The Star Splitter

Но сегодня вечером он жив, он на северном поле — там, где когда-то гулял с матерью.

Снег хрустит под ботинками Драко — свежий, только что выпавший... и громкий. Взмахом палочки он заглушает этот звук и крадется теперь совершенно бесшумно, пригнувшись, готовый к следующей атаке. Вокруг него становится так тихо, что шум у бедра пугает его до чертиков. Он нащупывает хрустальный бокал, пристегнутый к поясу, подносит край ко рту и резко говорит в него: — Повтори? Прием. Драко поспешно подносит ободок к уху и слышит слегка потрескивающий, магически искаженный голос Грега: — Замечено движение у загона павлинов. Будь начеку. Прием. Серьезно кивнув, Драко торопливо снова поворачивает бокал ко рту: — Вас понял. Прием. — Он возвращает бокал на пояс и крадется к загону с павлинами, щурясь и осматриваясь в поисках любых признаков движения. Он не удивлен, что его противники попытались переманить павлинов на свою сторону, но надеется, что этот ход дорого им обойдется. Он прислушивается — не раздастся ли крик птицы или хруст шагов на снегу, ведь у его противников нет палочек. И когда он ничего не слышит и не видит, то высовывает голову из-за живой изгороди, за которой прятался. И этот ход дорого обходится — ему. На него обрушивается град снежков, сопровождаемый торжествующим визгом детского смеха. Драко ныряет обратно за изгородь, вскрикивая и пытаясь не рассмеяться от ледяного снега, стекающего по лицу, но уже слишком поздно: он выдал свою позицию. Должно быть, Грег это увидел, потому что он орет через зачарованный бокал: «Отступай, отступай, тебя заметили!», пока в Драко летит всё больше снежков. Теперь топот бегущих ног слышен отчетливо, поднимая снежную пыль, которая тоже осыпает его по мере их приближения. — Мне не помешает подкрепление! — кричит Драко, не возясь с бокалом; если Грег видит, что происходит, значит, он достаточно близко, чтобы помочь. Совсем неподалеку слышится отчетливо знакомое хихиканье, подсказывающее, что Астория тоже рядом. Но показываются только дети, настигая его с визгливым смехом и полными горстями снега. Айрис и Цинния валят его с ног, хватая за ноги; младший сын Грега, Йен, врезается ему в бок, запихивая снег под куртку; малышка Тори, дочь Астории и Тео, швыряет снег ему в волосы. А Гарри запрыгивает на Драко верхом, усаживаясь ему на живот с комом снега в руках и сияя улыбкой. — Ты сдаешься? — спрашивает он, и улыбка расцветает ямочками на его маленьком круглом лице. Драко смотрит на него снизу вверх, моргая, чтобы убрать тающий снег с ресниц, и изо всех сил стараясь не улыбнуться в ответ, хотя ему очень хочется; в конце концов, это война. — Никогда, — заявляет Драко. Взмах его палочки — и все дети взлетают с него, чтобы мягко приземлиться в пушистые сугробы вокруг, выкрикивая протесты и заливаясь смехом, пока снег летит во все стороны. — Так нечестно! — кричит Гарри, и остальные дети подхватывают его возмущение. Драко лишь вскакивает на ноги, хохоча. Почуяв, что перевес сил изменился, Грег и Астория появляются с двойным боевым кличем, швыряясь снежками в собственных детей, пока все не оказываются в равной степени покрыты снегом, который тут же начинает таять благодаря Согревающим чарам, вшитым в их одежду. Драко только начинает думать — с большой неохотой, — что, пожалуй, пора идти внутрь и сушиться, когда раздается гораздо более писклявый боевой клич... и в битву вступают эльфы. Позже мокрая, растрепанная толпа топает на патио Восточных садов, проходя сквозь стену магического тепла; снег, налипший на обувь, испаряется мгновенно, соприкасаясь с очищающей магией. Эльфы уделали их всех по полной программе и были объявлены безоговорочными победителями снежной битвы — Дарнер, недавно обручившийся, торжествующе хохотал без передышки добрых пару минут, пока невеста не утащила его в домик. И хотя все, кто ступает на патио, технически проиграли, никто не выглядит расстроенным. — Отставка повернула твое время вспять, Драко, — кричит Пэнси со своего места за кованым железным столом, где накрыт полный чайный сервиз на неё, Тео и жену Грега, Патрицию. Звучит это, конечно, невероятно насмешливо, и Драко принял бы это ближе к сердцу, если бы она не выпила слишком много вина за ужином буквально на днях и, после того как Драко устроил ночевку в гостиной для Гарри, Айрис и Циннии, не начала рыдать ему в воротник о том, как ему идет отцовство. Драко не знает насчет всего этого; он знает только, что стал настоящим мастером в строительстве крепостей из одеял с помощью магии. — Столько шума, а ты даже не смог победить? — говорит Тео, ставя чашку, чтобы заклинанием убрать остатки влаги с жены и дочери. Они стоят в обнимку, хихикая, пока он закатывает глаза. — Эльфы — достойные противники, — отвечает Драко, проделывая то же самое для Гарри, Айрис и Циннии, улыбаясь, когда три копны черных волос становятся пушистыми и дикими под его