The Star Splitter

— Ради Мерлина, Гарри, — говорит Рон, качая головой над краем своего кубка. — Ты себе шею свернешь, если продолжишь так дергаться в сторону двери. Остынь, а? Рон делает большой глоток густого красного вина, бормоча что-то себе под нос, пока вытирает рот рукой, и Гарри фыркает, продолжая держать голову идеально прямо. — Я не дергаюсь, понятно? Я просто... смотрю. Это нормально — проверять, кто прибывает на вечеринку, разве нет? Рон просто смотрит на него, совершенно не убежденный. Гарри в основном горд собой за то, что выдерживает взгляд и не ломается. Он даже спрашивает: «Что?» так невинно, как только может, и это настолько убедительно, что Рон запрокидывает голову и смеется. — О, черт, я даже не знаю, что сделает тебя более невыносимым: если он появится или если не появится. — Если кто появится? — спрашивает Гарри, а затем пригибается, так как Рон зачерпывает горсть винограда и швыряет в него. Огромные гроздья винограда разложены на блюде почти размером со столик, который они заняли, вместе с разными видами сыров, хрустящими вафлями и несколькими сортами соленых орешков. Гарри знает по прошлым вечеринкам, что позже в центре зала будет накрыт огромный пир, и он ждет этого с нетерпением, но сейчас он обнаруживает, что беспрерывно перекусывает с этого блюда с такой скоростью, что может потягаться даже с Роном; он не признается, что это от нервов. Вместе они уже изрядно опустошили тарелку, и это ещё до того, как Рон выбрал виноград в качестве оружия. Вокруг большинства столов собралось больше людей, чем у них. Гарри оглядывает группы гостей, старательно отводя взгляд от огромного дверного проема, обрамленного белыми колоннами, чтобы Рон снова его не поймал. Он кивает тем, кого узнает, даже этому придурку Смиту, одетому в белую тунику и дурацкий бронзовый шлем с крыльями. На одном плече у него приколот желтый плащ, перекинутый через другое, и выглядит он чрезвычайно довольным собой, как и всегда. К чести Смита — не то чтобы Гарри был ему что-то должен, — большинство гостей одеты в драпированные римские наряды: длинные и короткие туники, тяжелые тоги и плащи всех цветов, блестящие шлемы и головные уборы. Многие члены Ордена, которых Гарри может выделить из толпы, носят военные костюмы: шлемы с плюмажем, тяжелые плащи на фибулах, рельефные нагрудники и декоративные пояса. Гарри считает, что они выглядят немного нелепо, но Гермиона говорит, что это дань уважения Марсу, римскому богу войны, в честь которого назван март. Сегодня Иды марта, или раннеримский праздник Анны Перенны, богини вечного года. Гарри знает всё это только потому, что ходит на эти чокнутые вечеринки; он считает, что всё это немного абсурдно, как и костюмы. Сам он в темно-фиолетовой тоге, потому что Гермиона всегда настаивает, но он накинул её поверх джинсов и хорошего джемпера и укоротил, чтобы она меньше мешала. Рон бросил свою тогу минут через десять после того, как они потеряли Гермиону, ушедшую в свой обычный решительный нетворкинг, и Гарри не знает, почему он всё ещё в своей; чувствует он себя глупо. Гермиона выглядела отлично в своем длинном многослойном платье — столе, как она настаивала, будто Гарри не всё равно, — но это всё равно ощущается как дурацкая костюмированная вечеринка, а он даже Хэллоуин не любит. Гарри и сам не знает, почему продолжает приходить сюда. Они всегда одинаковые: легкая, скучная музыка флейты, свистящая повсюду, иногда прерываемая барабанами, когда начинаются танцы, много вина и еды, но одни и те же круги снобов из Ордена, доминирующие во всех разговорах. Открытие этого фестиваля для тех, кто не состоит в Ордене, должно было стать знаком доброй воли и концом исключительности и секретности, но Гарри всё равно чувствует себя чужим среди этих людей. Большинство из них либо воспринимают себя слишком серьезно, либо ведут себя так, будто они посвящены в шутку, которую другие люди просто не могут понять, а у Гарри попросту нет на это терпения. Его взгляд снова скучающе скользит к двери, и он подпрыгивает, когда Рон запускает виноградину, которая попадает ему прямо в шрам. — Эй! — восклицает Гарри, потирая лоб рукой. — Прекрати! — Ой, да ладно, не так уж и больно, — говорит Рон, закатывая глаза. Он ухмыляется про себя. — Поверить не могу, что попал прямо в яблочко. — Улыбка гаснет, и он вздыхает. — И никто, кроме тебя, не видел. Черт. — Уверяю вас, были и другие свидетели вашего ребячества, — раздается сухой голос, и Гарри, издав стонущий вздох, смотрит в кессонный потолок. — Отвали, Смит, — говорит он. — Нет, — с ухмылкой отвечает Смит, падая на стул, на котором Гермиона посидела две секунды, прежде чем вскочить и убежать болтать, назначать встречи, предлагать лекции и преследовать Сэнди Абрамса по всему залу. — Мне скучно; никого интересного ещё нет. — Никто интересный на них и не ходит, — говорит Рон, подбрасывая виноградину в воздух и ловя её ртом, ухмыляясь с набитым ртом. — Кроме нас, конечно. — О да, вы двое — просто бочка смеха; настоящий бунт, — говорит Смит. Затем он поднимает бровь, глядя на Гарри так, что тому хочется схватить тогу Рона и натянуть её поверх своей, просто чтобы слоев было больше. — Впрочем, нам с тобой было весело разок-другой, не так ли, Поттер? — Это было ровно один раз, — мрачно говорит Гарри, пока Рон хихикает над напоминанием. Он свирепо смотрит на вино в своем кубке, подлого виновника. — Один раз и больше никогда. Вообще-то, я поклялся на могиле родителей. — Как драматично, — закатывает глаза Смит. Рон прыскает со смеху и, когда Гарри сверлит его взглядом, беспомощно пожимает плечами. — Не, ну он тебя подловил, Гарри. Это был тупой перепихон по пьяни, а не конец света. — Вау, — говорит Гарри. — Какой предатель. — Он ждет, пока Рон широко раскроет рот для протеста, и молниеносно швыряет туда виноградину, торжествующе ухмыляясь, когда она попадает в цель, заставляя Рона поперхнуться и закашляться. — Эй! Ты мог меня убить! — говорит Рон, откашлявшись, и теперь очередь Гарри смеяться. — И кто теперь драматизирует? — Ты спятил? Виноградом можно подавиться! — Я думал, ты работаешь с детьми? — добавляет Смит. — Даже я это знал. Ты уверен, что достаточно квалифицирован, чтобы открывать собственную практику? — Я более квалифицирован для этого, чем ты для чего бы то ни было. Скажи-ка, ты всё ещё стажер на Агента Времени? Как успехи? Лицо Смита искажается, губы сжимаются так сильно, что Гарри почти испытывает укол сожаления — но только почти. Смит — полный придурок, неприятное напоминание о плохом решении, принятом из-за переизбытка вина, нехватки здравого смысла и крайнего разочарования от посещения ещё одной из этих дурацких вечеринок без возможности увидеть... — Ой, гляньте-ка, — говорит Рон, и Гарри поворачивается к двери так быстро, что шею всё-таки сводит, черт бы тебя побрал, Рон — а затем он издает долгий, шумный вздох, увидев, кто только что вошел. — О, отлично, — говорит Гарри, сердито глядя в свой кубок с вином. — Джекингтон Тринадцатый здесь, слава Мерлину. Смит и Рон оба хихикают — даже если Рон и выглядит при этом немного виноватым, — и Гарри всерьез подумывает о том, чтобы уйти. Он не готов смотреть, как этот мудак Джек Камфор расхаживает здесь во всей своей высокой, мускулистой, претенциозной красе. Даже беглого взгляда, чтобы опознать его, было слишком много: Камфор тоже одет в военную форму, с толстым, тяжелым плащом — палудаментумом, сказала бы Гермиона без всякой просьбы — ярко-фиолетового цвета, наброшенным поверх серебряной кирасы, которая, вероятно, уникальна тем, что не так рельефна, как то, что под ней скрывается. Его фибула, скалывающая плащ на плече, огромная и безвкусная, с синими и фиолетовыми камнями в серебре, образующими голову волка. Он несет копье, увитое лавровыми листьями, и Гарри ненавидит его. — О, беда, полагаю, Джек тоже слышал слух. Обычно он воздает почести Аполлону, как Целитель, но не сегодня, — говорит Смит, звуча теперь гораздо веселее на фоне явного, хмурого недовольства Гарри. Он кивает с широкой ухмылкой на лице. — Он вырядился как Марс. Когда Гарри и Рон просто тупо смотрят на него — с чего бы Гарри должно быть не всё равно, честно говоря, — ухмылка Смита становится шире. — Драко весьма неравнодушен к Марсу, — говорит он, делая маленький, манерный глоток вина. Гарри быстро ловит себя на желании плеснуть своим вином в лицо Смиту; вместо этого он выпивает его, хмурясь, пока Рон говорит: — Смит, да брось, если ты собираешься доставать его этим, тебе лучше уйти. Я долго этого не вынесу. — Чего именно? — раздается голос Гермионы, которая возвращается к столу, словно из ниоткуда. Её «очки для социального общения» сидят высоко на раскрасневшихся щеках, а несколько кудряшек выбились из сложной прически с лентами, но она расцветает, повернувшись к дверному проему. — О, Джек здесь! Чудесно! — Это кто сказал? — ворчит Гарри, и Гермиона просто закатывает глаза. — Повзрослей, Гарри. Это мелочное соперничество уже просто смехотворно. Вы даже больше не в одной сфере Целительства, и ты вполне успешен сам по себе. Перерасти это уже. Всё это правда и очень разумно, конечно, как и всегда у Гермионы. Менее разумным является тот факт, что Гермиона машет Камфору, приглашая подойти, что заставляет Гарри поспешно допить остатки вина и вскочить. — В туалет, — бросает он, и Гермиона закатывает глаза так сильно, что он гадает, не сведет ли их судорогой. Проблема, как понимает Гарри, сбегая и игнорируя смешки, преследующие его, в том, что Гермиона права. Больше нет веских причин не любить Камфора. Прошли годы с тех пор, как он обошел Гарри в борьбе за место Целителя в Ордене, и Гарри на самом деле не так уж и хотел в этот дурацкий Орден; ему в основном было просто любопытно. Это звучало интригующе для более молодого Гарри, только начинающего свой путь в Целительстве и пытающегося решить, куда двигаться дальше. Совершенно неизвестная область магии, такая как путешествия во времени, казалась