяснение, которое приходит мне в голову. Очевидно, что я тоже не мог его использовать в то время. Абрамс морщится, и Драко испытывает злорадное удовлетворение. Драко был отстранен от путешествий во времени на шесть месяцев после смерти матери — стандартный приговор для агентов, переживших значительную потерю близкого человека: песок времени конфискован, ноль заданий, запрет даже на посещение Штаба. Драко понятия не имеет, откуда взялась эта цифра в шесть месяцев, словно этого времени достаточно, чтобы горе зарубцевалось, чтобы привыкнуть к нему настолько, что можно игнорировать импульс всё исправить, имея средства. Абрамс и Челси, казалось, понимали чувства Драко по этому поводу, потому что ему был вынесен дополнительный, нестандартный приговор: на его запястье надели временной наручник, который мог снять только Абрамс. Он намертво привязывал Драко к настоящему. Он выглядел как ремешок от часов без циферблата — золотой, прохладный и плотно обхватывающий левое запястье. Когда Маховик времени не сработал, отец начал пялиться на временной наручник. Между одной порцией джина и следующей они с Драко пришли к, по-видимому, обоюдному решению попытаться снять его. Они пробовали расплавить его, разрезать, заморозить и долбануть взрывными заклятиями, поддеть щипцами для камина. Ничего не работало; рука Драко превратилась в окровавленное месиво из порезов, ожогов и ран, боль была где-то далеко от него, погребенная под алкоголем и воющей тоской. Именно Драко предложил просто отрубить ему кисть, что, наконец, привело отца в какое-то подобие рассудка. Он отказался; Драко сказал, что попросит Джека сделать это; они поспорили. Отец сказал, что сделает это после того, как они выпьют ещё по одной, а затем подмешал в джин Драко столько зелья Сна без сновидений, что хватило бы свалить гиппогрифа. Драко проспал восемнадцать часов подряд и проснулся с исцеленной рукой и Джеком, проверяющим его жизненные показатели, совершенно обезумевшим от беспокойства. Пока он спал, отец протрезвел, переписал на Драко весь Малфой-мэнор и все свои британские активы и отбыл в Швейцарию. Он оставил Маховик времени запертым в сейфе в своём кабинете с запиской Драко, в которой говорилось: делай, что хочешь. Он никогда не доставал Маховик из сейфа. До этого момента. — А потом? — подначивает Абрамс, наклоняясь над столом. — Наручник не был на тебе вечно. Ты всё это время был хорошим маленьким солдатиком, сидя на этом золотом гусином яйце. Что изменилось? И теперь очередь Драко морщиться, потому что Абрамс прав — он ведь так и не спас свою мать. Ему снова стали давать задания, важные, где судьба вселенной, казалось, зависела от него. Он брал одно задание за другим, его настоящее никогда не двигалось вперед, но он проживал месяцы, годы в промежутках, обрастая опытом поверх горя. В конце концов Джек пригласил его на свидание официально, у Пэнси родились близнецы, Тедди пошел в Хогвартс, Малфой-мэнор перестроился под него как под владельца, а свободным эльфам нужно было безопасное место — появилась причина снова жить в настоящем. И всё же, путешествия во времени были тем, что спасло его от того, что тогда казалось непреодолимой потерей обоих родителей. Угроза поставить это под удар или потерять из-за неверного шага удерживала его от срывов. До этого момента. — Это не имеет значения, — говорит Драко, качая головой. Абрамс теперь выглядит довольным, сложив пальцы домиком на столе. — Что имеет значение, так это... вот это. — Драко встряхивает кулаком, позволяя Маховику времени звякнуть на цепочке. — Верно. Шантаж. Давай-ка посмотрим, смогу ли я предсказать твои условия. Ты уйдешь с этой маленькой штуковиной, но только после того, как вытянешь из меня, что, Непреложный обет, что я не предприму никаких действий против тебя за создание алой временной линии — даже при том, что ты, предположительно, не скажешь мне, что ты сделал для её создания. Драко кивает. — Вы на правильном пути, да. — В обмен на это вы не будете отдавать Маховик времени Министерству, которое могло бы использовать последние крупицы песка без