палочкой. — Дядя Драко, мои волосы! — визжит Айрис. — Мамочка, посмотри, что он сделал с моими волосами! — И она убегает к Пэнси, которая запрокидывает голову и смеется в голос над распушенной шевелюрой Айрис, но послушно помогает ей всё поправить. Цинния внимательно наблюдает за этим, потом поворачивается к Драко и говорит: — А можешь сделать мои ещё больше? — И мои тоже! — просит Гарри. Драко повинуется, улыбаясь, когда они трясут кудрями друг на друга, словно олени, сцепившиеся рогами, а затем спешат к Айрис, чтобы поддразнить её, заставляя визжать снова. — Ох, — выдыхает Тео, а затем глубоко вздыхает, глядя на огромные, умоляющие глаза Тори. — О нет, только не ты, милая. — Пожалуйста? — просит она своим тоненьким голоском, и Тео едва выдерживает дрожание нижней губы, прежде чем её блестящие каштановые детские волны превращаются в буйные кудри на макушке. — Ну давай, беги, — говорит он, и она несется к остальным детям, радостно вопя при виде новенького ирокеза Йена, сотворенного любезностью Грега. — Ты плохо влияешь на наших детей, — добавляет Тео, адресуя это Драко. Тот лишь пожимает плечами, садится за стол и наливает себе чаю. — А ну-ка тихо, Тео, — говорит Астория, присаживаясь рядом и похлопывая Драко по руке. Она тут же налетает на многоярусное блюдо с бутербродами, закидывая один в рот целиком и блаженно вздыхая, пока жует. В её пальцах уже зажат следующий, когда она снова поворачивается к Драко. — Он так вырос с тех пор, как мы видели его на Рождество, — мягко замечает она, кивая в сторону Гарри и Циннии, которые гоняются за Айрис по всему патио. — Теперь он выглядит почти на свой возраст. — Полагаю, вот что делает регулярное питание, — мрачно отзывается Драко, не в силах удержаться от того, чтобы бросить взгляд на Тео, который изображает, что зашивает себе рот, и поднимает руки. Тео был самым громким из всей компании, настаивая на том, что Драко должен отправить Гарри обратно — до такой степени, что Драко был готов стереть ему память. Обоих утихомирила Астория, заставив Тео подписать блокнот и впредь держать свои опасения при себе. Справляется он с этим пока неплохо. Реакция остальных друзей была более сдержанной, хоть и предсказуемой: Пэнси смеялась так долго, что Драко наполовину боялся, наполовину надеялся, что она задохнется; Грег и Патриция поддержали его, как только услышали о голоде — оба они серьезные и увлеченные гурманы, вместе управляющие безумно популярной пекарней; Астория поплакала над маленьким Гарри, потом обняла Драко и называла его «безумным, чудесным, милым человеком», пока Тео не стал слишком ворчливым. Захария явился в Малфой-мэнор в ярости, и Мэнор ответил ему тем же: запер его в кабинете и звукоизолировал помещение, пока тот орал: «Ты в своем, блядь, уме?!» Затем он прошел через то, что можно назвать только пятью стадиями горя по карьере Драко, расхаживая по кабинету и разглагольствуя, пока не рухнул в кресло, заливая в себя Огневиски как через воронку, и наконец признал, что Нитья прикрывает его и даже подпишет чертов блокнот, если потребуется. Нитья действительно подписала чертов блокнот во время своего следующего визита в Мэнор, немного восхищенная, как всегда, не притворяясь, что понимает мотивы Драко, но уверенная — так, как может быть уверен только молодой Агент Времени, — что у него были на то веские причины. Это была освежающая перспектива, которой, по мнению Драко, Захарии не помешало бы позаимствовать. Когда он озвучил это, Захария громко фыркнул и сказал: — Лучше прибереги все эти веские причины для того момента, когда Поттер — взрослый Поттер, черт бы побрал эту странную ситуацию — узнает об этом. Ты абсолютный псих. Драко пожал плечами, игнорируя нервную дрожь при этой мысли. — Он не узнает. — Продолжай так думать, Драко. Драко продолжает так думать, уверяя себя в этом. И это не значит, что у него нет запасных планов — у него их около десяти, если посчитать. У его запасных планов есть запасные планы. Один — побег в Мельбурн; другой — побег в Викторию. Для обоих случаев заготовлены аварийные порталы. Ещё один — побег в другую временную линию, милую, тихую и стабильную, где Захария сможет замести следы. Этот план пугает, но все они необходимы: Драко не имеет ни малейшего представления, как Поттер отреагирует на всё это, и он никогда не хочет этого выяснять. Он вообще больше не видит Поттера; ни разу за те восемь или около того месяцев, что маленький Гарри живет в Мэноре. Как и предполагалось, он отрезал себя от мира за пределами поместья, выбираясь только в ближайшую магловскую деревню. Он не выписывает «Пророк» и не отвечает на письма ни от кого, кроме отца и тех, кто подписал блокнот. Он не путешествует во времени и старается не думать об этом слишком часто. Драко теперь — отставной сельский джентльмен, опекун маленького мальчика, управляющий огромным поместьем и любитель, который на досуге возится