забавной. Но всё сложилось иначе, и это к лучшему, потому что Гарри в конце концов нашел своё призвание в Целительстве. Он любит работать с детьми, и он накопил обширный опыт в области темных проклятий, нацеленных именно на детей, чем искренне гордится. Его новая практика в Косом переулке стала идеальным шагом; его юным пациентам больше не нужно проходить через травмирующие визиты в больницу, чтобы получить лечение от и без того травмирующих проблем со здоровьем. Гарри вполне доволен тем, как сложилась его карьера, и он знает, что делает важную работу. Но это не мешает ему иногда задаваться вопросом: а что было бы, если бы его выбрали в Орден, если бы он пошел другим путем — тем, который не был перекрыт этим самодовольным придурком Джеком Камфором. Он размышляет об этом, найдя симпатичную тихую колонну, чтобы прислониться к ней и сердито смотреть на оставленный столик, где Камфор, Рон и Гермиона болтают как старые друзья. Слишком поздно Гарри понимает, что кого-то не хватает, а затем слышит: — Это не туалет, Поттер. Пожалуйста, не мочись на пол. — Зачем ты пошел за мной? — стонет Гарри, откидывая голову назад, пока Смит приваливается рядом, морщась, когда одно из крыльев на его шлеме задевает колонну. — Честно говоря, я тоже не особо хочу иметь дело с Джеком сегодня вечером, — говорит Смит. — Он не самый большой мой фанат в последнее время. — А чей он фанат? — Тебе я понравился разок-другой. — Один раз. Один раз! И «понравился» — это, честно говоря, слишком щедрое слово, — говорит Гарри. Он в основном помнит эту встречу как нечто небрежное; самый позитивный эпитет, который он может подобрать, — это «быстро», что, безусловно, немного удручает. Прежде всего, он просто помнит, что оно того не стоило. Смит пропускает это мимо ушей совершенно неудовлетворительным образом, что действительно ставит жирную точку на всём этом. Для Гарри их необдуманная интрижка — это неловкая неприятность в череде похожих интрижек, которым он предавался на протяжении лет; некоторые были настолько глупыми, что он считает чудом то, что между ними ему вообще удавалось выстраивать какие-то отношения. Для Смита же это просто ещё одна стрела в колчане, чтобы донимать Гарри, — занятие, которому он посвятил себя со времен Хогвартса. — Как скажешь, Поттер, — только и говорит Смит, и Гарри фыркает. — Я бы спросил, что ты сделал, чтобы разозлить Камфора, но уверен, что тебе было достаточно просто существовать. — Вообще-то, — говорит Смит, широко ухмыляясь, будто он в восторге от того, что Гарри поднял эту тему. — Дело немного в другом. Видишь ли, я всё ещё регулярно общаюсь с Драко, а Джек определенно нет. Гарри сжимает кулаки в складках своей дурацкой тоги, ненавидя вспышку мгновенного и абсолютного понимания точки зрения Камфора. — Значит, ты разговариваешь с ним? — не может не спросить он. Если бы Рон был достаточно близко, чтобы услышать, в Гарри уже летел бы виноград. — Ты даже видел его? Когда Смит просто кивает, выглядя как очень довольный, очень самодовольный кот, Гарри скрипит зубами, но всё же позволяет вопросу: «Ты знаешь, что с ним происходит?» сорваться с языка, прежде чем успевает себя остановить. Смит даже не колеблется; он просто мгновенно становится ещё более самодовольным. — Знаю, да. Гарри ждет, гордясь собой за выдержку. Гордость тает, когда Смит больше ничего не говорит, лишь сохраняя это ужасное, самодовольное выражение лица. Это почти больно, когда Гарри наконец спрашивает: — Ну и что происходит? Если ухмылка Смита станет хоть немного шире, его лицо треснет пополам по горизонтали. — Почему бы тебе не спросить у него? — говорит он с кивком, и голова Гарри поворачивается к двери так быстро, что шею снова сводит. Впрочем, на этот раз Гарри почти не чувствует боли, потому что в дверях праздничного зала стоит Драко Малфой. Он не единственный, кто замечает это сразу; вечеринка резко затихает на долгое, подвешенное мгновение, когда он появляется. Гарри гадает, все ли остальные так же ошеломлены, как он, чувствуют ли они, как знакомый вихрь противоречивых эмоций поглощает их быстро и целиком. Он гадает, чувствуют ли все себя так, когда смотрят на Драко Малфоя; вероятно, нет, заключает он довольно безнадежно. Может быть, они чувствуют то же возбуждение; кажется, оно висит в воздухе вокруг, заряжая пространство даже в этой тишине. Но уж точно не эту нервозность, из-за которой язык внезапно кажется слишком большим для рта, а слова — слишком большими для мозга. И, вероятно, они не пялятся так, как он — ну, некоторые пялятся, вспоминает Гарри с легкой вспышкой презрения, хотя он слишком потрясен, чтобы злобно посмотреть на Камфора, как собирался. Гарри ловит себя на том, что застыл, впитывая каждую знакомую деталь Драко, а также некоторые новые. Он одет так же, как многие его коллеги, но на нем это не выглядит костюмом: он выглядит так, словно каждое утро встает с постели и одевается как древний римлянин, словно каждая деталь ансамбля была сделана