двойника, чтобы наконец создать собственный запас. Всё ещё на правильном пути? — Да. Я знаю, что Невыразимцы не могут ничего сделать с нашим песком времени, но это... — Он снова встряхивает Маховиком. — Вот за это, я уверен, они сделали бы меня очень богатым человеком. Абрамс выглядит не слишком впечатленным. — Ты и так очень богатый человек. — Никто никогда не становился богатым, говоря, что он достаточно богат. — Драко изо всех сил старается сохранить серьезное лицо, но Абрамс снова смеется, качая головой. — Ты просто невозможен, Драко. Мерлин, если бы твой отец видел тебя сейчас... — Не хочу повторяться, но я попрошу вас следить за тем, что вы говорите о моем отце. — Нет, не думаю, что буду, — говорит Абрамс, откидываясь на спинку кресла и сверля Драко взглядом. — Какого, вашу мать, хрена ты это делаешь? Если не ради матери... и я запихну тебя через зеркало прямиком на казнь эпохи Тюдоров, если ты следуешь какой-то безумной схеме своего гнилого папаши... — Но у меня такая тонкая шея, — говорит Драко, со смехом прикладывая руку к горлу. Он вздыхает, когда Абрамс не смеется вместе с ним. — Мой отец не имеет к этому никакого отношения. На самом деле, он, вероятно, сам бы взмахнул топором, если бы узнал, что я это делаю. Это... совершенно отдельная история. И всё уже сделано. Алая временная линия создана. Я не отменю ни единой детали того, как она была создана. Так что либо вы соглашаетесь на мои условия, либо... либо у нас совсем другой разговор. — И что мне делать с алой временной линией? Игнорировать её? Надеяться, что она исчезнет? Молодые временные линии нестабильны и громоздки, их нужно прокладывать осторожно, поддерживать с умом... — Отдайте задания Нитье и сделайте Зака её куратором, — говорит Драко. — Или кому угодно, только не Челси. — Ну да, нет, это точно не может быть Челси, она никогда этого не допустит... но что мы попросим Нитью делать на этих заданиях, если ты, блядь, не скажешь мне, что ты сделал? — То, что я сделал, станет очень ясно, очень быстро, как только кто-нибудь вернется, чтобы провести расследование. — Драко беспомощно пожимает плечами. — Я прошу вас, как часть условий, убедиться, что этим кем-то будет Нитья, и что она будет держать язык за зубами. — А если линия станет слишком неуправляемой? Если её нужно будет уничтожить, потому что она станет колоссальной проблемой для других временных линий? — Именно поэтому я не буду заставлять вас давать Непреложный обет, — говорит Драко, и Абрамс на мгновение захлопывает свой разгневанный рот, хмурясь. — У меня есть другое решение. Он достает из другого кармана блокнот в кожаном переплете, сияющий золотой вышивкой. От него буквально исходит магия, как и должно быть — Драко провел всю ночь, обновляя чары. — Если вы подпишете свое имя в этом блокноте, это будет означать, что вы никогда не сможете говорить о том, что мы только что здесь обсуждали. — Мы здесь почти ничего не обсуждали, ты, абсолютный паршивец. — Просто подпишите его, и когда кто-то поднимет эту тему... когда Челси спросит вас, почему я ушел, когда Нитья расскажет вам, что она обнаружила на своих заданиях, когда Зак захочет обсудить всё за бутылкой пино... — Осторожнее, — говорит Абрамс тоном, не терпящим возражений. Драко кивает и поднимает обе руки, всё ещё сжимая Маховик времени. — ...вы закроете эту тему. Скажете Челси, что у меня есть свои причины и они личные; скажете Нитье, что пока алая временная линия кажется стабильной, нет необходимости раскрывать её находки — а если она обязана, пусть раскрывает их Захарии, который тоже подпишет этот блокнот. — И что этот блокнот сделает с нами, если мы не подчинимся? Уверен, это восхитительная маленькая реликвия Малфоев. — Вообще-то, он достался мне от тети Беллы. — Абрамс всё ещё не смеется, отчего Драко вздыхает. — С вами ничего не случится. Но... вы подчинитесь. Вот что делает блокнот. Любые мысли о том, чтобы поговорить о нашей сделке, выскользнут из вашей головы, как облака. Попробуйте достаточно раз, и... да, это может свести вас с ума. — Это уже сведет Челси с ума. — А какая альтернатива? Потому