с волшебными часами. А ещё он человек, к которому регулярно приходят друзья — хорошие друзья с семьями, хранящие ради него опасные тайны, способные перевернуть вселенную. Тео может жаловаться, Пэнси может смеяться, а дети не понимают, зачем им нужно было что-то черкать в блокноте, но все они здесь ради него и следят за тем, чтобы жизнь Драко была полной, красочной и настолько большой, насколько это возможно. Этого почти достаточно, чтобы не так сильно скучать по путешествиям во времени. Драко отгоняет эти мысли, как всегда, потягивая чай и проверяя прическу в отражении стеклянных дверей, ведущих на патио, чтобы убедиться, что она не высохла так же, как у детей. Его довольно очевидно ловит на этом занятии Блейз, проходящий через стеклянные двери и ухмыляющийся, когда Гарри кричит: «Привет, Блейз!», а за ним хором вторят остальные дети. — Привет, мои маленькие друзья, — говорит он, гладя по голове Тори, которая обнимает его за ноги. — О боги, какие у всех интересные прически. А почему мы сидим на улице в конце февраля? — Потому что существуют Согревающие чары, — отвечает Драко. Гарри добавляет: — Снег выпал! Ты пропустил снежную битву! — Правда? О, проклятье. Какая жалость. — Блейз вовсе не выглядит расстроенным этим фактом и садится на свободный стул, оглядывая патио, а затем заснеженные просторы Восточного сада. — Не-а, — говорит он в конце концов, снова вставая. — Здесь просто выглядит холодно. Можем мы пойти внутрь, пожалуйста? Тео называет его дивой, Грег интересуется, не изменят ли его мнение сэндвичи, а Пэнси заявляет, что пойдет куда угодно, лишь бы там было вино, заставляя Асторию закатить глаза, когда та берет её под руку и тащит внутрь вслед за Блейзом. Драко и Патриция заводят детей в дом и помогают снять зимние вещи; Гарри замирает ровно настолько, чтобы скинуть ботинки и куртку, прежде чем умчаться пересказывать Блейзу всю снежную битву, всё ещё в шапке и перчатках. — Так приятно, что он стал такой болтушкой, — говорит Патриция, наблюдая за ними с такой же нежностью, с какой, уверен Драко, смотрит и он сам. — Он был таким тихим, когда мы впервые его встретили. — Он напоминает мне тебя больше, чем другого Поттера, — говорит Грег с легкой ухмылкой; она не исчезает, даже когда Драко толкает его локтем, слегка нахмурившись. — Давай не будем начинать дебаты «природа против воспитания» сегодня, Грег. У нас хороший день. И у них продолжается хороший день. Они набиваются в редко используемую столовую для долгого, согревающего ужина. Пэнси даже не замечает, что её вино — это тот же самый игристый белый виноградный сок, который пьют все дети. Прически детей к концу трапезы медленно начинают опадать, у всех, кроме Йена, из-за чего Астория хлопает Грега по спине за отличное заклинание. Они много смеются, и звуки поднимаются вверх, к стенам Мэнора, который, кажется, довольно урчит вокруг Драко. Ужин подходит к концу, и все набрасываются на корзину с выпечкой, которую принесли Гойлы; Гарри радостно кричит о маленьких тарталетках, которые Грег испек специально для него. После ужина взрослые переходят к кофе и алкоголю в гостиной по настоянию Блейза, а дети убегают играть в малую гостиную, пока не начинают клевать носами. Гойлы уходят первыми, долго прощаясь и обещая вернуться на следующей неделе, чтобы устроить новые игры, особенно когда их старший приедет из Хогвартса на пасхальные каникулы. Следующим начинает ныть, что пора домой, Тео; Тори дремлет у него на плече, пока они с Асторией шагают в камин. В конце концов Пэнси заставляет себя подняться и говорит: — Полагаю, я должна сообщить разрушительную новость о том, что девочкам пора домой. Это всегда мучительное предприятие; Гарри, Айрис и Цинния — не разлей вода, и, вероятно, проводили бы вместе каждую минуту бодрствования, если бы могли, да и много спящих минут тоже, благодаря крепостям из одеял Драко. Но у Гарри уроки утром, а у близнецов школа. Эти аргументы противостоят отчаянно милым надутым губкам и тихим, полным отчаяния мольбам: «Дядя Драко, не давай ей нас забрать!» Драко приходится бороться с улыбкой, пока Пэнси закатывает глаза. — Ну всё, хватит; вы все скоро увидитесь снова. Пожелайте спокойной ночи. Происходит очаровательное маленькое детское объятие; близнецы желают Гарри спокойной ночи с таким драматизмом, будто их отправляют на западный фронт с первыми лучами солнца. Гарри отвечает им тем же, доказывая, насколько они подходят друг другу по характеру, и даже печально машет им вслед, когда они исчезают в камине. Драко наблюдает, как Гарри издает долгий вздох, в веселье приподняв одну бровь. — Ты увидишь их снова через пару дней, глупышка. — Я знаю. Я справлюсь, — говорит Гарри, храбро расправляя плечи. Драко прикусывает губу, сдерживая смех, потому что Гарри абсолютно серьезен, и Драко даже нравится, что это — самое тяжкое испытание, через которое Гарри приходится проходить сейчас. Это