специально для него. — Закрой рот, Поттер, — ехидно бормочет Смит. Гарри не слушает. Белая туника Драко короткая, спадает мягкими, струящимися складками выше колен. Тяжелые золотые шнуры плотно прилегают к его талии и груди, кисточки свисают там, где должен быть пояс. Поверх туники наброшена тяжелая алая тога, приколотая к груди тем, что выглядит как фибула из чистого золота с чеканным изображением лебедя. Золотой венец обхватывает его затылок, утопая в растрепанных волосах концами у висков. Золото тонкое и яркое, отлитое в форме трав, листьев и колосьев пшеницы, и когда свет свечей падает на него, блеск согревает цвет его волос, пока не начинает казаться, что прямо над его головой взошло солнце. — Он такой ебаный придурок, — снова раздается голос Смита, но когда Гарри наконец удается оторвать взгляд и посмотреть на него — не обращая внимания на то, что его собственный рот всё ещё открыт, — он видит, что Смит тоже пялится, и лицо его светится неподдельным, неоспоримым удовольствием. — Алый, черт возьми... и он воздает почести Аполлону, заноза такая. Джек просто обосрется. Это неприятное и глубоко нежелательное напоминание о том, что здесь есть другие люди, много других людей. И когда эти другие люди наконец нарушают тишину, по комнате прокатывается громкий, энергичный гул — все начинают вставать и выкрикивать приветствия, и раздается чудесный рокот голосов: «Драко! Драко здесь!» — Гарри обнаруживает, что снова застыл, глядя на него. Одно из главных чувств, захлестывающих его — а их действительно много, в некоторых он никогда не признается, а некоторые не может отрицать, — это просто... облегчение. Он уже какое-то время был уверен, что у Драко что-то пошло не так, что он во что-то впутался, а может, и замышляет что-то. Это не вызывало того гнева, что раньше, скорее беспокойство — перемена, которой он гордится, помня, как реагировал на такое его шестнадцатилетнее «я». Гарри больше не ребенок, как и Драко, и ему нравится, что его чувства к нему изменились, что даже если тот действительно что-то замышляет, единственное, чего Гарри по-настоящему хочет сейчас, — это помочь. Но Драко совсем не похож на себя времен шестого курса, и не только потому, что тоже повзрослел. Кажется, на нем нет никаких видимых следов его затворничества — никаких темных кругов под глазами, они не покрасневшие и не бегают нервно. Он не чрезмерно бледен и не пугающе худ; его кожа как будто светится здоровьем, и, если уж на то пошло, он даже немного поправился, набрал плотности и округлостей, о которых туника не оставляет никакого простора для воображения и которых не было в последний раз, когда Гарри видел его до отставки. Он выглядит хорошо, думает Гарри, и это признание наконец заставляет его закрыть рот, тряхнуть головой и вернуться в реальность. — Ну, — говорит Гарри, прочищая горло. — Он выглядит нормально. Это хорошо. Смит фыркает. — Ты совершенно жалок, ты в курсе? Никакой скрытности. — В чем именно я должен быть скрытным? — В палатке в твоей тоге, возможно? Нахмурившись, Гарри смотрит вниз, а затем хмурится ещё сильнее от того факта, что Смит заставил его посмотреть — он не чертов подросток, у него не встает спонтанно на публике; по крайней мере, не часто. Несмотря на то, что некоторые из его более осуждающих друзей могут сказать о его сексуальных эскападах, у него есть кое-какой самоконтроль. Тот факт, что он не пересек комнату и не набросился на Драко со своими многочисленными жгучими вопросами вместе со всеми остальными, служит тому неплохим доказательством. Драко движется по залу в окружении толпы, улыбаясь и принимая похлопывания по спине, рукопожатия и объятия. Действительно кажется, будто вечеринка началась по-настоящему только сейчас, словно она ждала этого момента. — Ты собираешься стоять здесь и пялиться на него всю ночь? — спрашивает Смит. Гарри фыркает, потому что, конечно же, нет, но при этом призывает Акцио ещё один бокал вина, потому что да, оно ему определенно понадобится, если он собирается успешно выяснить, в чем именно дело у Драко и как именно Гарри может ему помочь, нравится это тому или нет. Смит, однако, бьет по бокалу, выплескивая капли вина. — Эй! — Почему бы тебе не попробовать хоть раз не вести себя рядом с ним как пьяный шут? — Почему бы тебе не попробовать не лезть не в свое дело? — А, но помни — Драко и есть мое дело, — говорит Смит, и Гарри снова взвешивает плюсы вина в лицо Смита против вина в собственный рот. — Но он ведь не совсем твое, не так ли? — Конечно, мое, мы... — Гарри осекается, потому что ему никогда не удавалось подобрать правильное слово. Друзья — не то; знакомые — звучит слишком отстраненно. Он также не думает, что они враги, даже если они склонны ссориться почти каждый раз, оказываясь в одной комнате. Это не ощущается так, как когда они были врагами. И они не были в одной комнате месяцами, почти год. Гарри не скучал бы так сильно по врагу. — Он просто мое, — заканчивает Гарри, потому что это кажется