что она никогда, ни в этой временной линии, ни в какой другой, не подпишет этот блокнот. Так что ещё мы можем сделать? — Я могу вырвать этот чертов Маховик из твоей руки, засунуть тебя в алую временную линию, нацепить на тебя ещё один временной наручник и уничтожить линию сам, — говорит Абрамс. И, конечно, это всегда было возможностью; именно от этой мысли сердце Драко колотится, именно она не давала ему спать пол-ночи. Это та возможность, которая отправит Блейза с Гарри в Мельбурн или Викторию. Это даже не особенно ужасный сценарий, пока Гарри в безопасности. Но Драко на самом деле довольно-таки нравится существовать. Он предпочел бы не быть брошенным в небытие, стертым из вселенной, как назойливый, раздавленный комар. И, может быть, это эгоистично; Драко больше не фанатик, не сторонник превосходства чистокровных, не Пожиратель Смерти, но он всё ещё Малфой. Он хочет существовать; он хочет иметь значение. Вот почему он поднимает подбородок, достает палочку, смотрит Абрамсу в глаза и говорит: — Что ж. Можете попробовать, полагаю. Снова тишина, на этот раз наэлектризованная, словно грозовая туча вернулась, потому что ещё не извергла все свои молнии. А затем Абрамс снова смеется, на этот раз тише, немного печально. — Давай сюда этот блокнот, мелкий ты говнюк, — говорит он, вырывая его из руки Драко. Он открывает его на случайной странице и берет огромное орлиное перо, чтобы нацарапать своё имя, едва разборчиво, так, как он подписывал так много заданий Драко — так, как он подписал сертификат Драко как Агента Времени. — Ладно, — говорит Драко, забирая блокнот обратно и глядя на подпись. — Вот и славно. — Он чувствует легкую дурноту, и, судя по рокочущему звуку продолжающегося смеха Абрамса, выглядит и звучит он соответственно. — Только не обделайся сейчас. Ты так хорошо притворялся храбрым всё это время. Я думал, ты следующим достанешь Черную Метку, но ты не пошел по этому пути. — Я больше не Пожиратель Смерти, — говорит ему Драко. Он встает и протягивает руку, спрятав блокнот и Маховик времени. Абрамс тоже встает и пожимает руку Драко сокрушительной хваткой. — Я знаю, — говорит он. — И ты больше не Агент Времени тоже. — И это нормально, — лжет Драко. Но Абрамс знает, что это не так. — Твой блокнот не может избавить тебя от всех протоколов. Сдай всё Захарии. Тебе придется встречаться с Челси ежеквартально... — О, отвали, неужели обязательно? — ...так же, как это делают все списанные Агенты Времени, да. У тебя будет уйма свободного времени, и тебе придется придумать, что с ним делать. Я также полагаю, что твои финансовые взносы в Общество сохранятся; я прав? — Вам следовало прояснить это предположение до того, как вы подписали блокнот. — Однако при суровом взгляде Абрамса Драко закатывает глаза. — Да, конечно, сохранятся. Перестаньте задавать глупые вопросы, Сэнди. — Перестань делать глупый выбор, Драко. — Абрамс крепко сжимает руку Драко на мгновение, снова глядя ему в глаза. — Послушай, сынок... — О, ну начинается. — Я знаю, что я не твой отец, хотя у тебя монополия на ужасных отцов. Твой крестный, возможно, ещё хуже... — Не бейте лежачего, — говорит Драко с печальной улыбкой. — Или сидящего в Азкабане. Бедный дядя Рудольфус. — Тише, Не-Пожиратель-Смерти. Я пытаюсь быть милым. Я хочу сказать... просто потому что я не твой отец и не твой крестный, не значит, что я не здесь ради тебя. Мы работали вместе много лет. Ты можешь шантажировать меня, но ты всё ещё мой любимчик. Драко кивает, аккуратно высвобождая руку из хватки Абрамса. Он не хочет показывать, насколько тепло ему стало, как та настойчивая часть его души, которая действительно скучает по отцу — и совсем не по дяде Рудольфусу, — поднимает голову и жаждет этого, купается в этом. — Спасибо, Сэнди. Я серьезно. Он надеется, что это звучит достаточно твердо, делая уверенные шаги к двери. — О, и Драко? Драко останавливается и кивает, оглядываясь лишь периферийным зрением. — Если алая временная линия станет нестабильной, мне придется принять меры. Любимчик или нет. Я не могу любить тебя больше, чем вселенную.