заставляет его чувствовать, что он всё делает правильно. — Ну, если думаешь, что выживешь — пожелай спокойной ночи Блейзу и готовься ко сну. Уверен, Орион гадает, где ты, уже довольно поздно. Глаза Гарри расширяются от искреннего беспокойства, и он со всех ног мчится туда, где Блейз всё ещё вальяжно раскинулся в кресле в гостиной со своим амаретто. Мальчик получает быстрые объятия и выкрикивает: — Спокойной ночи, Блейз! — Сладких снов, малец, — отзывается Блейз, проводя ладонью по растрепанным волосам Гарри, а затем отправляет его мимо Драко наверх, в Звёздную комнату. Драко смотрит ему вслед, крикнув: — Я скоро приду тебя укрывать! — и закатывает глаза на смешки Блейза. — «Приду тебя укрывать», надо же, — повторяет Блейз, качая головой и лениво сползая в своем кресле с высокой спинкой. — Люциус когда-нибудь «приходил укрывать» тебя? — Не думаю, что мы называли это так, но иногда он читал мне истории, — говорит Драко. — Некоторые из них были, ну, не совсем подобающими... Мама вечно пилила его из-за моих кошмаров... — Драко, у тебя были кошмары, когда бабочки подлетали слишком близко к твоим волосам; тут я, пожалуй, на стороне твоего отца, — говорит Блейз, а затем корчит такую рожу, будто проглотил тухлое яйцо. — Фу, возможно, впервые в жизни. — Надеюсь, и в последний, — бросает Драко и боком движется к двери, чтобы последовать за Гарри. — Я долж... — Сядь, — говорит Блейз, указывая бокалом на кресло напротив, словно это его чертов дом. — Укладывание подождет, пока ты выпьешь со мной. Как думаешь, почему я остался? — Потому что ты поздно пришел? — с надеждой спрашивает Драко, но всё же вздыхает и садится в кресло, принимая скромную порцию напитка — дань его недавно снизившейся толерантности к алкоголю. По-видимому, если не проводить каждый второй вечер в настоящем в легком подпитии, чтобы справиться с днями, месяцами и годами, проведенными на заданиях в прошлом и будущем, можно стать слабаком по части выпивки. Ещё один способ, которым изменилась его жизнь. — Я опоздал, потому что застрял в «Дырявом котле»; на этой неделе день рождения Уизли, знаешь ли, так что они практически закрыли заведение на большую часть дня и выпили у старого Тома все запасы. — Какого из Уизли? — спрашивает Драко, уставившись в свой бокал и молча сетуя на то, что не сможет напиться достаточно сильно для этого разговора. — Ликвидатора заклятий. — Когда Драко лишь поджимает губы и бросает на Блейза свирепый взгляд, тот одаривает его обезоруживающей улыбкой. — Ладно; младшего Ликвидатора заклятий. Рона. Думаю, ты можешь его помнить. — Смутно припоминаю, — говорит Драко, делая слишком большой глоток амаретто и ополовинивая бокал за раз. Он собирается с духом для следующего, зная: чем быстрее он закончит, тем быстрее сможет сбежать отсюда. — И что именно ты делал на сборище Уизли? Блейз пожимает плечами, и Драко вздыхает так глубоко, что ему кажется, будто от этого колыхнулись шторы. — Блейз, да брось. Только не снова это. Прошел почти год... — Десять месяцев; думаю, этого вполне достаточно для перерыва — а это всё, о чем мы договаривались, — говорит Блейз; теперь его очередь избегать взгляда Драко. — И вообще, суть не в этом. — Суть должна быть именно в этом. Ты не можешь снова начать встречаться с ней; однажды вы просто поубиваете друг друга. — Это наше дело, а не твое. — Это станет моим делом, если ты в конечном итоге притащишь её во всё... это, — Драко делает жест, обводя комнату: рисунки Гарри в рамках на каминной полке, фотографии, где он позирует с разными эльфами и детьми, и Драко, весело машущий рукой с комода. Они повсюду, по всему дому, вместе с игрушками Гарри, игровым инвентарем Гарри и книжками Гарри. Блейз не подписал блокнот. Драко чувствует, как его тревога нарастает при воспоминании об этом; он доверяет Блейзу, целиком и полностью — за исключением тех случаев, когда дело касается Джинни Уизли. — Я рад, что ты поднял эту тему, потому что именно об этом я и хотел с тобой поговорить, — говорит Блейз удивительно спокойно, хотя Драко знает: совершенно ясно, что он вот-вот выйдет из себя. Драко щипает себя за переносицу. — О, только не снова... — Он спрашивал о тебе сегодня, — говорит Блейз, даже не реагируя на громкий стон, который издает Драко. — Три раза, вообще-то. Первый раз — совсем робко, ввернул это в наш разговор о часах: «О, кстати о часах, интересно, Малфой всё ещё работает над ними? Мой Главный целитель подарил мне одни на открытие моей новой практики...» — Прекрати, — говорит Драко, сжимая переносицу сильнее. Пародия Блейза на Поттера пугающе точна, и это бесит Драко, который потратил неприлично много времени в детстве, пытаясь довести до совершенства свою собственную. — ...и когда я отшил его, сказав, что ты немного занят заказами — соврал, знаешь ли, наглая ложь Спасителю нашего мира... — Хватит, Блейз, ты, блядь, такой невыносимый. — ...