наиболее правдивым, даже если в этом не больше всего смысла. — Ты такой же придурок, как и он, — говорит Смит. Однако он снова улыбается, достаточно самодовольно, чтобы Гарри поспешил проследить за его взглядом. — Но знаешь, кто не придурок? Джек. — Черт возьми, — выдыхает Гарри, когда медленное продвижение Драко сквозь толпу прерывается Камфором, который вклинивается перед ним, преграждая путь. Толпа расступается перед ним, ну конечно же, и Гарри сжимает свой бокал так сильно, что тот дрожит в руке, снова расплескивая вино. Он решительно ставит его на ближайший стол и вытирает руку о тогу. — Так. Я собираюсь... — Конечно, собираешься, — говорит Смит и следует за Гарри, как особо надоедливая оса. В каком-то смысле Гарри ценит Камфора. Где-то на пути становления Целителем первый инстинкт Гарри изменился — он всегда сначала хочет помочь, прежде чем драться. Он думает, что это больше всего сформировало его взрослую жизнь: решение пойти в Целители вместо того, чтобы стать Аврором, чувства, которые привели к тому, что Малфой стал для него Драко, его эмоциональное и психическое благополучие после того, как его растили ребенком, предназначенным для смерти на войне. Гарри поможет кому угодно, чтобы уберечь их от того, через что прошел он сам. Он никогда не позволит принести в жертву другого ребенка ради магии, пока это в его силах. Камфор — Целитель без всего этого багажа. Он Целитель, потому что его отец был им до него, и дед, и прадед, и так далее. У него простой, легкий взгляд на вещи, но более того — может быть, именно поэтому — он всегда готов к драке, и он один из немногих людей, к кому у Гарри всё ещё есть этот боевой инстинкт. Это захватывающе, в каком-то роде — Гарри доволен многим в своей жизни. Он любит свою работу, друзей, семью; он даже не совсем недоволен своей личной жизнью, даже если она более запутанная и немного более неловкая, чем он мог себе представить. Но в ней всё ещё не хватает довольно важной части, чего-то — или кого-то, — за кем он гнался, в чем никогда не мог себе до конца признаться, но знал в глубине души: если бы у него когда-нибудь был шанс, если бы обстоятельства сложились правильно, если бы, может быть, он смог перестать выставлять себя полным идиотом хоть раз, ну, может быть, это могло бы быть идеально. Может быть, все его чувства к Драко обрели бы смысл. И Джек Камфор стоит у него на пути. Эта толпа не расступается перед Гарри; он полагает, что многие из них видели других, более впечатляющих Избранных из разных вариантов прошлого и будущего. Он пробивает себе путь локтями, пока Смит фыркает и бросает: «Извини, Челс, у человека миссия» и прочие отговорки, на которые у Гарри нет времени. Периферийным зрением он видит встревоженное лицо Гермионы, которая тащит к нему Рона, но он в основном игнорирует и это, пока не оказывается так близко к Драко, насколько может, не сбив при этом с ног Камфора. Он обдумывает этот вариант с минуту. Но тут Драко встречает его взгляд; его глаза расширяются, и он фактически делает полный шаг назад, натыкаясь на нескольких членов Общества позади себя. — Смотрите-ка, кто здесь, Драко, — выкрикивает Смит, и в его голосе звучит что-то самодовольное и знающее. — Это Гарри Поттер. Ты ведь помнишь его, верно? — Действительно, не нужно меня объявлять, Смит, — говорит Гарри, пока глаза Драко, всё ещё широко раскрытые, мечутся между ними двумя. — Привет, Малфой, — добавляет он быстро, и его рот осторожно, намеренно формирует имя, которое он использует только ему в лицо. — Поттер, — говорит Драко после долгой паузы, кивая. Он делает то, что кажется успокаивающим вдохом, а затем немного щурит глаза на Смита. — И Захария, конечно. Разве Поттер не слишком молод для тебя? Смит застывает позади Гарри — и почему он стоит так близко? Гарри дергает локтем назад ещё раз, для верности, врезаясь в него достаточно сильно, чтобы вызвать тихое «уф». В его голосе слышится явное недовольство, когда Смит отвечает: — Интересно, что ты поднимаешь тему молодости Поттера... — Захария, — цедит Драко сквозь зубы. — Не испытывай судьбу снова. Что ты делаешь? — Я просто... — Драко, — внезапно вмешивается Камфор, бросая презрительные взгляды на 360 градусов вокруг, и снова останавливаясь на Драко, так что Гарри оказывается лицом к лицу с его затылком. — Можем мы найти более уединенное место для разговора? Я просил тебя о встрече уже довольно давно, и теперь, когда ты здесь... — Теперь, когда я здесь, я буду присутствовать на вечеринке, — говорит Драко, оглядывая собравшуюся группу; его глаза лишь на долю секунды снова быстро скользят по Гарри, и Гарри почти хочется устроить сцену из-за этого. Похоже, Камфор сделает это первым, он практически вибрирует от разочарования. — Что означает, что я возьму немного еды, возможно, немного вина, поздороваюсь с людьми — привет, Грейнджер и Уизли; не волнуйтесь, я не задержусь здесь, кажется, я вижу... — Драко! — зовет другой голос, и Гарри поворачивается, чтобы увидеть Блейза Забини, машущего им, к несчастью, стоящего рядом с Джинни. — ...