он удалился как побитый Круп. Но вернулся, как я и сказал, с новой попыткой, на этот раз смелее: «Передай Малфою, что я не буду доставать его насчет Камфора, если он снова выйдет в свет. Мне плевать на этого мерзавца сейчас, и Гермиона сказала, что слышала, будто они расстались навсегда, так что...» — Клянусь Мерлином, если ты не заткнешь... — ...и я сказал ему, что Гермиона услышала правильно, но что Джек имеет мало отношения к твоему уходу из общества, как ни странно, учитывая его некогда очевидную цель держать тебя взаперти как свою маленькую трофейную же... — Всё, хватит! — рявкает Драко, вскакивая на ноги и выхватывая палочку. К его удивлению, Блейз тоже встает, подняв руки, с легкой, примирительной улыбкой на лице, которая выглядит довольно натянутой. — Ладно, всё в порядке, я этого не говорил. Просто убеждаюсь, что с этой темой покончено. — Покончено, — цедит Драко, раздраженный тем, насколько он всё ещё расстроен. — Хорошо, — говорит Блейз. Они всё ещё стоят, напряженные, когда он мягко добавляет: — Потому что в третий раз Поттер был настолько пьян, что, кажется, забыл о двух предыдущих попытках. И он сказал, что беспокоится о тебе. Он говорил искренне, Драко. И он не единственный. Драко снова вздыхает и садится обратно, наблюдая, как Блейз следует его примеру, немного осторожно и настороженно поглядывая на него. — Ты же не ждешь, что я поверю, будто кто-то из этой компании действительно так уж сильно по мне скучает. — Луна скучает, — говорит Блейз всё так же мягко. — И Джинни; она скучает по тебе очень сильно и чертовски злится из-за этого. — Да, очень похоже на правду. И к чему ты клонишь? Если к тому, что я должен впустить их в это дело, то предложение принято и отклонено. Я не передумаю. И если ты... если ты действительно снова закрутил с Джинни, я буду вынужден настоять, чтобы ты подписал блокнот. — К черту твой блокнот. Это всё ненадолго, и ты сам это знаешь. — Это продолжается уже восемь месяцев без проблем. Гарри — он расцветает, растет; это работает. Я не сделаю ничего, чтобы поставить это под угрозу. — Ты недооцениваешь их. Особенно Поттера. — Глаза Блейза жесткие и непреклонные, и Драко понимает: всё хуже, чем он думал — Джинни снова заполучила его, дело практически в шляпе. Она узнает, потом узнает её брат, потом Грейнджер, потом... — Эй, эй, — внезапно говорит Блейз, вскочив с места и преодолев расстояние между ними за долю секунды. — Дыши, Драко, ну же. Драко со свистом выдыхает, сгибаясь пополам, пока Блейз растирает ему спину. — Я в порядке, — сглатывая, выдавливает он, заставляя Блейза мрачно усмехнуться. — Конечно, всего лишь небольшая гипервентиляция. Абсолютно в порядке. — Это твоя вина, — говорит Драко. — Так что если ты так обеспокоен... — Я делаю это именно потому, что я обеспокоен. Ты не можешь хранить этот секрет вечно; он изматывает тебя. — Это ты меня изматываешь. Блейз... абсолютно лучший сценарий, если кто-то из них узнает, — это то, что они... они заберут Гарри, — говорит Драко, всей душой ненавидя себя за то, как срывается его голос. — И, может быть, это не так уж плохо для... для Гарри, но я... я не могу... — Он эгоист, понимает он. Он любит Гарри, и даже если бригада Добродетелей не отправит его немедленно обратно в его собственную временную линию во имя какого-то морального кодекса и уважения к законам времени, он всё равно не может вынести сценария, в котором Гарри заберут из его жизни. Это его жизнь теперь, Драко знает это. Мысль о том, чтобы потерять её, немыслима. — Эй, — тихо говорит Блейз прямо у его уха. — Успокойся. Это не лучший сценарий — я не могу представить ничего, что могло бы причинить Гарри больше вреда, чем разлука с тобой. Ты великолепен с ним, и я говорю серьезно, Драко. Честно. В голосе Блейза нет ни намека на сарказм, и на мгновение Драко действительно верит ему. Он делает глубокий вдох, медленно кивая и сосредотачиваясь на теплой руке Блейза сквозь рубашку. Блейз ждет, пока он немного успокоится, а затем говорит с оттенком сожаления в голосе: — Вот почему я... я понимаю, почему ты боишься, правда, но мне кажется, ты боишься не с той стороны. — Если дело в... Зак сказал, что алая временная линия в порядке, пока никаких плохих вспышек, и Челси сложная, но умиротворенная, так что... — Не в этом, — говорит Блейз. Он тянется, всё ещё присев на корточки у кресла Драко, и допивает остатки его напитка, с трудом сглатывая, прежде чем добавить: — Кое-что происходит там, снаружи. Он никогда не звучал так серьезно. — Что именно? — Такие вещи, как... Черная Метка, не вызванная заклинанием, а нарисованная на нескольких стенах в переулках. Несколько мелких ячеек Пожирателей Смерти раскрыты. Кто-то хвастался, что у него есть останки Темного Лорда и он готовит их к его возвращению. — Всё это звучит как типичный сброд, мелкая работенка для авроров, — говорит Драко, качая головой. — Ты же не хочешь сказать, что люди