моего друга, — заканчивает Драко со вздохом, и теперь настает его очередь проталкиваться сквозь людей, демонстративно вырывая руку из хватки Камфора, когда тот пытается его удержать, игнорируя Гарри, который снова обретает дар речи и говорит: «Эй, Малфой, подожди...» — Зак, пошли, — всё, что говорит Драко, нетерпеливо и резко. Сияя, глядя на Гарри, Смит следует за Драко через толпу к Блейзу и Джинни. — Во имя Сатурна, — вздыхает Камфор, не выдержав. — Это просто смешно. Восемь месяцев почти полного отсутствия контактов, и ты умудряешься прогнать его за считанные минуты, Поттер. — Я? — переспрашивает Гарри, оскорбившись в ту же секунду и наслаждаясь этим. — Это ты практически набросился на него, как только он вошел! Я просто пытался поздороваться! — Да, полагаю, ты ещё не настолько глубоко в своем кубке, чтобы не суметь хотя бы это, но, похоже, ты на верном пути, — говорит Камфор, явно косясь на винные пятна на тоге, которая, как думал Гарри, и так выглядела не очень. — Думаю, у нас у всех много вопросов к Драко, — говорит Гермиона, не совсем скрывая недовольное личико, которое она всегда делает, когда ей удается использовать его имя. Рядом с ней Рон фыркает и бормочет что-то о том, чтобы она говорила за себя. — Я не уверена, что сейчас время и место... — Гермиона, я тебя обожаю, но ты буквально подкараулила Абрамса, когда он выходил из туалета, — говорит Камфор, надевая на лицо очень нежную, очень располагающую к удару улыбку, глядя на неё. — Я бы сказал, что уже немного поздно устанавливать здесь границы. — Это другое, — настаивает Гермиона, слегка краснея. — Это было в профессиональных целях. — А ты действительно хочешь сказать мне, что тебя волнует исчезновение Драко на личном уровне? — спрашивает Камфор, приподняв одну аккуратную бровь. Гермиона захлопывает рот, готовая выдать очередное колкое замечание. — Ну, меня волнует, — фыркает Гарри. Камфор поворачивается к Гарри, и вся нежность мгновенно исчезает с его лица. — Не так, как меня, — говорит он, и его голос слегка ломается на последнем слове. Гарри приходится отвести взгляд, чувствуя явный дискомфорт; всегда немного неловко сталкиваться с доказательствами реальных, длительных взрослых отношений, против которых он болел годами, надеясь на их конец только ради того, чтобы у Гарри появился шанс на... на что бы он там ни надеялся с Драко. Шанс, на который у него так и не хватило смелости или средств, даже когда Камфор и Драко расстались. — Ну, по крайней мере, немного так, как тебя, — говорит Рон, и Гарри громко стонет. — Что! Да ладно тебе, друг, ты плохо притворяешься, если всё ещё делаешь вид, что... — Я думаю, независимо от причин, мы все обеспокоены за М... Драко, — громко говорит Гермиона, ловко вклиниваясь между Гарри и Камфором, который смотрит на Гарри с некоторым ужасом. — Хорошо видеть его в обществе, и я бы с удовольствием узнала больше о том, что побудило его уйти в отставку. В конце концов, в Ордене так много всего нерегулируемого; мы в Министерстве разработали протоколы для предотвращения... На этом Гермиона теряет внимание Гарри; вероятно, и Рона тоже, судя по тому, как его глаза начинают стекленеть. Только у Камфора хватает манер продолжать делать вид, что он слушает её, кивая через осторожные интервалы, хотя он продолжает поглядывать туда, куда ушел Драко. Гарри следует его примеру, наблюдая, как Драко вступает в довольно жаркую дискуссию с Блейзом, а Смит ухмыляется между ними. Они явно спорят, хотя Блейз — единственный знакомый Гарри человек, который может блаженно улыбаться во время ссоры. — Пойду поздороваюсь с Джинни, — бормочет Гарри, и хотя Камфор издает явный звук протеста и делает незаконченное движение, будто хочет последовать за ним, Гермиона остается стоять перед ним; благослови её Мерлин. Гарри снова решительно направляется вперед, теперь ему гораздо легче, так как толпа вокруг Драко в основном рассеялась. Многие всё ещё пялятся на Драко, и Гарри вспоминает одну из главных причин, по которой он вообще посещает эти вечеринки: хоть раз он не тот, на кого все пялятся. Это довольно приятно, на самом деле. Репортеры, присутствующие здесь, редко даже просят его о комментариях. Он чувствует себя совершенно обычным в этой комнате и позволяет этой мысли успокоить нервы, приближаясь к другой главной причине, по которой он посещает эти вечеринки, даже если самого виновника торжества не было здесь годами. — Привет, Джинни, — говорит Гарри, притягивая её в быстрые объятия, когда подходит ближе. Она закатывает глаза, отстраняясь, а затем кивает головой в сторону Драко и Блейза. — Ты здесь ради шоу? Они спорят кодом; я ни черта не понимаю, о чем они говорят. — А я понимаю, — нараспев произносит Смит. Джинни игнорирует его, как обычно; у неё нет терпения на Захарию Смита. — О, отлично, — внезапно восклицает Блейз, обращая свою широкую улыбку на Гарри. Его тога темно-кобальтовая, длинная