действительно обеспокоены... — В целом нет, но... есть обеспокоенность в Министерстве и среди старой военной гвардии, что всё это снова набирает обороты. До сих пор это было просто легкое беспокойство, своего рода напряжение, но я боюсь, что всё станет намного хуже, и я не хочу, чтобы на тебя пало хоть малейшее подозрение. Драко чувствует, как по спине пробегает холодок. — Почему ты думаешь, что станет хуже? Блейз морщится, мгновение сверля взглядом пустой бокал Драко. — Потому что твой дядя Рудольфус сбежал из Азкабана, — говорит он, осторожно глядя на Драко снизу вверх. Под этим взглядом Драко очень, очень старается реагировать нормально. Он расширяет глаза, слегка приоткрывает рот, делает судорожный вдох — и с треском проваливает попытку обмануть Блейза, который громко стонет. — Черт побери; откуда ты узнал? — Он написал моему отцу, — признается Драко, слегка вздрагивая при мысли об этом. — Отец сказал мне, предупредил, но... защита Мэнора непробиваема. Я не волнуюсь. — Ты не... твой отец написал ему в ответ? — Конечно нет; я единственный, кому он вообще пишет. Не говоря уже о том, что я единственный, кто знает, где именно он находится, и официально являюсь его Хранителем Тайны. Лестрейндж не сможет приблизиться к отцу, так что здесь нет никакой проблемы. — Но пойми — именно в этом и проблема. Лестрейндж — твой крестный, это довольно известный факт, а ты таинственно исчез, как только всё это начало бурлить... — Не будь нелепым, ты знаешь, что я не имею к этому никакого отношения! — Я знаю, но знают ли все остальные? Твоя хорошая репутация в прессе исчезла теперь, когда нет приключений в Ордене или твоих появлений на публике, о которых можно было бы писать. И не говоря уже о том, что случилось с твоей матерью... — Это не имеет к делу никакого отношения, — говорит Драко, уязвленный напоминанием. — Скоро годовщина, не так ли? Семь лет — ты знаешь, «Пророк» напечатает что-нибудь, чтобы напомнить всем. Тебе нужно быть на виду; тебе нужно убедить людей, что ты не имеешь ничего общего с попыткой снова собрать банду, чтобы отомстить за неё. — Мой приоритет — это... — Гарри, я знаю, так сделай это для него. Что произойдет, когда авроры начнут вынюхивать вокруг? Или, что ещё хуже — Грейнджер. Ты знаешь: ей много не надо, чтобы предположить о тебе самое худшее. — Что ты предлагаешь? Как мне выставлять напоказ своё исправление? Блейз выглядит так, словно собирается с духом с минуту, прежде чем очень твердо повторяет: — Скоро годовщина. Драко понимает сразу. — О, нет. Ни за что. — Какой лучший способ показать, что ты не держишь зла из-за смерти матери, чем посетить фестиваль Анны Перенны, устраиваемый Орденом? Я уверен, тебя приглашали, даже если ты никогда больше не утруждаешь себя посещением. — Я больше не хожу туда, потому что это годовщина смерти моей матери, ты, бесчувственный чурбан. — Может, я и бесчувственный, но тебе нужно это услышать. Если ты не хочешь раскрывать правду о Гарри, тебе нужно создать лучшую видимость, чтобы напомнить людям, что ты изменился. — Люди верили, что я изменился, годами; не вижу причины, почему... — Ты был Агентом Времени в «Ордене Косы» годами; у тебя больше нет этого прикрытия, — говорит Блейз очень мягко. Это всё равно ужасно ранит, и Драко сжимается, внезапно и окончательно устав от этого разговора. — Я не могу это обсуждать, Блейз. Мне нужно идти — время укладывать спать. — Просто подумай об этом. Ты должен. Поттер и его друзья наверняка будут на Анне Перенне — я, возможно, уже упомянул, что ты мог бы... — Блейз! — Подумай об этом, — говорит Блейз, вставая вместе с Драко. Он тянется за своим напитком и залпом допивает его, качая головой от вкуса и с трудом сглатывая. — Пожалуйста, просто... подумай. Анна Перенна через две недели; Пэнс и девочки могут прийти присмотреть за Гарри. — Думаю, ты найдешь выход сам, — говорит Драко, отказываясь соглашаться думать о чем-либо. Блейз вздыхает, когда Драко уходит, и Драко игнорирует звон хрусталя, когда Блейз наливает себе ещё одну порцию; он знает, что тот уйдет до того, как Мэнор вышвырнет его. Наверху Драко делает глубокий вдох и пытается расслабиться, прежде чем войти в Звёздную комнату, где Гарри лежит в постели на боку. Его маленький приемник играет на тумбочке — не любимую классику Драко, как это иногда бывает, а какую-то обычную магическую поп-музыку, тихо. Гарри просто нравится шум; это помогает ему заснуть и напоминает, что он здесь, в Мэноре, если он проснется ночью. Гарри тоже разглядывает фотоальбом, который получил на Рождество, — в нем столько фотографий его родителей, сколько Драко только смог раздобыть своими отчаянными руками. Большую их часть он выпросил у Андромеды, сказав ей, что один из его проектов на пенсии — изучение героев первой войны. «Ради самосовершенствования, конечно, и чтобы напомнить себе о ценностях, которым я могу лишь надеяться подражать», — сказал