и объемная, как у Драко, но на его высокой фигуре каким-то образом выглядит непринужденно стильно. Блейз всегда заставляет Гарри чувствовать себя ребенком, играющим в переодевания, что бы на нем ни было надето; он думает, что пижама Блейза для субботнего утра посрамила бы лучшие парадные мантии Гарри. — Ты здесь, Поттер, превосходно. Я как раз собирался тащить Драко обратно к тебе, но ты сэкономил мне путь, и я вижу, что Гермиона — просто душка и держит Целителя Джека подальше от нас. — Блейз, — тяжело вздыхает Драко. Кто-то дал ему кубок с вином, но он держит его деликатно кончиками пальцев, словно не уверен, что с ним делать. Гарри обдумывает мудрость того, чтобы выхватить кубок из его хватки, сделать большой глоток и сказать: «Спасибо, Малфой». Год назад это было бы безотказным началом вечера в пабе. Он воздерживается только потому, что выпил еще недостаточно вина, чтобы это показалось хорошей идеей. — Кажется, я вижу прелестную Нитью — Джин, пойдем поздороваемся, — говорит Блейз беззаботно, хватая Джинни за руку. — Полагаю, тебе лучше пойти с нами, Захария. — Неужели обязательно? — тянет Смит, но краснеет, когда Блейз хватает и его руку тоже, дергая, чтобы тот встал с другой стороны. — Я знаю, что вы делаете! — кричит Драко, когда троица удаляется, игнорируя его, а затем вздыхает и смотрит на Гарри. — Ты не мог пойти с ними? — Я не знаю Нитью, — говорит Гарри, пожимая плечами. — Ты почти наверняка встречал её в пабе, Поттер. — Не припоминаю. Скажи-ка, Малфой, как ты поживал? — Гарри гордится тем, насколько естественно это прозвучало. Он небрежно прислоняется к ближайшему столу и берет горсть орешков, поднося кулак ко рту. — Не ешь это, — говорит Драко, и Гарри замирает. — Почему нет? — Там кешью... неважно, — быстро говорит Драко, сильно краснея и поднося кубок с вином ко рту. Он давится тем, что кажется отчаянным, взволнованным глотком, пока Гарри смотрит на него, а затем переводит взгляд на орехи в своей руке. — Откуда ты знаешь, что я не люблю кешью? — Никто не любит кешью, — говорит Драко всё так же быстро. Он облизывает губы, влажные от вина. — Это варварский орех, адский, совершенно неподобающий — я даже не уверен, зачем они существуют. Гарри смотрит на провинившиеся кешью, затем снова на Драко. — Ну, они не так уж плохи. — Они ужасны. — Луна делает из них молоко, кажется. Говорит, что ей нравится больше, чем коровье, но не больше, чем молоко лунного тельца. Лицо Драко полностью смягчается, а затем он выглядит просто немного грустным, глядя в свой кубок. — Как Луна? — спрашивает он. — Она в порядке, — говорит Гарри, аккуратно выуживая кешью из горсти орехов и перекладывая их в другую ладонь, теперь не зная, что с ними делать. — Они с Ледой в Швеции, кажется, охотятся за историей о... — ...Морщерогих кизляках, — заканчивает Драко с легким вздохом. — Она всё ещё пишет мне, хотя я не могу... ну, у меня нет ничего и вполовину такого интересного, чтобы написать в ответ. — Почему-то мне в это трудно поверить, — говорит Гарри. После некоторых раздумий он засовывает кешью в карман и чувствует, как лицо горит, понимая, что Драко пялится на этот карман с чрезвычайно незнакомым выражением лица; это нечто среднее между нежностью и отчаянием. — Пенсия довольно скучна, — говорит наконец Драко, пожимая плечами и качая головой, довольно демонстративно отводя взгляд от кармана с кешью. — У меня есть часы, конечно, и управление поместьем, но ничто из этого не особо впечатлит кого-то вроде Луны. — Если это так скучно, зачем ты это сделал? — спрашивает Гарри, прежде чем успевает взвесить все «за» и «против», прежде чем успевает подумать о том, что это самые длинные фразы, которые он слышал от Драко за буквально месяцы, и, возможно, ему следовало бы быть осторожнее, чтобы не спугнуть его слишком рано. Он проглатывает нервозность вместе с горстью орехов без кешью, осторожно хрустя ими. Драко одаривает его раздраженным, тяжелым взглядом, поджав губы в недовольную линию. — Не думаю, что это тебя касается. — Ну, я всё равно беспокоюсь, — фыркает Гарри. И пока выражение лица Драко сменяется на нечто более ошарашенное, он спешит добавить: — В смысле, все беспокоятся. Даже Гермиона. — Она просто терпеть не может чего-то не знать; это не настоящая тревога обо мне. Не то чтобы для беспокойства обо мне вообще были причины — я в полном порядке. Скука — это приятно после той карьеры, что у меня была. Возможно, это самое неубедительное из всего, что Гарри от него слышал, особенно в сочетании с тем, как тоскливо Драко смотрит сейчас на вечеринку: на всех этих членов Общества в их маленьких кружках, обменивающихся историями о путешествиях во времени, развлекающих остальных рассказами о своих приключениях, кокетливо приоткрывая завесу тайны над секретами, словно невзначай. Гарри всё ещё этого не понимает; и не думает, что когда-нибудь поймет. Он считает, что это даже хорошо, что он так и не получил должность в Обществе, каким бы горьким ни казался