тогда Драко, взывая к той части Андромеды, которая всё ещё верит, что Драко слишком уж сын своего отца, чтобы когда-либо стать ей по-настоящему близким, особенно без матери в качестве буфера. Андромеда приняла это довольно легко, ещё больше утвердившись в своем мнении о нем, и Драко притворялся, что это его не задевает, достаточно долго, чтобы почти поверить в это самому. Думать об этом сейчас крайне неприятно в свете разговора с Блейзом, и Драко быстро стряхивает эти мысли, стуча костяшками пальцев в дверь. — Готов, чтобы тебя укрыли? — спрашивает Драко, и хотя Гарри кивает, он бросает жадный взгляд на альбом. — Я могу оставить твои руки поверх одеяла, — улыбается Драко. — Можешь посмотреть ещё немного, но не засиживайся допоздна. — Не буду, — обещает Гарри, пока Драко поправляет одеяло вокруг него и Ориона и целует каждого из них в лоб. — Хорошо. Спи крепко, и, пожалуйста, приходи и буди меня, если тебе приснятся плохие сны. — Драко изо всех сил надеется, что не приснятся; судя по рассказам, некоторые кошмары Гарри действительно ужасны, и, кажется, с каждым разом они становятся всё хуже. Драко надеется, что все волнения снежной битвы утомили Гарри достаточно сильно, чтобы кошмары отступили. Гарри сонно кивает, его глаза уже снова устремлены в альбом, но когда Драко доходит до дверного проема, он зовет: — Эй, Драко? — Да? — А можно я... — Гарри обрывает себя, необычно неуверенно, и Драко хмурится, полностью оборачиваясь. — Что такое? Хочешь сказку? Обычно Гарри пропускает сказку перед сном, когда рассматривает свой альбом; к сожалению, у Драко не так уж много историй о его родителях. Они довольно болезненно прошли через правду о их смерти — Драко с трудом подавлял ярость от того факта, что Дурсли скрывали от Гарри даже это. По большей части, всё, что Драко может рассказать Гарри о Джеймсе и Лили Поттерах, — это то, что они любили его. Он старается говорить ему это так часто, чтобы это казалось не историей, а истиной. — Нет, я... я хотел тебя кое о чем спросить, — говорит ему Гарри очень тихо. Драко кивает и без колебаний возвращается, чтобы присесть на край кровати. Иногда Гарри трудно задавать Драко вопросы, хотя Драко поощряет его любопытство насколько это возможно. Как ни странно, мальчику комфортнее задавать их Блейзу, что, к счастью, неплохо, потому что Блейз гораздо лучше умеет кормить его полуправдой, чем Драко. Драко находит невероятно трудным быть с Гарри кем-то иным, кроме как честным, что не всегда идеально. И всё же иногда Гарри набирается смелости и задает Драко вопросы — о Мэноре, о магии, об эльфах, о его друзьях или родителях. Обычно они простые, осторожные — он никогда не спрашивает о том, чего Драко немного боится: например, почему он не может ходить в школу, как Айрис и Цинния, или почему ему нужно натягивать шапку низко на лоб, закрывая шрам, если они идут в деревню вместе, или о чем-либо, что, как подозревает Драко, могло бы намекнуть, что Гарри хочет изменить хоть что-то в их нынешней жизни. У Драко заготовлена полуправда на эти случаи — всё это ради безопасности Гарри, конечно, — но от этого он тоже чувствует вину. Иногда он ощущает неприятное сходство с Дурслями, которые заставили Гарри бояться звучать хоть как-то иначе, кроме как благодарным за те крохи, что ему перепадали. Драко дает и дает, чтобы компенсировать это. — Ты можешь спросить меня о чем угодно, Гарри, — говорит Драко, и это чистая правда. — Я не хочу, чтобы тебе стало грустно, — шепчет Гарри в ответ, выглядя искренне обеспокоенным этим. Драко пытается изобразить легкую, ободряющую улыбку. — Всё в порядке. Я не буду сердиться на тебя, если мне станет грустно. Иногда грустить — это нормально; мы не можем быть счастливы каждую секунду, и грустные моменты делают счастливые еще лучше. Гарри обдумывает это тщательно, слегка нахмурившись, прежде чем кивнуть и сделать глубокий вдох. — Ладно, тогда вот. — Давай, — мягко говорит Драко, очарованный им, как и всегда. — Ты когда-нибудь видишься со своими мамой и папой? — спрашивает Гарри, и пока до Драко доходит смысл этих слов, заставляя его слегка оцепенеть, Гарри добавляет то, что, кажется, и было сутью того, что он на самом деле хотел узнать: — Ты сирота, как и я? Кажется, будто эти слова ударили его прямо в грудь, выбив воздух из легких. Драко думает несколько мгновений, открывая рот и не зная, с чего начать. Когда Гарри начинает выглядеть виноватым, когда он открывает рот, предположительно, чтобы взять свои вопросы обратно, Драко прочищает горло и качает головой. — Нет, всё нормально, я... послушай, можно я сначала кое-что спрошу у тебя? Тебе не влетит, если ответ будет «да», обещаю. — Ладно, — шепчет Гарри, не выглядя так, будто он вполне ему верит, хотя Драко никогда даже голоса на него не повышал. — Ты подслушал наш с Блейзом разговор? — осторожно спрашивает Драко, стараясь, чтобы голос звучал очень ровно