отказ в то время. Но наблюдая за Драко, чьи глаза сияют так же ярко, как и печально, полные тоски, которую Гарри не обязан понимать, чтобы хотеть исправить... что ж, он понимает, что значит любить свою работу. И он знает о работе Драко и о том, насколько он был хорош в ней, достаточно, чтобы поражаться тому, что тот смог уйти. Драко не посещал Анну Перенну уже много лет, но почти всё, что Гарри знает о нем с тех пор, как они окончили школу, он узнал на этой вечеринке, слушая, как о нем говорят другие. — Что случилось? — спрашивает Гарри. Он даже не утруждает себя взвешиванием уместности вопроса; он просто обязан спросить. — Гермиона сказала, что ты вернулся с задания с опозданием и тут же уволился. Ты что-то увидел? С тобой что-то сделали? Драко на мгновение встречается с ним взглядом; в его глазах такая интенсивность, что Гарри едва не отшатывается. Трудно выдерживать этот взгляд, видеть, как Драко борется с удивительно ясными эмоциями: печаль, раскаяние и нежность — всё сразу. Это так неожиданно и немного сбивает с толку, но Гарри не смог бы отвести взгляд, даже если бы его заставили. — Ты правда не хочешь знать, что я видел, — тихо говорит Драко, слегка качая головой. Нет ничего проще в мире, чем оспорить это. — Знаешь, я... я очень, очень хочу, — говорит Гарри, с трудом сглатывая от того, насколько искренне он это имеет в виду. Драко смотрит на него достаточно долго, чтобы Гарри уверился: что-то изменилось. Он всё ещё не скрывает ни одной из этих эмоций, и Гарри чувствует себя немного везунчиком из-за этого. Он думает, что это может быть поворотным моментом, должно быть им, и размышляет об иронии того факта, что всё, что ему нужно было сделать спустя все эти годы, — это быть немного честным и воздержаться от алкоголя, чтобы наконец пробиться к нему. Но затем Драко снова вздыхает и качает головой. — Я не могу, — говорит он, морщась. — Я должен... слушай, пир скоро начнется... — Драко... то есть, Малфой... — начинает Гарри; разочарование сочится из каждого слова, бурлит в животе. — ...и мне нужно поговорить с другими людьми, может быть, попозировать для фото — в конце концов, я здесь только для того, чтобы... ладно, это не важно, но я даже не могу остаться надолго, мне нужно вернуться к... — Драко обрывает себя, выглядя раздосадованным собой, а затем одаривает Гарри неловкой улыбкой. — Было на удивление не ужасно поговорить с тобой, Поттер. Разлука, видимо, и правда укрепляет чувства. — Чушь собачья, — говорит Гарри, встревоженный всем тем, что Драко не сказал, тем, на что намекнул. Мысль о том, что это его единственный шанс, кажется нервирующей и пугающе правдивой, и он чувствует отчаяние, преграждая путь туда, куда Драко собирается шагнуть, чтобы добраться до центрального стола. — Не уходи, Драко. — Я просто иду... — Не надо, — повторяет Гарри низким и твердым голосом и берет руку Драко в свою, заставляя того вздрогнуть. — Поттер, что ты делаешь? Отпусти меня. — Только если ты останешься. Что бы там ни происходило... — ...это не твое дело! — голос Драко взлетает вверх от тревоги. — Ты можешь повторять это сколько угодно, но от этого я не стану меньше беспокоиться. Что бы это ни было, я уверен, я могу... Прежде чем Гарри успевает предложить помощь, или выслушать, или поцеловать его, или придумать, как он планировал закончить это предложение, барабаны снова вступают, громко и близко, и вместе с ними начинаются танцы. Раздается приветственный крик, и несколько человек налетают на них, смеясь и пытаясь втянуть их в танец. — Нет, спасибо, — говорит Гарри, и его толкают ближе к Драко, который, запинаясь, выкрикивает те же протесты, едва слышимые за барабанами. Барабанщик действительно очень близко, его руки с силой бьют по каждому барабану в легком, простом ритме, но это достаточно громко, чтобы у Гарри заболели уши, и Драко тоже морщится. — Эй, можешь отойти немного назад? — кричит Гарри, но барабанщик игнорирует его, прижимаясь к Драко, и именно в этот момент Гарри замечает, что тот смотрит на Драко пристально, неотрывно, всё его внимание сосредоточено на нем, а не на инструментах. Знакомый — хоть и редко используемый в наши дни — инстинкт поднимает волосы на затылке дыбом, и Гарри выхватывает палочку из кармана в вихре летящих орехов кешью. — Отойди! — кричит он в унисон с Драко, всё ещё прижатым к нему с обеих сторон. Барабанщик не реагирует ни на одного из них, просто продолжая отбивать свой настойчивый ритм и пялиться, пока не ударяет кулаком по барабанам в последний раз, а затем останавливается. Сглаз уже готов сорваться с губ Гарри, когда весь свет гаснет под хор вздохов и возгласов. Драко дергается рядом с ним, затем кричит: «Нет!» в темноте. А потом Гарри больше не чувствует его, несмотря на то что размахивает руками, пытаясь снова схватить его, задевая других людей и не извиняясь, пока паника нарастает. Когда свет снова зажигается, зрение Гарри подтверждает то, что он почувствовал: барабанщик исчез, как и Драко.