и в нем было как можно меньше обвинения. Гарри всё равно поспешно мотает головой. — Нет! Я бы не стал, Драко. — Я знаю, я знаю, что не стал бы, просто... мы с Блейзом как раз говорили о моих родителях. — Я уже давно хотел спросить, — признается Гарри, уныло глядя на свое покрывало. — Ты никогда не говоришь о них, кроме как о том времени, когда ты был маленьким. И я никогда их не видел, поэтому я подумал, может быть... может быть, они заставляют тебя грустить. Или, может, они... умерли. Последнее он произносит совсем тихо, словно очень боится расстроить Драко. От этого сердце Драко, как всегда, тает. Доброта, живущая в Гарри — стойкая, сияющая, теплящаяся в нем вопреки всей той мерзости, через которую ему пришлось пройти до того, как Драко нашел его, — никогда не перестает его изумлять. Впрочем, он, пожалуй, не так уж удивлен: взрослый Поттер тоже добр — к тем, кого считает достойными этого, и к тем, кого жалеет. Как он жалел Драко в конце войны. — Мой отец жив, — отвечает Драко так просто, как только может. — Он переехал в Швейцарию, когда... когда моя мама умерла. Это было почти семь лет назад. — Значит, ты их помнишь? — спрашивает Гарри, и Драко мягко кивает. — Помню. Я люблю их очень, очень сильно. Мой отец, он... оставаться здесь без мамы было для него слишком тяжело, слишком больно, поэтому ему пришлось уехать. — Это кажется полуправдой, или, возможно, догадкой — отец никогда не говорил Драко, почему он уехал; он просто уехал. Джек говорил Драко, что так ему будет лучше, то же твердили Абрамс и все его друзья — все, кто знал, каким человеком был Люциус Малфой. Иногда Драко и сам говорит себе это — достаточно часто, чтобы почти поверить. — Ты скучаешь по ним? — спрашивает Гарри, и Драко закрывает глаза и кивает. — Да. Очень сильно. — И это чистая правда. — Как... — Гарри запинается, снова волнуясь, но Драко уже знает, о чем он хочет спросить. — Мама была... её убили проклятием, как и твоих родителей. Тем же самым заклинанием. Были люди, которые... мой отец был... они хотели навредить ему. Они направили проклятие в него, но мама заслонила его собой, и оно попало в неё. Они ужинали в Косом переулке, выходили из ресторана, куда всегда ходили всей семьей. Драко умолял их обоих пойти на фестиваль Анны Перенны, как они делали в прошлые годы, но мама сказала, что хочет провести тихий вечер в хорошо знакомом месте, и хотела, чтобы отец был с ней; он довольно давно не покидал территорию Мэнора — остаточные эффекты Азкабана сделали его тихим и нелюдимым. Драко был на вечеринке: флиртовал с Джеком, пил с Челси, смеялся и танцевал, облаченный в полный костюм римского легионера. У него осталось отчетливое воспоминание о том, как он щекотал щеку Джека плюмажем своего шлема. Он взмок в своей кирасе, стойко снося колкости Захарии о том, что она ни в коем случае не может быть анатомически точной, и как раз подумывал снять её и остаться с обнаженным торсом, чтобы доказать обратное, когда его нашел Абрамс и с мрачным видом отвел в сторону. «Сынок, — сказал он. — Мне так жаль». — Тебе грустно, — говорит Гарри, и Драко моргает, слегка качая головой. — Прости, я не хотел... — Всё хорошо, — быстро отвечает Драко. — Я же говорил тебе, что всё в порядке. Мне действительно грустно, и это нормально — грустить, когда скучаешь по своей семье. — Он бросает на Гарри многозначительный взгляд, надеясь, что тот поймет посыл; он понятия не имеет, какой уровень эмоционального интеллекта способен впитать среднестатистический восьмилетка, но он делает всё возможное ради этого восьмилетки. Сколько бы из этого ни усваивалось, Гарри всегда его слушает. Он уже задумчиво кивает. Затем он садится ровнее и подается вперед, чтобы обхватить руками Драко; Драко отвечает на объятие и прижимает Гарри к себе, закрывая глаза и касаясь подбородком его макушки. — Драко? — глухо спрашивает Гарри, уткнувшись ему в грудь. — Да? — А мы можем быть семьей? «Ох», — думает Драко, ещё крепче зажмуриваясь; из него вырывается дрожащий вздох. — Конечно, можем; мы уже семья, Гарри, — настаивает он быстро, не оставляя Гарри ни малейшего шанса подумать иначе; и это мгновенно становится полной и простой истиной. Это страшно, думает он, — любить кого-то так сильно, чувствовать эту абсолютную истину, бегущую по венам. Это чувство не ново — он любил так своих родителей, даже когда это стало опасным, когда это не давало ему спать по ночам от беспокойства. Он любил Джека немного иначе, потому что Джек был стабильностью, покоем, надежной гаванью; тогда в опасности был Драко, и, как бы это ни было больно, он не винит Джека за то, что тот ушел от этого. Как бы ему этого ни не хотелось, он думает о том, что сказал Блейз, с чем он заставил Драко столкнуться. «Ради Гарри», — сказал он, потому что знал о Драко одну простую и всеобъемлющую истину. Она заключается в следующем: Драко сделает всё что угодно ради своей семьи.